Кумир.

2016 год. Воздух в комнате был густым, спёртым, наполненным ароматами далёкого лета — пылью раскалённого за день асфальта, сладковатым запахом цветущих эвкалиптов за окном и едким, горьковатым духом остывшего в кружке кофе. Последний глоток Оскар сделал, кажется, час назад, но времени словно не существовало. За стеклом давно разлилась густая, бархатная темнота австралийской ночи, нарушаемая лишь одиноким жёлтым пятном уличного фонаря, отбрасывающего длинные, искажённые тени от ветвей старого фикуса во дворе. Но пятнадцатилетний Пиастри, сгорбившийся перед монитором, не замечал ни ночи за окном, ни лёгкой дрожи в уставших мышцах спины, ни тиканья часов на стене. Его вселенная сейчас сжималась до размеров двадцатидюймового жидкокристаллического экрана, который мерцал в полумраке, отбрасывая синеватые, призрачные блики на его сосредоточенное, слишком взрослое для своих лет лицо. На экране — пиксельная, слегка подтормаживающая запись квалификации британской Формулы 3 с гоночного уик-энда в Сильверстоуне. Комментатор тараторил быстро, с диалектом и еще используя какие-то «британские» термины, но австралиец уже давно научился понимать суть, не вникая в слова. Его взгляд, острый и цепкий, как у ястреба, был прикован к одному-единственному болиду, раскрашенному в цвета «Carlin». К машине под номером 31. К Ландо Норрису. Пальцы Оскара, длинные и тонкие привычно и почти машинально затанцевали по клавиатуре дешёвой, поцарапанной клавиатуры. Пауза. Прокрутка на два кадра назад. Увеличить масштаб до 150%. Сохранить как «Lando_Qualy_Silverstone_2016_frame114». Он не делал скриншотов телеметрии или гоночных траекторий — этим он занимался в другой, открытой папке, подписанной «Анализ», для себя, для учёбы, для будущего, которое он выстраивал по кирпичику. А вот другая папка, зашифрованная и надёжно спрятанная за паролем «Silverstone2016» — дата первой победы Норриса в Ф3, — была иной. Она не имела ничего общего с профессиональным ростом. Она была его сокровищницей. Его кунсткамерой. Его самым большим и постыдным секретом. Он открыл её. Десятки вложенных папок, рассортированных с педантичной точностью: «2015 — Картинг & F4», «2016 — British F3», «Интервью», «Паддок», «Личное». Внутри — сотни, тысячи файлов. Фотографии, гифки, короткие, вырезанные из длинных трансляций видеофрагменты, длящиеся от нескольких секунд до минуты. Британец, беззаботно смеющийся в объектив камеры в паддоке, с гитарой в руках, пальцы его лежат на струнах небрежно, будто он родился с этим инструментом. Ландо, закутанный в гоночный комбинезон, снимающий шлем — его тёмные волосы слиплись от пота и шлемной пыли, на лице застыла смесь изнеможения и первобытного, дикого триумфа, глаза горят. Норрис, что-то живо и страстно объясняющий своему инженеру, жестикулируя, его брови сведены в строгую складку. Британец, просто смотрящий вдаль, за кадром, задумчивый и спокойный, его взгляд устремлён куда-то туда, куда Оскар не мог проникнуть. Его курсор завис над папкой «2016 — British F3», затем щёлкнул по подпапке «Раунд 2 — Silverstone». Он нашёл тот файл. Видео с послегоночной пресс-конференции. Ландо занял второе место, но выглядел он как победитель. Его только что обрызгали шампанским на подиуме, и теперь он, сияющий, с мокрыми от пены волосами, отвечал на вопросы. Камера крупно сняла его лицо. Он смеялся, запрокинув голову, закрыв глаза, а капли шампанского, смешанные с потом, стекали по его вискам и шее, оставляя влажные блестящие дорожки на коже. Вечернее солнце, пробивавшееся сквозь облака, освещало его профиль, делая его почти нереальным, сияющим, словно он был отлит из золота. Пиастри замер. Он не осознавал, что задержал дыхание. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением системного блока. Он увеличил изображение, пока на экране не остались только смеющиеся, чуть приоткрытые губы Норриса, его блестящие от шампанского ресницы и капля, застывшая на кончике его носа. В груди у него что-то сжалось — странное, тёплое и одновременно остро болезненное чувство, похожее на укол. Тоска, столь глубокая, что отзывалась физической болью под рёбрами. Глухое, всепоглощающее восхищение. И что-то ещё, безымянное, тёплое и пугающее, чего он не понимал, чего стыдился и боялся назвать даже в самых потаённых мыслях. — Он как солнце, — пронеслось в его голове, быстрая и ясная, как вспышка, мысль. — Яркий, громкий, невероятный, ослепительный. Притягивает всё, что находится рядом, дарит свет и тепло. А я… Он медленно, почти нехотя, перевёл взгляд на своё отражение в чёрном, пыльном экране второго, выключенного монитора. Усталое, бледное лицо с тёмными тенями под глазами, следы бессонных ночей, проведённых за симулятором, учебниками и вот этим — наблюдением. Растрёпанные волосы, которые он в задумчивости постоянно ерошил. Обыкновенное лицо среднестатистического подростка из далёкой Австралии. — А я — просто тень. Незначительная, бесцветная. Тень, которая прячется по ту сторону экрана, на другом конце Земли, и может лишь мечтать о том, чтобы однажды оказаться достаточно близко, чтобы хоть как-то согреться этим светом. Или… — Он сглотнул ком в горле. — Или сгореть. Австралиец с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони. Резкая боль вернула его к реальности. Это было глупо. Непрофессионально. Детская, жалкая инфантильность. Он — гонщик. Пусть пока только подающий надежды, но гонщик. Его путь лежал здесь, в реальном мире, а не в этом цифровом мавзолее. Собрав всю свою волю в кулак, он закрыл папку с паролем и открыл чистый документ. Он начал записывать в него наблюдения. Текст в документе был лаконичным, выверенным, без единой опечатки: «Норрис, поворот 9, Copse, позднее торможение, агрессивный выход на газе. Потеря 0.05 на апексе, но выигрыш 0.1 на прямой». Это делал будущий профессионал. Это делал холодный, расчётливый аналитик, изучающий сильнейшего соперника. Но когда Оскар закончил и откинулся на спинку стула, его взгляд снова невольно скользнул к иконке зашифрованной папки. Его палец, будто против его воли, снова потянулся к мышке. Двойной щелчок. Он снова открыл то самое видео. Снова увидел залитого солнцем и шампанским, смеющегося британца. И снова, почти машинально, сохранил этот кадр в папку «Личное». Просто так. На память. Как талисман. Как доказательство того, что где-то там существует иная, яркая, полная скорости и триумфа жизнь. Его одержимость не ограничивалась сохранением файлов. Она пронизывала всё его существование. Он вёл отдельный дневник, куда записывал не гоночные данные, а личные наблюдения, собранные с миру по нитке. 12.03.2016: Сегодня в instagram stories у Макса мелькнул Ландо. Он сидел в кафе, пил капучино. Две ложки сахара. На подоконнике за его спиной — кактус в синем горшке. 05.05.2016: Повторял его траекторию из Сильверстоуна на симуляторе. 47 попыток. Последняя — почти идеально. Чувствовал… приближение. 18.06.2016: Купил такую же толстовку, как у него на фото из прошлого года. Надел. Сижу в ней. Глупо. Но кажется, что пахнет не новой одеждой, а дымом и бензином паддока. Он изучал его не как спортсмена, а как сложный, многослойный текст, который нужно расшифровать. Оскар знал, что Норрис, когда нервничает, теребит мочку левого уха. Что его любимое ругательство, которое он иногда ловил на беззвучных кадрах интервью, было bloody hell. Что он терпеть не мог оливки в пицце. Пиастри жил двойной жизнью. Днём — перспективный гонщик, целеустремлённый и амбициозный. Ночью — призрак, тень, питающаяся чужим светом с экрана компьютера. Он выстраивал свой мир вокруг Ландо Норриса, и этот мир был одновременно и тюрьмой, и единственным укрытием. Где-то вдалеке, на пустынной ночной улице, прозвучал протяжный гудок проезжающей машины. Звук был таким неожиданным в ночной тишине, что австралиец вздрогнул всем телом, словно пойманный на месте преступления. Он резко, почти с яростью, щёлкнул кнопкой выключения монитора. Комната погрузилась в кромешную, почти осязаемую темноту. Но образ — образ сияющего, смеющегося, залитого светом мальчика с другой планеты — продолжал гореть у него на сетчатке, яркий и недосягаемый, как полярная звезда в чёрном небе над спящим Мельбурном. Оскар с трудом поднялся со стула, его кости ныли от долгой неподвижности. Он повалился на кровать, не раздеваясь, и повернулся лицом к стене, чувствуя странную, сладкую и горькую одновременно тяжесть на душе — тяжесть тайны, восхищения и одиночества. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивый образ. Оскар и представить себе не мог, не мог даже в самых смелых фантазиях, что однажды эта тень, эта бледная копия человека, сможет не только приблизиться к своему ослепительному солнцу, но и коснуться его. И что это прикосновение, желанное и страшное, обожжёт его душу больнее, чем он мог себе вообразить в самые тревожные ночные кошмары.

***

Настоящее время. Паддок McLaren в Монце. Суббота, 2:30. Итальянское солнце палило немилосердно, превращая паддок в подобие раскалённой сковороды. Воздух колыхался над асфальтом, густой и тяжёлый, наполненный симфонией жаркого дня: рёв гоночных моторов на трассе сливался с гомоном толпы, свистками маршалов и назойливым жужжанием беспилотников в небе. Внутри гаража McLaren пахло иначе — запах был сложнее, почти стерильный: горячее моторное масло, раскалённые тормозные диски, свежая резина и сладковатый аромат дорогого охлаждающего спрея, которым техник обрабатывал шею пилота после выхода из машины. Оскар Пиастри, уже не тот подросток, что прятался в полумраке австралийской спальни, а полноправный пилот одной из самых титулованных команд Formula 1. Он стоял прислонившись к прохладному корпусу своего болида. Австралиец был в полной экипировке, шлем покоился на подставке рядом, и он делал вид, что смотрит на данные телеметрии на планшете. Но его взгляд, будто намагниченный, снова и снова упрямо возвращался к Ландо. Ландо Норрис, его напарник. Не пиксельный призрак с экрана, а живой человек всего в десяти шагах от него. Тот самый, чьи улыбки он коллекционировал, за чьи неудачи переживал острее собственных, чьи победы заставляли его сердце сжиматься от странной смеси восторга и щемящей боли. Сейчас британец, смеясь во весь рот, что-то оживлённо рассказывал своему старшему инженеру, Уиллу, размахивая руками. Солнцезащитные очки держались где-то на макушке, вписавшись в его взъерошенные волосы. Солнце играло в его потных, тёмных прядях, подсвечивая их, и австралиец с болезненной чёткостью вспомнил. сохранённое когда-то фото 2017 года — Ландо в Formule 3, с такими же сияющими на солнце волосами. — Кажется, мы где-то пересекались в паддоке в 2018? — небрежно, почти сквозь зуба, бросил Норрис, закончив разговор и поворачиваясь к Оскару. Он снял перчатку и провёл пальцами по влажному затылку, разминая мышцы шеи. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Пиастри без намёка на ту одержимость, что пожирала последнего изнутри. Удар был точным и беззвучным, но от этого не менее сокрушительным. Он пришёлся прямо в солнечное сплетение, вышибая воздух. 2018 год. Нюрбургринг. Моно-класс. Ландо, уже восходящая звезда F2, только что одержал эффектную победу в основной гонке. Австралиец, тогда лишь подающий надежды гонщик F3, сумевший вписать своё имя в топ-десятку, стоял за металлическим ограждением. Он наблюдал, как Норрис, сияющий, с размазанной по щеке грязью и полосами пота на комбинезоне, раздавал автографы. Одному из них — маленькому мальчику в оранжевой кепке McLaren — он улыбнулся особенно широко, и эта улыбка на мгновение была обращена в сторону Оскара. Тот застыл, чувствуя, как у него перехватывает дыхание не от восторга спортивного достижения, а от осознания физической, почти осязаемой близости. Он видел, как смеются его глаза, как двигаются мышцы на его шее, когда он поворачивал голову. Британец был реальным. — Вряд ли, — выдавил Пиастри, заставляя себя опустить взгляд на безупречно чистые, белые кроссовки, в которых он стоял. Его собственный голос прозвучал хрипло, чужеродно. Он сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Ты был… на другой орбите. Слишком высоко, чтобы заметить кого-то вроде меня. Ландо лишь хмыкнул, коротко, беззвучно, уже отворачиваясь, его внимание привлёк подъезжающий телевизионный скутер. — Бывает. Кажется, нас ждут у тревел-лофт. Для австралийца же эти два небрежных слова прозвучали как ещё один гвоздь, с глухим стуком вбитый в крышку его собственного психологического гроба. Он знал о Норрисе всё. Абсолютно всё, до абсурда. Он знал, что тот в гараже предпочитал пить только воду Voss или Fiji, и теперь, подходя к мини-холодильнику в командной зоне отдыха, его рука сама, без участия мозга, тянулась к знакомой стеклянной бутылке. Оскар замечал, как британец слегка поднимал бровь, увидев у него в руках ту же воду, но ничего не говорил. Пиастри знал, что Ландо, когда уставал или был чем-то раздражён, потирал переносицу большим и указательным пальцем, и теперь он ловил себя на том, что бессознательно повторял этот жест, сидя в одиночестве за симулятором, пытаясь решить сложную инженерную задачу. Он знал наизусть каждую его старую, ещё с времён F2, траекторию прохождения Eau Rouge или коварной Fairmont Hairpin в Монако и теперь, готовясь к квалификационной сессии, его руки на руле виртуального болида сами выписывали знакомые, чужие движения, словно его тело помнило и хранило мышечную память другого человека. — Я изучал его так долго, так фанатично, что теперь не знаю, где заканчивается он и начинаюсь я, — с холодным, пронизывающим до самых костей ужасом думал австралиец, глядя на их с Норрисом отражения в чёрном, отполированном до зеркального блеска корпусе монитора на стенде команды. Они стояли рядом, два пилота в идентичной оранжевой форме McLaren, два винтика в одной машине. Но Оскар видел лишь призрака — призрака того беззаботного мальчика с гитарой, призрака того самоуверенного гонщика из F2, призрака, который теперь ходил рядом с ним, дышал одним с ним воздухом, и чей настоящий, живой оригинал даже не подозревал, что внутри Пиастри живёт, дышит и страдает его точная, до мельчайших, постыдных деталей, копия. — Он стал моим стандартом. Моим ориентиром. Моим проклятием. Моей болезнью. И эта болезнь… она медленно, но верно съедает меня изнутри, оставляя после себя лишь пустую, дрожащую оболочку, которая лишь пытается ему подражать, не имея собственного содержания. Австралиец резко отвернулся от монитора, чувствуя приступ тошноты, и чуть не столкнулся с Норрисом нос к носу. Тот стоял прямо перед ним, протягивая ему ещё одну, только что открытую бутылку с той самой водой. — Держи, — голос британца был спокоен, но в его глазах Оскар прочитал лёгкую озабоченность. — Ты выглядишь… немного перегретым. Бледный. Пиастри механически взял бутылку. Их пальцы — его собственные, дрожащие, и пальцы Ландо, уверенные и сильные, — едва коснулись. Крошечный, почти мифический электрический разряд, слабый, но отчётливый, пробежал по его руке от кончиков пальцев до самого плеча. Он дёрнулся и отшатнулся так резко, будто его ударили током высокого напряжения, едва не уронив бутылку. — Эй, с тобой всё в порядке? — спросил Норрис, его брови поползли вверх, а в глазах застыло неподдельное, живое удивление. — Да. Да, конечно, — пробормотал австралиец, отворачиваясь и делая поспешный, большой глоток ледяной воды, которая показалась ему обжигающе горячей. — Просто… задумался. — Просто прикосновение. Обычное, бытовое прикосновение коллеги. Почему от этого у меня подкашиваются ноги и сердце колотится, как сумасшедшее? Почему это похоже на удар молнии? — думал Оскар. Он чувствовал, как трещины на его тщательно выстроенном фасаде профессионального спокойствия и холодной компетентности становятся всё шире, грозя обрушением. И с леденящим душу ужасом понимал, что однажды, и очень скоро, эта хрупкая, искусственная конструкция рухнет, похоронив его под тяжёлыми, безмолвными обломками его же собственной, многолетней, всепоглощающей одержимости.

***

Квалификация. Монца. Суббота, 4:10. Воздух на трассе Monza был не просто горячим — он был раскалённым, дрожащим маревом над асфальтом, наполненным рёвом, превращающимся в сплошной оглушительный гул. Двадцать двигателей выли на пределе, их звук врезался в кости, становился физическим давлением на грудную клетку. Оскар втиснулся в кокпит своего болида, и мир сузился до размеров карбоновой капсулы, треска радио в ушах и мелькающей мозаики зелёных цифр на дисплеях руля. Предпоследняя попытка в Q2. Ему был нужен быстрый круг. Нужно было пройти в топ-10. Всё было просто, как таблица умножения. Механики, чьи лица были напряжёнными масками, отскочили от машины, похлопав по корпусу на удачу. — Box, box, новый комплект, soft, — прозвучал в наушниках голос его гоночного инженера, ровный и лишённый эмоций. Пиастри коротко, отрывисто подтвердил: — Копирую, box. New soft. Его мозг, отточенный тысячами часов тренировок, работал как швейцарские часы: — Торможение в первом чикане, 100 метров… Lesmo corner, внешняя бровка, газ на выходе… Он чувствовал текстуру руля через тонкие перчатки, каждый нерв был натянут как струна. Австралиец выехал из пит-лейна, и его тут же ударила в лицо струя горячего воздуха. Новые, девственно-чёрные мягкие покрышки пожирали асфальт, скуля на прямых. Идеальный вес топлива. Чистая трасса перед ним. Это был его момент. Его шанс. И тогда он увидел его. В зеркалах заднего вида, в этих крошечных прямоугольниках, искажённых вибрацией. Оранжевый болид с номером 4. Ландо. Он шёл прямо за ним, на расстоянии менее секунды, призрачный охотник, тень из его прошлого. И его разум, предательский, выключился. Вместо чётких цифр телеметрии перед его внутренним взором всплыл образ. Не графики, не траектория. Живая, дышащая картинка. 2019 год. Ландо в F2, за рулём Carlin. Именно на этом участке, на выходе из Lesmo corner, он совершил тот самый, безумный, хрестоматийный теперь обгон, проехав по самой кромке внешней бровки с сантиметровым зазором, рискуя всем. Оскар помнил каждый кадр того видео, которое он пересматривал десятки, если не сотни раз, замирая от восторга и страха. Он помнил, как камера крупно сняла лицо Норриса под шлемом в тот момент — сжатые в тонкую полоску губы, суженные до щелочек глаза, абсолютная, животная концентрация. — Смотри… просто смотри, как он это делает… Это чистое безумие! — восторженный голос британского комментатора из того старого ролика наложился на реальный, оглушающий рёв его собственного мотора и свист ветра в кокпите. На долю секунды — вечность в мире Formula 1 — Пиастри замешкался. Не физически. Ментально. Его сознание раздвоилось. Одна его часть, гонщик, кричала: — Тормози! СЕЙЧАС! 50 метров до маркера! Апекс! Другая, одержимая, шептала на ухо сладким, ядовитым шёпотом: — А что, если я попробую так же? Смогу ли я? Он смог… Он всегда может… Я должен быть как он… Этот внутренний диалог занял микросекунды. Но их хватило. Его вход в поворот был на миллиметр позже, торможение на грамм слабее, движение руля — на градус неувереннее. Потеря сцепления была мгновенной и неумолимой, как закон физики. Задняя ось, прежде послушная, вдруг ожила, выскользнула из-под контроля, завиляла с непредсказуемой, ужасающей амплитудой. Жёлтые огни на панели руля замигали с сумасшедшей, обвиняющей частотой, заливая его поле зрения паникой. Оскар инстинктивно, с силой, способной сломать руль, бросил его в сторону заноса, пытаясь поймать, вернуть, исправить. Бесполезно. Машина, весом в семьсот с лишним килограммов, перестала слушаться. Резкий, грубый, унизительный удар о гравийную ловушку. Его тело дёрнулось вперед, ремни впились в плечи и ключицы с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. Оглушительная, давящая тишина, когда система заглушила мотор. Пыль, поднятая ударом, медленно, как в дурном сне, оседала на козырёк шлема, заволакивая мир грязно-белой пеленой. Он сидел в кокпите, сжимая руль так, что пальцы в перчатках белели, а суставы хрустели. Австралиец не слышал тревожных, учащающихся вопросов инженера в радио: — Оскар! Оскар, приём! Докладывай о состоянии! Он слышал только высокочастотный свист в ушах и собственное сердцебиение — громкое, неистовое, животное, полное всепоглощающего стыда. Оскар всё испортил. Снова. На ровном месте. Из-за него. Из-за этой чёртовой, ядовитой одержимости, которая теперь преследовала его не только в тишине отеля, но и здесь, на трассе, при скорости под триста, вырывая из-под ног почву из профессионализма и контроля. — Выходи, Оскар, с тобой всё в порядке? — голос главного инженера, Тома, наконец прорвался сквозь гул в ушах, жёсткий и лишённый обычной теплоты. — Цел, — хрипло, едва выдохнул он, с силой отпуская руль. Его руки дрожали с мелкой, неконтролируемой дрожью.

***

Пиастри шёл по паддоку, опустив голову, как преступник, избегая взглядов. Он чувствовал на себе тяжёлые, оценивающие взгляды механиков, чью работу он втоптал в гравий; инженеров, чьи расчёты он проигнорировал; журналистов, чьи камеры теперь жадно ловили его унижение. Провал. Позор. Он не прошел в Q3. Из-за глупейшей, детской, позорной ошибки. Ландо, закончивший квалификацию на почётной второй позиции, вышел из гаража, увидел его и направился к нему. На его лице было обычное, лёгкое, слегка уставшее выражение. Следы пота на висках, но в глазах — удовлетворение от хорошо сделанной работы. — Эй, не вешай нос, — сказал Норрис, пытаясь его подбодрить, похлопав по плечу. Его прикосновение было быстрым, товарищеским. — С кем не бывает. В гонке всё отыграе… Австралиец резко дёрнул плечом, сбрасывая его руку, как от удара током. — Не надо! — его голос прозвучал резко, почти истерично, сорвавшись на высокой ноте, заставив пару механиков у тележки с покрышками обернуться. — Не надо твоей снисходительности! Просто… не надо. Оставь меня. Он видел, как глаза британца округлились от чистого, неподдельного удивления, а затем в них мелькнула тень обиды и непонимания. Но Оскар уже развернулся и почти побежал прочь, в сторону своего личного трейлера, оставив Ландо в одиночестве посреди паддока с отвисшей челюстью.

***

Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком, отсекая внешний мир, его осуждение и его недоумение. Тишина. Глухая, давящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сдавленным дыханием самого австралийца. Он стоял посередине комнаты, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как мышцы спины и плеч задеревенели от напряжения. Адреналин всё ещё пылал в его крови, короткими, жгучими всплесками, смешиваясь с едким, тошнотворным стыдом, подступающим к самому горлу. Оскар с силой, со всей дури, швырнул свой шлем на кожанный диван. Тот отскочил с глухим стуком и покатился на пол. Потом, сдавленно рыча, словно загнанный зверь, он с размаху ударил кулаком по металлическому шкафчику с гоночной экипировкой. Глухой, костяной удар, острая, ясная боль, пронзила костяшки, но она была ничто, абсолютная ерунда, по сравнению с болью, разрывающей его изнутри, с чувством полного, тотального краха. — Я не гонщик, — стучало в его висках, бесконечным, проклятым мантрой, пока Пиастри, тяжело дыша, почти падая, опускался на пол, прислонившись спиной к холодному, безразличному металлу. Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы, как будто пытаясь физически сдержать, вдавить обратно в череп рвущиеся наружу демонов. — Я — всего лишь куратор. Смотритель. Архивариус. Я — хранитель музея одного-единственного человека. И этот человек… этот человек, даже не подозревая об этом, не желая того, уничтожает меня. Он украл мой разум, мои мысли, а теперь украл и мой результат, мою профессию, моё лицо. Слёзы, горячие, солёные и беспомощные, выступили на глазах, застилая зрение. Он не плакал с детства. Но сейчас Оскар был сломлен. Окончательно и бесповоротно. Сломлен грузом лет тайного, постыдного наблюдения, сломлен осознанием того, что его сила — его фанатичное, дотошное знание о Ландо — обернулась его же главной, позорной, унизительной слабостью. Слабостью, которая теперь была выставлена на всеобщее обозрение. — Довольно, — умолял он сам себя, глотая солёные капли, чувствуя, как они стекают по щекам и капают на гоночный комбинезон. — Довольно. Это должно прекратиться. Я не могу… я больше не могу так. Я не вынесу этого. Оскар сидел так, может, минуту, может, десять, не в силах пошевелиться, чувствуя, как тяжёлое, липкое, чёрное отчаяние медленно заполняет его всего, как жидкий бетон, парализуя волю и замораживая душу.

***

Сумерки мягко опускались на паддок Монцы, окрашивая небо в сиреневые и оранжевые тона. Ажиотаж квалификации сменился вечерней, деловой расслабленностью. Где-то гремели ящиками с инструментами, доносился запах жареной пиццы из столовой и смех механиков, чья работа на сегодня была закончена. Мир жил, а Оскар сидел на холодном, покрытом каплями засохшего масла ящике из-под запчастей в самом глухом углу за гоночными гаражами. Он сгорбился, его плечи были напряжены до боли, а взгляд уставился в трещину на асфальте, как будто в ней был ответ на все вопросы. Шаги. Быстрые, упругие, с легким подскоком — такие знакомые, что сердце Пиастри сжалось даже прежде, чем он поднял голову. Ландо. Он шел, слегка раскачиваясь, в расстеленной на молнию комбинезоне, с мокрыми от недавнего душа волосами. — Ну что, призрак, — раздался над ним его голос, все еще с легкой насмешкой, но без злобы. — Планируешь тут ночь провести? Места, конечно, так себе. Он прислонился плечом к стене трейлера, скрестив руки на груди. Австралиец не ответил. Он просто сидел, чувствуя, как его дыхание перехватывает. Норрис вздохнул, и насмешка из его голоса улетучилась. — Слушай, Оскар… Ты меня пугаешь. Честно. Ты на меня смотришь, а у тебя глаза, как у человека, который видел привидение. Или который сам привидение. Что, черт возьми, происходит? Тишина. Давящая, густая. И тогда в ней, тихо и сдавленно, родились слова. Слова, которые Оскар никогда не планировал произносить вслух. — Ты выиграл свою первую гонку в F2… в Бахрейне, — прошептал он в свои колени. — Ты плакал, обнимая отца. У тебя была… синяя бейсболка. Та самая, с вышитой жёлтой молнией сбоку. Ты потом отдал её тому рыжему парнише из толпы… тому, который орал так, будто это он выиграл. Он услышал, как британец резко вдохнул. Пиастри поднял голову. Ландо смотрел на него не мигая, его брови поползли к волосам. На его лице застыло выражение полного, абсолютного недоумения. — Что? — это был даже не вопрос, а просто звук, вырвавшийся от избытка информации. — Я следил за тобой, — голос австралийца сорвался, стал громче, отчаяннее. Он не мог остановиться. — Все эти годы. Ещё до того, как ты вообще узнал, что я существую. Я знал все твои траектории в F4. Я сохранял твои дурацкие интервью, где ты корчил рожи. Я… — парень сжал кулаки, — …я знал, что это ненормально, ладно? Я не идиот. Я знал, что это слабость. Но я не мог остановиться. Ты был… эталоном. А теперь… теперь это просто яд. Это украло у меня сегодня. Это крадёт меня самого. Моя одержимость стала моей слабостью, Ландо. И я не знаю, как это выключить. Как вырвать тебя из своей головы! Оскар закончил, тяжело дыша, чувствуя, как по его щекам текут предательские горячие слезы. вывернул свою самую уродливую, постыдную правду и швырнул ее в лицо Ландо. Он ждал отвращения. Страха. Норрис несколько секунд просто молчал, переваривая. Потом он медленно, преувеличенно округлил глаза. — Так вот почему ты всегда заказываешь ту же воду, что и я? — произнес он наконец, и в его голосе прорвалась знакомая, рыжая нота. — Я уж думал, у тебя вкус как у меня, а ты, выходит, просто сталкер с хорошим вкусом на минералку. Австралиец смотрел на него, не в силах понять. Это была… шутка? Британец фыркнул, коротко и невесело. — Чёрт. Это… да, Оск, это жутковато. Признаю. Прямо по мотивам Хичкова. Он провёл рукой по лицу, но в его глазах, пристально смотрящих на Оскара, не было ни капли насмешки. Была какая-то странная, пронзительная ясность. — Но знаешь что? Это ещё и чертовски лестно. И… — его голос снова стал серьёзным, — …и, блин, одиноко, наверное. Сидеть там, на другом конце света, и пялиться в экран. Должно быть, было ужасно одиноко. Слово одиноко, произнесенное тем, кто всегда был в центре внимания, кого всегда окружали люди, стало последним ударом по плотине. Пиастри сдался. Его тело содрогнулось, и он снова опустил голову, пытаясь скрыть лицо, залитое слезами стыда и невероятного облегчения. Австралиец услышал, как Ландо подошёл ближе. Не увидел, а именно услышал — его шаги, его дыхание. Потом сильная, тёплая рука легла на его сведённое судорогой плечо, сжала его. — Ладно, хватит, — тихо сказал Норрис. Его голос был совсем близко. — Сиденье из-под масла — говно место для таких откровений. Пойдём. И он потянул его за собой. Не за руку, а именно за плечо, ведя, как ведут пьяного или потерявшегося. Пиастри не сопротивлялся. Он позволил вести себя, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и единственной реальной, твёрдой точкой в этом плывущем мире была рука британца на его плече.

***

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Австралиец замер у порога, чувствуя себя незваным призраком в чужом пространстве. Воздух был густым, наполненным запахами Ландо — его туалетной водой, энергетиком, потом. Норрис прошёл вглубь, скинул куртку. — Ну что, сталкер, — произнёс он беззлобно. — Ты выложил своё дерьмо на стол. Что теперь с ним делать? Оскар молчал. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым. — Я… не знаю, — прошептал парень. — Я думал… признание должно было помочь. Но теперь лишь хуже. Британец покачал головой. — Оскар. Ты пять минут назад вывалил на меня тонну говна, в котором копался годами. Это, блять, ненормально. Он сделал шаг вперёд. — Но. Мне, блять, не всё равно. Потому что я вижу, как это ест тебя изнутри. Ландо подошёл вплотную. — Я хочу переписать твой архив, Оскар. Хочу заменить все эти пиксельные картинки на что-то настоящее. И он поцеловал его. Грубо, требовательно. Австралиец ответил с той же яростью, вцепившись в его футболку. Норрис медленно, почти церемониально, снял с Оскара футболку, его пальцы скользнули по горячей коже, оставляя мурашки. Он отвёл его к кровати и мягко уложил на спину, не прекращая целовать — уже не яростно, а глубоко и влажно, заставляя Пиастри терять остатки рассудка. Австралиец лежал, покорный и дрожащий, его руки беспомощно впились в простыню. Он чувствовал каждый вздох британца, каждый стук его сердца — всё это было оглушительно громко и реально. — Всё, что ты видел… всё, что сохранял… забудь, — прошептал Ландо, отрываясь от его губ и перемещая свои поцелуи по линии челюсти к шее. Его губы были обжигающими. — Сейчас будет только то, что есть на самом деле. Его рука скользнула вниз, по груди Оскара, ладонь обвила его сосок, заставив того выгнуться с тихим стоном. Норрис знал, что делал. Каждое его движение было выверенным, неспешным, почти методичным. Он снимал слой за слоем не одежду, а броню, которую австралиец годами выстраивал вокруг себя. Его пальцы прошлись по напряжённому животу, почувствовали, как мышцы вздрагивают под кожей. — Ландо… — это было не больше, чем сдавленное дыхание. — Я здесь, — он снова поцеловал его, заставляя замолчать, пока его рука наконец не добралась до ширинки его джинсов. — Я настоящий. Британец расстегнул пуговицу, медленно стянул джинсы и боксеры, освобождая его эрекцию. Оскар зажмурился, стыд и желание сжигали его изнутри. Воздух коснулся его горячей кожи, и он вздрогнул. Ландо не стал сразу делать что-то. Сначала он просто смотрел, его взгляд был тяжёлым и тёплым. Потом он обхватил его ладонью — твёрдой, уверенной. Пиастри резко вдохнул. Движения Норриса были медленными, почти ленивыми, но невероятно точными. Он ласкал его, от основания к головке, с лёгким нажимом, изучая каждую реакцию, каждый сдавленный звук, вырывавшийся из губ австралийца. Большим пальцем он провёл по чувствительной головке, собрал выступившую каплю смазки и размазал её, делая свои движения ещё более плавными, ещё более невыносимыми. — Довольно… — простонал Оскар, пытаясь отстраниться, но британец лишь сильнее сжал его бёдра своей свободной рукой, не давая уйти. — Нет, не довольно, — его голос был низким и спокойным. — Ты же хотел настоящего Норриса? Вот он. Весь. Реальный. И только тогда, когда Пиастри уже был на грани, его тело напряжено до предела, а в ушах стоял звон, Ландо наклонился. Он не стал сразу заглатывать его. Сначала он просто коснулся головки губами — мягкий, почти невесомый поцелуй, от которого всё внутри австралийца сжалось в тугой комок. Потом кончиком языка провёл по уздечке, заставив того дёрнуться и глухо крикнуть. И только потом он взял его в рот. Медленно, намеренно медленно, опуская голову, давая австралийцу прочувствовать каждый дюйм, каждое мгновение этого невыносимого, влажного, живого тепла. Оскар вскрикнул, его пальцы впились в волосы Норриса, не толкая, а просто пытаясь ухватиться за что-то в этом уплывающем мире. Британец работал ртом с той же концентрацией, что и на трассе — ритмично, не спеша, то погружаясь глубже, то отступая, чтобы языком поиграть с головкой, послать новые разряды удовольствия по всему его телу. Пиастри был полностью в его власти. Он был раздет, открыт, его архив пиксельных фантазий горел дотла под прикосновениями реального человека. Он бормотал что-то бессвязное — имя Ландо, мольбы, проклятья. Норрис отпустил его член, оставив его мокрым и пульсирующим на холодном воздухе. Он поднялся, его губы блестели, глаза были тёмными. — Теперь… теперь я хочу быть внутри, — прошептал он, доставая из прикроватной тумбочки лубрикант. — Хочу, чтобы ты чувствовал меня. Только меня. Австралиец мог лишь кивнуть, его разум был пуст. Он чувствовал, как пальцы Ландо, смазанные прохладным гелем, касаются его входа, ласкают, готовят. Это было не больно. Это было… неизбежно. Как судьба. — Расслабься, Оскар, — Норрис наклонился и снова поцеловал его, пока его палец медленно, неумолимо входил внутрь. — Отдайся мне. Я поймаю тебя. Пиастри закрыл глаза и позволил этому случиться. Позволил британцу открыть его, растянуть, подготовить своё тело к принятию. Когда внутри него оказалось уже два пальца, двигающихся с уверенной, растягивающей нежностью, он застонал, чувствуя, как его тело подстраивается, открывается. — Готов? — голос Ландо был хриплым от желания. Австралиец снова кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Норрис убрал пальцы, и Оскар почувствовал пустоту. Но лишь на мгновение. Потом он почувствовал нечто большее. Тупой, давящий натиск головки члена британца. Он был огромным, пугающим и желанным. — Дыши, Оскар, — приказал британец, и Пиастри послушно сделал глубокий вдох. И Ландо вошёл. Медленно. Неумолимо. Разрывая его на части и собирая заново. Австралиец закричал, когда Норрис полностью заполнил его, когда он почувствовал его внутри так глубоко, как только возможно. Боль была острой, яркой, но тут же растворилась в чём-то большем — в чувстве полного обладания, соединения, реальности. Британец замер, давая ему привыкнуть, его лицо было искажено гримасой наслаждения и концентрации. Он наклонился и снова поцеловал Оскара, по-настоящему, глубоко. — Всё, — прошептал он ему в губы. — Теперь ты мой. А я твой. Никаких экранов. И он начал двигаться. Первый толчок, глубокий и неумолимый, выбил из него воздух, заставив резко выдохнуть. Но это была лишь прелюдия. — Дыши, Оскар… просто дыши, — низкий, сдавленный шёпот Ландо обжёг его ухо. Его руки, крепкие и уверенные, снова легли на бёдра Пиастри, большие пальцы впились в внутреннюю поверхность, фиксируя его с почти болезненной силой. — Вот так… Второй толчок, уже быстрее, заставил австралийца издать сдавленный стон. Третий — глубже, точнее, будто Норрис искал самое уязвимое место в его теле и душе. И он нашёл его. Ритм закрутился, как вихрь — уже не осторожный, а властный, яростный, не оставляющий места ни для чего, кроме этого соединения. Австралиец забыл, как дышать. Его спина выгибалась непроизвольно, пальцы судорожно впивались в мятую простыню. Каждое движение британца отзывалось внутри него глухим, влажным звуком, оглушительным в тишине комнаты. Он слышал их обоих — своё прерывистое, хриплое дыхание и низкие, животные стоны Ландо, вырывавшиеся у него из груди. — Видишь? Я… настоящий… — Норрис прошипел, его слова сбивались в такт толчкам. Одна из его рук отпустила бедро и скользнула между их тел, обхватывая член Оскара. Точные, выверенные движения его ладони создавали двойной ритм, сводящий с ума, — снаружи и изнутри. Пиастри закатил глаза, его тело напряглось до предела, каждая мышца кричала от перегрузки. — Ландо… я… не могу… — это был не крик, а хриплый, разбитый выдох, полный капитуляции. — Можешь, — рычал британец в его шею, его движения становясь ещё более резкими, почти отчаянными. — Ты должен. Должен прочувствовать… любого меня… Волна поднялась из самого низа его живота, горячая, неотвратимая. Австралиец вскрикнул, его тело затряслось в судорогах, сознание помутнело, и на несколько секунд мир сузился до белого ничто. Он чувствовал, как его внутренности сжимаются вокруг Ландо в последних спазмах. Норрис не остановился. Наоборот, вид потери контроля, казалось, подстегнул его. Толчки британца стали короче, быстрее, хаотичнее. Он впился зубами в мышцу между шеей и плечом Оскара, глухо рыча. — Смотри на меня, Оскар! — его голос прозвучал как приказ, хриплый и обрывающийся. Пиастри с огромным усилием заставил свои веки подняться. Последнее, что он увидел перед тем, как Ландо с громким, срывающимся стоном обрушился на него, — было его лицо. Искажённое наслаждением, с закатившимися глазами, с открытым ртом, с которого стекала слюна. Не картинка для обложки. Не пиксельный кумир. А живой, задыхающийся, потный, настоящий мужчина. Волна тепла, хлынувшая внутрь, заставила австралийца снова содрогнуться. Норрис тяжело рухнул на него, его грудь вздымалась, сердце колотилось где-то рядом с его собственным. Они лежали так несколько минут, слипшиеся, мокрые, в полной тишине, нарушаемой лишь свистом в лёгких. Британец первым пошевелился. Он медленно, с тихим стоном отделился и перевернулся на спину, проводя рукой по лицу. — Ну что… — его голос был беззвучным хрипом. Он повернул голову, и в его глазах, несмотря на усталость, стояла какая-то тёмная, глубокая удовлетворённость. — Запомнил? Запомнил, каков я… на самом деле? Всю эту… грязь, пот и реальность? Оскар не ответил. Он не мог. Вместо этого он повернулся на бок и прижался лбом к его горячему, влажному плечу, чувствуя под кожей спокойный, ровный пульс. Его одержимость, годами пылавшая в нём, превратилась в пепел. И в этой тишине, в этом опустошении, он нашёл нечто новое. Не силу. Пока нет. Но спасение. И, возможно, начало чего-то настоящего.