Порнография

Это было настоящее порнографическое действо. Кими заходил в гараж, и его взгляд падал на Олли, склонившегося над дешбордом. И это был первый кадр. Потом он подходил, и его рука, будто независимо от разума, тянулась коснуться его плеча. Просто так. Потому что деталь на аэродинамике была блестящей. Потому что на шее у Олли была капля пота, и она стекала по шейным позвонкам вниз, под комбинезон, и это требовало немедленного физического указания. Указательный палец Кими следовал по этому влажному пути, и Олли вздрагивал, как от удара током. Настоящая, неприкрытая порнография прикосновения. Смысл был не в том, чтобы показать на каплю, а в том, чтобы растворить границу между «я» и «ты» в этом соленом пятне. Они разговаривали о настройках, о данных, о тестах. И каждое предложение Кими сопровождалось жестом, который должен был лечь на тело Олли. Похлопывание по спине во время смеха. Удар локтем в бок во время согласия. Кисть, задерживающаяся на предплечье, чтобы подчеркнуть мысль. Олли научился стоять немного скованно, впитывая эти вторжения, как губка впитывает кислоту. Его кожа под комбинезоном запоминала каждое касание, каждый отпечаток пальцев, и ночью, в постели, они складывались в татуировки, которые не видел никто, кроме тьмы. Их секс был логическим завершением этой порнографии. Быстрым, эффективным, без лишних диалогов. Кими входил в него с той же целеустремленной яростью, как и обычно. Олли принимал, стиснув зубы, упираясь лбом в предплечья, глядя в стену. Визуальный ряд был безупречен: напряжение мышц, изгиб спины, податливость. Но сам процесс стал напоминать потребление фастфуда, когда ты уже забыл вкус еды, но продолжаешь механически жевать, потому что тело требует калорий. Олли ловил себя на том, что в самой гуще действа, под стоны и скрип кровати, его мозг вычисляет коэффициент лобового сопротивления. А потом он кончал, потому что организм обязан был кончить, и падал на бок, чувствуя, как из него вытекает нечто большее, чем сперма. Что-то вроде усталости от этой постоянной, навязчивой демонстрации. Именно тогда, в эти липкие, посткоитальные минуты молчания, и начиналась самая отвратительная, самая запретная порнография. Олли лежал, глядя в потолок, и его рука, предательски тяжелая, ползла по простыне. Он думал о тысяче вещей. О данных телеметрии. О голосе инженера в рации. О том, что будет завтра на завтрак. Но его рука ползла, как слепой крот, пока его мизинец не натыкался на мизинец Кими. И замирал. А потом, с невероятной, чудовищной осторожностью, накрывал его. Не для страсти. Не для продолжения. А просто так. Чтобы соединить две точки. Одну здесь, и другую там. Это было настолько пошло, настолько банально, что от этого перехватывало дыхание. Держать за руку. Боже, какая хрень. Какая дурацкая, подростковая, слезливая хрень. Именно это и было самой извращенной порнографией из всех. Потому что она не имела сюжета. Не имела кульминации. Не имела даже внятного названия. Это был просто бесконечный, немая петля двух кусков кожи, прижатых друг к другу. И в этой петле заключалась вся тоска по чему-то, что не было показным. По молчанию, которое не было паузой между актами. По существованию рядом, которое не требовало постоянного доказательства факта «рядом» через проникновение, удар или хватку. Однажды ночью, после особенно механического сеанса, Кими уже начинал засыпать, его дыхание становилось ровным. Олли лежал на спине. Его рука снова совершила это путешествие. Нашел ладонь Кими. Не просто мизинец, а всю ладонь. Вложил свою. Их пальцы сплелись. Кими во сне что-то пробормотал и сжал его руку сильнее. Олли почувствовал, как по его лицу течет что-то горячее. Это были слезы. Он плакал, держа за руку спящего человека, который днем зажимал его в углу гаража, чтобы похвастаться перед механиками какой-то ебаной шуткой, положив руку ему на шею. Это был наихудший, самый развратный момент в его жизни. Хуже, чем первый раз, когда он подставил задницу парню из гаража Мерседес за пачку чипсов и обещание поддаваться в МариоКарт. Потому что там была сделка. А здесь не было ничего. Только тепло. Только вес. Только соединение двух ладоней, липких от одного и того же пота. Утром Кими проснулся первым. Он обнаружил свои пальцы, сплетенные с пальцами Олли. Он смотрел на эту конструкцию несколько секунд, словно на непонятную деталь двигателя. Потом фыркнул, высвободил свою руку и потянулся, костяшками потрогав стенку над кроватью. —Кофе? — спросил он, голос хриплый от сна. —Ага, — пробурчал Олли в подушку. Кими встал и пошел на кухню, голый, уверенный в каждом своем мускуле. Настоящая ходячая порнография самодостаточности. Олли лежал и смотрел на свою опустевшую ладонь. На ней отпечатались линии с ладони Кими. Временная татуировка. Она исчезнет через несколько минут. Но пока она была там. Секретная, никем не видимая, неприличная в своей нежности. Позже, в гараже Мерседес, куда Олли зашел почти случайно, Кими, размахивая планшетом, снова коснулся его. Локтем. По спине. Чтобы указать на график. Олли кивнул, делая вид, что поглощен цифрами. А его левая рука, с которой он смыл уже следы утра, непроизвольно сжалась в кулак. Спрятала в себе призрак того держания. Самую грязную, самую запретную из всех своих фантазий. Не о том, чтобы его трахнули, прижимая к стене. А о том, чтобы просто идти куда-то. И чтобы его рука не болталась плетью, а была занята. Занята другой рукой. Без цели. Без смысла. Просто потому, что пространство между ними было невыносимо, и его нужно было заполнить не словом, не толчком, а вот этим немым, непрерывным соприкосновением. И он понял, что стал извращенцем. Настоящим. Он жаждал не страсти, а банальности. Не взрывов, а тикающих часов. Не порнографии с началом и концом, а этого бесконечного, скучного, домашнего видео, где ничего не происходит. Только две фигуры в кадре. И между ними мост из сплетенных пальцев. Самый крепкий и самый хрупкий мост в мире. Кими что-то громко сказал, смеясь, и шлепнул его по заднице. Ярко, звонко, на глазах у всех. Все обернулись и заулыбались. Порнография продолжалась. Олли заставил себя ухмыльнуться в ответ. А его левая рука, в кармане комбинезона, все еще была сжата в кулак. Хранила внутри ту ночную, постыдную немоту прикосновения, которая была для него теперь единственной реальной ценностью в этом цирке плоти и стали.