Солнце над пропастью

Елисей нехотя разлепил тяжёлые веки. За окном грохотал мусоровоз. Он с глухим рёвом полз вдоль двора, лязгая металлическими контейнерами так, словно весь дом уже давно должен был проснуться. "Неужели нельзя было подождать хотя бы до восьми?" Елисей раздражённо натянул подушку на голову. Бесполезно. Большому городу было совершенно безразлично, сколько часов ты спал. И спал ли вообще. Елисей откинул подушку в сторону, морщась от дневного света, и только потом до него начали доноситься все остальные звуки. Сверху глухо стучали шаги, где-то внизу скрипнула подъездная дверь, за стеной кто-то уже вовсю готовил завтрак – об этом говорил характерный звук шипящего на сковороде масла и ударивший в нос аппетитный запах. Однако, даже последнее не могло сейчас заставить Елисея подняться с кровати. Порой Москва так сильно выматывала, что хотелось в один день собрать рюкзак и сбежать на несколько дней. Туда, где по утрам тебя будило бы пение птиц, а не проклятый мусоровоз. Взгляд Елисея невольно зацепился за примостившуюся на столе миниатюру гор. Каха говорил, что они похожи на те, среди которых он вырос. Елисей никогда не был в горах. Иногда ему казалось странным, что человек может так скучать по месту, где, по его представлениям, жизнь текла медленно и однообразно. И всё же, глядя на маленькую горную вершину на столе и вспоминая тёплые рассказы Кахи о доме, он вдруг поймал себя на мысли, что однажды тоже хотел бы увидеть эти места своими глазами. Дверь тихонько приоткрылась, выводя Елисея из раздумий, но он даже не повернул головы. – Да где же они, блять... – в знакомом голосе слышались нотки раздражения и досады. Каха стоял посреди комнаты, сосредоточенно осматриваясь по сторонам. – Что ты посеял на сей раз? – лишь поинтересовался Елисей, лениво потягиваясь на кровати. Каха частенько терял свои вещи, точнее, забывал, где их оставил. И ладно бы, если бы потом самолично занимался поисками утерянного имущества – волей-неволей подключались все жители дома от того, что их друг немного любитель закатывать истерики. И, самое ироничное, вещи находились мгновенно. Ребята подшучивали над Кахой, называя его растеряшкой-истеричкой. – Наушники, мать их. – Каха продолжал осматриваться. – Это уже пятая пара? – усмехнулся Елисей, приподнимаясь на локте. – Первая! – Нет, ты просто теряешь её в пятый раз за месяц. – Очень смешно. – огрызнулся Каха, хотя на лице промелькнула искра веселья. Елисей кивнул в сторону стола соседа: – Посмотри под конспектами. Каха послушно поднял стопку тетрадей. Действительно, наушники оказались ровно там. – Я ведь уже смотрел! – Значит, плохо смотрел, – Елисей пожал плечами, а Каха только закатил глаза. – Кстати, ты установил новый рекорд – четыре минуты. Офигеть, поздравляю! – Да хорош подъёбывать! – Каха уже не сдерживаясь, улыбнулся во весь рот. Он засунул наушники в задний карман джинсов и тут же остановился. – Если я снова буду их искать... – Даже не надейся – не помогу. – Поможешь. – Каха состроил щенячьи глазки. – Помогу. Деваться было некуда. Впереди ждали пары, на которые совершенно не хотелось идти. Елисей поднялся, машинально заправил кровать и, зевая, поплёлся в ванную. Закончив со всеми банными процедурами, он значительно взбодрился и отправился на кухню. Паша обнаружился возле плиты, а рядом с ним хлопотал Асланбек. Стол был уже накрыт, а вкусный аромат витал по всему помещению. Елисей поприветствовал парней, занимая один из стульев. – Как спалось? – Паша был из той категории людей, которые интересовались абсолютно всеми мелочами. – Нормально. – Голова не болит? Ты вчера засиделся допоздна. – Не-а. – Кому чай? Кому кофе? – между тем спросил Асланбек, и парни почти хором ответили "чай". Чай оказался крепким, почти горьким – как любил заваривать Асланбек. Елисей сделал пару глотков и только тогда окончательно проснулся. На столе, между дымящимися кружками и тарелками, лежали гостинцы. Кусок чурчхелы и лесные орехи в бумажной коробке, несколько подсохших лепёшек, банка с чем-то тёмным и густым – мёд, или варенье, совсем недавно привезённое прямо из Грузии. Будто кто-то оставил кусочек своей жизни. Каха неожиданно появился в кухне, уже одетый, готовый к выходу. На ходу он подцепил бутерброд со стола, сразу отправляя его в рот. – Садись, позавтракай нормально. – сетовал Паша. – Да не, не успеваю. – невнятно проговорил Каха с набитыми щеками, параллельно поглядывая на часы. – Хотя бы прожуй нормально. – усмехнулся Асланбек, отпивая из своей кружки, но след Кахи уже простыл. О том, что он был здесь дал понять лишь глухой хлопок уличной двери. – Он даже не завтракает толком! – всё ещё негодовал Паша. – Да как обычно, – Елисей закинул в рот пару сухофруктов. – Видать, воздух его хорошо кормит. Паша ничего не сказал. Лишь покачал головой, словно подбирая слова. Асланбек тем временем уже закончил с тихим "Альхьамдулиллах1", будто ставя точку после еды. Сполоснув свою кружку, он попрощался с ребятами: – Я побегу, а то опоздаю. Ас-саламу алейкум, пацаны. – Ва алейкум ас-салам. – дружно ответили парни. – Хорошего дня! – добавил Паша, допивая остатки чая. В кухне воцарилась тишина. Елисей наслаждался этим мгновением перед предстоящим днём. – Слушай, Елька. – вдруг начал Паша. – М? – произнёс Елисей задумчиво. Паша задержался на мгновение, будто выбирал, стоит ли продолжать. Потом, коротко почесав между косами, начал собирать со стола мелочь – крошки, салфетки, ложки. – Каха будто изменился. Ты заметил? – наконец выдал он. Елисей медленно поднял взгляд. – Что ты имеешь в виду? – Ну, он странный в последнее время. Вечно куда-то торопится, даже когда ему никуда не нужно. – Он просто не может усидеть на месте. – лёгкая улыбка коснулась лица Елисея. На самом деле, он и сам всё это заметил, просто решил не придавать значения. Как и все, Каха имеет право на личную жизнь. Однако, если у него вдруг возникнут какие-то проблемы, он о них обязательно расскажет. Елисей уверен в этом. Паша хмыкнул, но не улыбнулся. – Да я не про это. Тишина чуть затянулась. Елисей аккуратно поставил кружку на стол. – А про что? Паша посмотрел на него прямо, без привычной мягкости. – Он тогда даже не сказал, что брат приезжает. Елисей чуть нахмурился. – И? – И не встретил его. – слова легли на кухню как что-то очень грузное, но Паша продолжил: – Я просто не понимаю. Если к тебе приезжает брат, ты же не можешь пропасть на целый день. Елисей посмотрел в сторону окна, за которым двор начал жить своей обычной жизнью. Кто-то выгуливал с утра собаку, кто-то заводил машину, а кто-то просто спешил. – Может, у него были срочные дела. – спокойно сказал он. Паша ответил, но не сразу. – Да если бы ко мне брат приехал за столько километров, я бы всё отменил, – затем подошёл к раковине и открыл воду, словно этим можно было сгладить углы. – А ты его выгораживаешь. – Я просто его знаю, – усмехнулся Елисей, поднимаясь с насиженного места. – И вообще, ты слишком много думаешь о Кахе с самого утра. – Ладно, – неожиданно сдался Паша. – Возможно, я накручиваю. – он активнее начал собирать со стола грязную посуду. Елисей подключился. – Тут я сам всё уберу, мне всё равно только ко второй паре, – Паша быстро забрал тряпку из рук Елисея. – Шуруй давай, если не хочешь получить звездюлей от Варвары Семёновны. Елисей тяжело вздохнул, соглашаясь. * * * Елисей вышел из подъезда, и холод ударил практически сразу. Без предупреждения. Середина декабря держала город в ежовых рукавицах. Воздух был плотный, сухой, и от него слегка щипало лицо. Елисей на секунду задержался у двери, застёгивая куртку до конца, будто этим можно было выиграть ещё пару секунд тепла. Во дворе всё выглядело приглушённым. Снег лежал неровно – где-то утоптанный до серого, где-то свежий. Машины стояли под снежными завалами, окна домов светились тускло, без утренней бодрости. Город жил, но как будто под слоем стекла. Елисей надел наушники, но музыку включать не стал. Хотелось хотя бы немного заглушить городской шум. Электронные часы уже показывали половину восьмого, поэтому он поспешил к остановке. Шёл он привычным маршрутом, который можно было пройти почти с закрытыми глазами. В такие моменты Москва переставала быть городом и становилась просто системой перемещения людей из точки А в точку Б. У перехода Елисей остановился и, сам не совсем понимая зачем, поднял голову. Небо было серым, плотным, но не пустым. Где-то выше оно становилось светлее – почти прозрачным. Он выдохнул. Пар поднялся и исчез. Трамвай подошёл с характерным скрипом, будто недовольный самим фактом своего существования. Двери открылись, и тёплый воздух моментально ударил в лицо. Внутри было тесно и спокойно одновременно. Запотевшие окна, запах мокрых курток, кто-то с кофе, кто-то с усталым взглядом. Елисей занял место у окна. Где-то на фоне этого обычного утра в сознании всплыл разговор с Пашей. Елисей чуть нахмурился, но тут же заставил себя отвлечься. Юридический факультет встретил его знакомым шумом, голосами, запахом бумаги и усталости. Началась сессия, но студенты ещё не в полной мере осознали это. Консультация перед предстоящим экзаменом тянулась вязко. Варвара Семёновна говорила о нормах, статьях, прецедентах. Монотонно повторяла всё то, чему учила их с начала учебного года. Слова складывались в ровную, безжизненную линию, которая никак не цеплялась за Елисея. Он делал вид, что пишет, хотя иногда что-то даже и записывал. Юриспруденция была чем-то вроде чужого языка, который Елисей выучил достаточно, чтобы не провалиться, но недостаточно, чтобы свободно говорить на нём. Он бесцельно смотрел на доску и думал о том, что никогда не собирался быть здесь. Это не было мечтой. Это было решением. Чужим решением, аккуратно завёрнутым в слова "надо", "перспективно", "правильно". К концу последней на сегодня консультации время близилось к четырём. За окнами давно стемнело. Декабрь не жаловал Москву светом. Казалось, день едва успел начаться, как уже растворялся в густых зимних сумерках. Небо нависло над городом тяжёлым свинцово-серым полотном, лишь у самого горизонта сохранив холодный тёмно-синий оттенок. Фонари отражались в мокром асфальте длинными золотистыми полосами, а редкий снег лениво кружился в лучах автомобильных фар. Студенты один за другим покидали корпус, торопясь домой или по своим делам. Елисей тоже вышел на улицу, но в отличие от большинства одногруппников, домой он не спешил. Впереди было место, где его никто не спрашивал, почему он учится на юриста. Где не нужно было оправдывать чужие ожидания. Где можно было перестать быть сыном, студентом, человеком, который живёт так, как решили родители. Театр был его единственной отдушиной – тихой, почти скрытой от остальной жизни. Каждый раз, переступая его порог, Елисей чувствовал, будто оставлял за дверью всё лишнее. И впервые за день становился самим собой. Занятия проходили в старом здании культурного центра – немного обшарпанном, с узкими лестницами и запахом пыли, который почему-то всегда ассоциировался у Елисея с чем-то настоящим. С тяжёлыми шторами, скрипучим полом и зеркалами, в которых отражались уставшие лица студентов, пытающихся прожить чужие жизни. Здесь менялось абсолютно всё. Внутри уже собирались ребята. Кто-то растягивался у стены, кто-то репетировал текст, кто-то спорил о сцене. Елисей снял куртку, бросил рюкзак в угол и провёл ладонью по волосам. Удивительно. Всего несколько минут назад он чувствовал усталость после пар, а теперь плечи будто сами расправились. – Опаздываешь, Зорин. – произнёс кто-то из ребят. – Я всегда вовремя. – спокойно ответил Елисей. И это было почти правдой. Сегодня разбирали сцену. Вроде обычную, но довольно глубокую – разговор двух людей, которые встретились после долгой разлуки. Елисей стоял чуть поодаль от сцены, ожидая своей очереди, и наблюдал за тем, как репетируют другие. – Попробуй не играть конкретно этот момент, а прожить его, – сказал преподаватель кому-то из группы. – Ты должен прочувствовать все эти эмоции. Когда дошла очередь до него, Елисей вышел на сценическое пространство не торопясь. Свет был тёплый, немного жёлтый. Напротив стоял партнёр по сцене. Текст был простой. Елисей заговорил чужими словами. Смотрел на партнёра уже не как Елисей Зорин, а как человек, которого ему предстояло прожить. На несколько минут исчезли университет, Москва, бесконечные лекции и всё остальное. Осталась только сцена. В очередной раз упрямо вспомнился утренний разговор на кухне, слова Паши, сказанные будто бы вскользь. Елисей ловил себя на том, что вместо реплики думает совсем о другом. Это мешало сосредоточиться. – Стоп, – прервал режиссёр. – Елисей, ты говоришь слова правильно, но уходишь в себя. Не закрывайся. Ты должен быть здесь, с партнёром. Смотри на него, слушай его. Только тогда зритель поверит тебе. Елисей кивнул. На этот раз он полностью отогнал все посторонние мысли и сконцентрировался на партнёре перед собой. Реплики зазвучали иначе – спокойнее, честнее. Между ними наконец возникло то самое напряжение, ради которого и существовала сцена. Когда эпизод закончился, в зале на несколько секунд повисла тишина. – Вот теперь верю, – удовлетворённо кивнул режиссёр. – Запомни это ощущение. После занятия он вышел из зала последним. Коридор был почти пустой. Только эхо шагов и приглушённый шум где-то далеко. Елисей остановился у окна. Город за стеклом двигался в своём неизменном ритме: скользящие по мокрому асфальту машины, спешащие силуэты, размытые в свете фонарей, редкие окна, в которых горел тёплый, почти домашний свет. Всё текло, сменяло друг друга, не задерживаясь ни на мгновение, будто само время здесь не умело останавливаться. Жизнь продолжалась, не делая никаких пауз. Елисей словно наблюдал за хорошо отрепетированной сценой, где каждый прекрасно знал свою роль, и не задавал вопросов. Снаружи было непрерывное движение, в то время как внутри образовалась тишина. Обычно в конце дня ощущалась усталость, лёгкая пустота, призраки чужих голосов, которые ещё не до конца отпускали. Сейчас всё было по-другому. Безмолвие не казалось тяжёлым. Напротив, в нём было неожиданно спокойно. Елисей осознал, что именно такой он всегда представлял жизнь где-то далеко от большого шумного города. Там, где до неба можно дотронуться рукой. Где вместо гула машин слышен только ветер. Где время течёт медленнее, позволяя человеку наконец услышать собственное сердце. Почему-то в памяти сразу всплыли горы. Елисей невольно представил холодный прозрачный воздух, заснеженные вершины, укрытые вечерними сумерками, и тишину, которой не нужно было бояться. Странно. Ещё утром мысль о горах показалась бы ему случайной, а теперь она почему-то не хотела уходить.