отвези меня в киото

– Just a pretty girl with a shotglass

In your Sunday dress and coat

I find you in the bathroom like that

Help you up and say hello

I've been around the block, and I see you cry a lot

Can I walk you home?

sir chloe – walk you home

– I was drunk again, causing accidents Oh, you're not a friend No, you're nothing I think I should be a little more confident In myself In my skin Take me, take me, home daughter - home Вообще-то, Чан по таким местам не ходит. Это всё – пышное, громкое, вычурный маскарад пьяно-табачных уродств, – осталось за шторкой студенчества. Если бы не особенно боязливый до общения с незнакомцами Феликс, уговаривающий два часа подряд сходить вместе с ним, то Чана бы и близко не было к дому студенческого братства. Чанбину нравилось устраивать подобные вечеринки, подбирать яркие гирлянды для террасы, ведущей к заднему дворику, закупать пиво ящиками, прятать особо хрупкие вазы и руководить соседями. Это, вроде как, делало его важным и надёжным хёном в глазах младших студентов. Пусть даже статус ему придаёт разве что почти дописанная магистерская диссертация и собственная машина. Чан не может его осуждать. В воздухе неприятно пахнет смесью сладкого сока, горького спирта, терпких сигарет и, возможно, травы. Всё то, что хотелось бы похоронить ещё на первом курсе, а не нырять в эту раскопанную могилу, впитывая в волосы запах сырой земли прямоугольной ямы. Тем не менее, прохладная бутылка пива освежает кожу вспотевшей ладони, а пробивающаяся сквозь мутный воздух музыка не такая раздражающая – студенты факультета классики знают толк в мелодично-приятном, выбирая Фрэнка Оушена. Ритм бережно колотит по набухающим в конце недели вискам, носок ботинка отстукивает в ритм, по векам нежно скользит отражение комично огромного дискошара – и где они только его прячут? Если расслабиться и растечься по дивану, можно даже поддаться волне незнакомых лиц и раскинуть конечности по прокуренному и потному воздуху. И всё же слегка укачивает. Феликс, оказывается, преувеличивал по поводу своих социальных проблем, потому что его истории про Австралию притягивают внимание в центре комнаты наравне с его загорелой от австралийского солнца веснушчатой кожей, а короткие пальцы уже путаются в чанбиновых кудрях – по колюще-нежному взгляду понятно, что Феликс сегодня вернётся домой не с Чаном. Найти свободный туалет – задачка со звёздочкой, настоящая гипотеза Ходжа, так что Чан практически сдаётся, решая отложить чувство облегчения до квартиры или ближайшего вазона. Но, на радость студенческим цветам, ручка незапертой двери поддаётся. Зрачки, питавшиеся тусклым освещением нескольких дешёвеньких цветастых прожекторов, привыкают к бьющему по глазам свету постепенно. Лампы, точно издевающиеся колокольные молоточки, колотят сквозь веки прямо по лбу, отдавая скорёженной болью куда-то в верхние зубы. Чан прикладывает холодную бутылку к вискам и наконец фокусирует взгляд. Отчего-то комната напоминает ему разрушенные Афины: по кафельной раковине расходятся изящные тёмные паутинки, увенчанные сколами, где-то из-под пожелтевшей ванны пахнет сыростью и затхлым ковриком, а на зеркале расползаются тощие отражения бледной кожи с выцветшими волосами. И здесь, по самому центру, точно на величественных колоннах Парфенона, на стиральной машинке сидит незнакомец, разглядывающий Чана покрасневшими глазами. — Такой себе Акрополь, — вылетает быстрее, чем Чан успевает прикусить свой язык. Вот у кого проблемы с социализацией, по всей видимости. — Никогда не был в Греции, — надломленный голос выползает из пересохших и потрескавшихся губ, как уставшая осипшая змея из старого кувшина. Вообще-то, Чан по таким местам не ходит. Вообще-то, Чан с парнями в таких местах не знакомится. Вообще-то, заплаканные мальчики на стиральных машинках вообще не в его вкусе. — И я тоже, если честно. Парень, кажется, явно выше Чана, может, на голову или полторы. Взгляд сам цепляется за широкую лямку белой майки, которая освободилась из-под сползшего с одного плеча пиджака. На шее бренчат серебряные кулоны – Чану трудно сосчитать их количество, они спутались, как весенние дождливые ручейки в свежей траве. Незнакомец обнимает колено, которое выглядывает из дыры светлых джинсов, прижимая его ближе к груди, пока длинные пальцы со старым чёрным лаком на ногтях теребят вылезшие из ткани ниточки. — Так мне отвернуться? — всё те же длинные пальцы стирают поплывшую по щекам подводку, размазывая её лишь больше, и парень с силой втягивает воздух сквозь забитый нос. — Нет... ну, то есть, — Чан снова оглядывает светлые сожженные волосы, обкусанные покрасневшие губы, глаза, похожие на треснутые блюдца, и взгляд, топящий в такой меланхолии и печали, что мужчина только и может нырнуть в них, захлёбываясь чужой тоской сполна, пока лёгкие не наполнятся туманом и не надавят на грудь странным чувством. — Я не хотел тебя тревожить, извини. — Всё ок, я просто немного устал, — Чан успел подумать о том, что на этом их странный диалог прервётся, но новый знакомый только подбирает второе колено к груди и отправляет руки рыться в карманах. Воздух в этой крошечной ванной похож на тот, что повисает над душным городом перед грозой. Пахнет остатками жидкого мыла и освежителем с химическим цитрусом, а музыка прорывается сквозь дверные щели. Где-то в коридоре раздаётся чей-то пьяный смех и глухой звук, как если бы уронили тяжёлый мешок с мукой и костями. Парень наконец нащупывает искомое в карманах широкого пиджака – плечи явно ему не совсем по размеру, может, взял у соседа – и вытаскивает надломленную сигарету. Его глаза устремляются в Чаново лицо, так что тот практически чувствует, как тонкие иглы из тёплой кофейной радужки выстреливают ему прямиком в рёбра. — Ты не против? — новый знакомый спрашивает невнятно, зажав сигарету пухлыми губами. Чан успевает коротко кивнуть, прежде чем металлический треск зажигалки отскакивает от кафельных стен. Парня немного потряхивает, а руки бьются в треморе о хрупкое лицо, словно бабочки в банке колотятся о стекло – следы недавней истерики. Когда его лёгкие наполняются табачным дымом, Чану кажется, что мир на пару секунд замирает. Здесь, в крошечном туалете какого-то студенческого домика, где за стенами десятки тел движутся под музыку и швыряют бутылки в переполненную мусорку, где Феликс уже наверняка целует Чанбина у стены случайной спальни, где на заднем дворике кто-то засыпает в траве, разворачивается целая вселенная вокруг одной стиральной машинки. Кнопка на фильтре щёлкает под чужими зубами и в нос сразу пробирается лёгкий вишнёвый запах – ничего схожего с тем, чем пахнет в других комнатах. И, вообще-то, Чан обычно не помогает кому попало. — Посторонним проще выговориться, — мужчина первым нарушает тишину, прислоняясь поясницей к дверной ручке. — О, нет, нет, — длинные ноги срываются со стиральной машинки и парень, кажется, готовящийся до этого встать, только размазывается по кафельной стене позади. — Я совсем не тот, кому это нужно. За рёбрами что-то с треском переворачивается, стоит лишь незнакомцу выдохнуть дым в потолок и уставиться в ответ. Крошечное сердце раздувается до размеров цеппелина, стянутого тканью и канатами, и давит на кости грудной клетки изнутри, заставляя те биться, точно фарфоровые китайские вазы. — Тогда что тебе нужно? — Чану кажется, будто он тянет руку к уличной кошке; так близко к опасности спугнуть, но насколько велико в нём желание погладить. — Наверное, домой, — парень хмыкает и тушит дотлевающую сигарету о раковину. Та с шипением от остатков воды смиренно погибает. — Могу я проводить тебя? — он почти ни на что не надеется, уже мысленно готовясь совершить последнюю попытку попросить номер и покинуть этот туалет навсегда, развернувшись на одних пятках. — Я с незнакомцами домой не хожу. — Меня зовут Чан, — ожидание, что нечто дикое, с размазанной подводкой и колючими кольцами вивьен вествуд, наконец прильнёт к протянутой руке, почти буквально кружит голову. Парень точно взвешивает что-то в голове. Возможно, насколько сопоставима вероятность погибнуть от широких ладоней маньяка на шее с радостью от того, что не придётся идти домой в одиночестве посреди густой темноты ночи. И протягивает руку в ответ. — Хёнджин, — длинные холодные пальцы касаются разгорячённой ладони, пробегаясь вдоль бугров и вжатых линий жизни и судьбы. Чан вспоминает о связи сердца и рук, о холоде и замкнутости, о жаре и любви, но решает подумать об этом сильно позже, даже после того, как отпишется Феликсу о том, что ушёл, но искренне желает ему горячей ночи, прихватит куртку с вешалки в коридоре и накинет её на чужие плечи в широком пиджаке. Оказывается, что Хёнджин выглядит сильно младше своего возраста. Он получил диплом в прошлом году, а на вечеринку пришёл только с Минхо – "...он немного странный и легко вписывается в неожиданные виды деятельности". Рост Хёнджина тоже в голове Чана выглядел немного меньше, но массивные ботинки добавили несколько сантиметров жёсткой подошвой. Позже Хёнджин признаётся, что в Греции действительно никогда не был, но долго изучал архитектурные ансамбли акрополя для части дипломного проекта по ионическому стилю. Зато однажды ездил с родителями в Киото, влюбившись в этот город так сильно, как в летние рассветы, холодный кофе и блинный торт с матчей и лаймом. Его лицо моментально преображается, стоит ему лишь заговорить о замке Нидзо, тонких зелёных листьях обрезанных клёнов и грима гейш, ради которых Хёнджин учился рисовать, потому что "сохранить подобное в мёртвой фотографии, а не на живой картине сопоставимо с грехом созерцания". Чан впервые узнаёт, что люди умеют светиться изнутри. Хёнджин похож на прозрачного и хрупкого мотылька, который настолько пропитался блеском придорожных фонарей и отражением луны, что начал источать свет сам. Темнота сентября больше не кажется такой густой, а ветер приятно шуршит редкими упавшими листьями. Мимо проносятся знакомые дорожные знаки и незнакомые фонарные столбы, пока где-то вдалеке всё ещё грохочут чужие разговоры. Когда перед глазами появляются цветные окна, Чан осознаёт, как практически с физической потребностью ему нужно сжать чужую ладонь в своей. Но поймать мотылька в руки – уничтожить его неизведанную и дикую красоту, повредив блеск крыльев. Хёнджин стихает, останавливаясь у светофора. Блёклый красный путается в светлых прядях, окрашивая концы в закатный розовый. Из-за города звёзд практически не видно, но Хёнджин всё равно зачем-то смотрит в ночное небо, выискивая на нём астрономические знаки. — Я дальше сам дойду, — холодный карий впивается в переносицу и разливается по нижней губе. — Боишься, что я выслежу твой адрес? — Чану нестерпимо хочется сократить расстояние и растопить чужие тёмные разводы на щеках под горячими пальцами. — Почти, — Хёнджин тихо смеётся, поправляя спадающий пиджак, и, нащупав чужую куртку, скидывает её с плеч, передавая хозяину. — Отсюда мне удобнее одному. — Если пообещаешь, что доберёшься в целости и сохранности, — Хёнджин не спешит отпускать кожаную ткань, вылавливая слова Чана на расстоянии явно меньшем, что они позволяли друг другу и себе всю прогулку. — Это мило, я... — Оставишь свой номер? — когда Хёнджин наконец убирает руки от куртки, Чан пытается удержать его ускользающее внимание хоть на секунду. — Или какаоток? Твиттер? Фейсбук? — Могу оставить адрес местной голубятни, — листья под высокими ботинками приятно хрустят. — Если это единственный способ, то я буду отправлять к твоему окну голубей каждый вечер. Хёнджин снова смеётся, а его привычка морщиться выжигает что-то на левой лопатке. — Мне пора, извини, — и он исчезает, навсегда растворившись в загоревшемся зелёном. Счастье – хрустальная пустоголовая бабочка, посади её в банку, и она тут же начнёт безнадёжно порхать, стирая крылья о холодное стекло, даже не подозревая, что быстрее убьёт себя, чем умрёт от чужих рук. Чан рад бы жить воспоминаниями о необыкновенной пятничной ночи, надкусывая их, как любимый десерт и смакуя каждый кусочек во рту, но в конце он всегда начинает горчить на корне языка. Хёнджин не выходит из головы ни в субботу утром, ни в воскресенье вечером, ни во вторник перед обедом в душном офисе. Чан чувствует себя самым отвратительным человеком, когда через Чанбина со спящим на его коленях Феликсом в четверг вечером всё же добывает ка-ток Хёнджина.

я, 19:19

привет! это чан из туалета

ну, с вечеринки чанбина

хаха

я позорище(

Хённи, 19:21 я тебя так и запишу, чан из туалета :) В следующий раз они встречаются, в тот самый день, когда долгожданный сентябрьский дождь внезапно накрывает Сеул с головой. Хёнджин влетает на пассажирское кресло, стряхивая влагу с волос на резиновый коврик и рассыпаясь в оправданиях о том, что точно хотел взять зонтик утром, но повёлся на заверения метеорологов, потому что он «вечно доверяет чужим словам больше, чем собственной логике». Чан подмечает, что сегодня Хёнджин выглядит совершенно иначе, не оставляя и воспоминаний о том плачущем в туалете мальчике. Его волосы приобрели какой-то холодный оттенок, отдавая платиной со старых наручных часов, а кремовый пиджак сидит по размеру, прикрывая белую водолазку с высоким горлом. The neighborhood лениво выбираются из динамиков магнитофона, пока в паузы между песнями вклинивается шуршание шин и звонкие капли дождя, разбивающиеся о лобовое стекло. В салоне Чана тепло и убаюкивающе спокойно. Морозная влага с костюма смешивается с теплотой воздуха. Пахнет озоном и еле заметным парфюмом. Хёнджин изредка поворачивает голову и вдыхает глубже, делая вид, что разглядывает экран навигатора, в который сам же и вбил адрес. — Ещё раз спасибо, что спас меня. Я бы не добрался до метро сухим и без вечерних соплей от таких прогулок, — парень нарушает повисшую паузу практически одновременно с тихими дворниками. — Ну, мне было довольно близко, — настолько, насколько может быть близко добираться через красные светофоры с другого конца города. — Мне действительно неловко, — длинные пальцы, лишённые теперь чёрного лака, сжимают красную папку с документами и балуются с её массивными кольцами, выдавая волнение с потрохами. — Вытащил тебя с вечеринки посреди ночи, заставил ехать за мной под дождём. — Мне нравятся полуночные прогулки, — Чан коротко оборачивается и подмигивает, успевая выхватить смущённо порозовевшие скулы. — И пасмурный Сеул. — И всё же, — теперь Хёнджин упрямо смотрит в чужой профиль, обернувшись в кресле боком и придерживая впивающийся в шею ремень. — Разреши угостить тебя обедом ради собственного спокойствия. Чан рад хотя бы для себя сделать вид, будто собирается задуматься, взвесить что-то и принять вежливое решение не торопить события совместного обеда, но сдаётся на следующем же повороте. "Осталось триста метров до завершения маршрута." — Вводи любимый ресторан в навигаторе, — шины вновь шуршат, когда они притормаживают на въезде к парковке. — Мы уже приехали, — Хёнджин подмигивает и теперь очередь Чана краснеть, впиваясь ногтями в руль. — Я думал, мы едем к тебе на работу, — свежая "мазда" с удивительной лёгкостью вписывается на парковочное место. — Не хотел оставлять тебе пространство для отступления. На Чана за рулём трудно не смотреть: жилистые кисти сжимаются на коже руля и падают на раздвинутые бёдра, венистая шея вытягивается вбок, когда он пытается рассмотреть расстояние до соседней машины, а сосредоточенность часто выбирается вместе с кончиком языка, облизывающим нижнюю губу. Возможно, только по этой лишь причине Хёнджин покидает салон практически сразу, как только ручник оказывается напротив отметки "Р". Чану кажется, что он никогда не был в месте лучше этого, пусть и не любит китайскую кухню и не выносит красный цвет, которым здесь не увешаны разве что кусочки лапши в глубокой позолоченной тарелке. Хёнджин рассказывает о работе в изнанке студии, про любовь к картинам и хрупким ненадёжным мечтам однажды оказаться не проектировщиком галерей, а тем, чьё имя бы указывали на табличках под десятками полотен. Эти надежды он нежит и баюкает, как пушистого щенка, поддаваясь нереалистично большим глазам – это понятно по тому, с какой заботой он, захлёбываясь посторонними мыслями, делится вдохновением от Густава Климта и Эгона Шиле. Хёнджин говорит, а Чан слушает. Поглощает каждое слово так, будто от этого зависит всё его тусклое существование. Хёнджин всё же извиняется за бесконечный поток несвязной речи и удивительным способом заставляет Чана больше рассказать о заурядной работе ведущим менеджером отдела, о разноцветно-пряных студенческих днях и музыкальном хобби. Дождь за затемненным стеклом продолжает отстукивать пузырящиеся ритмы о лужи и влажный асфальт. Десятки одинаковых строгих зонтов мельтешат у тротуаров, а свинцовые тучи укутывают Сеул в осеннюю меланхолию. Они всё же немного ругаются, когда приносят счёт, но Хёнджин успевает достать карту быстрее, за что получает в машине лёгким шлепком по плечу. Парень снова вводит адрес в навигатор, указывая место студии, и прикрывает глаза, когда Чан тянется, чтобы его пристегнуть.

я, 16:57

надеюсь, ты ещё на работе?

Джинни, 17:02 я здесь практически ночую :/ а что?

я, 17:03

это за обед~

Хёнджин понятия не имеет, что делать с букетом пионов, но торт с матчей съедает практически сразу, запивая противным американо из автомата через дорогу.

***

Чан оказывается знаком с Минхо, и даже не совсем косвенно, – тот однажды записывал вокал в студии, где по выходным и занимается Чан. Они узнают друг друга, как только Хёнджин неловко представляет их друг другу на входе в студию. Минхо удивил, когда без звонка пришёл вытянуть Хёнджина из четырёх пыльных стен и общества строителей, а Чан вежливо предложил разделить их сложившуюся за три недели традицию обедать вместе на троих. — Чан-хён миленький, — подслушивать, конечно, нехорошо, Чан даже практически неспециально, само собой так выходит, когда чужой разговор добирается до кончика ушной раковины, пока мужчина оплачивает три холодных американо у стойки бариста. — Он относится к тебе особенно, так что не смей это игнорировать, Хёнджин. Я серьёзно. Понравиться другу того, в симпатии к кому ты давно потонул по самую макушку, ощущается как закинутая монетка в копилку личных достижений. Что-то между благодарственным письмом за хорошую учёбу и медалью за первое место в соревнованиях по плаванию. Их отношения, кажется, за месяц не приобретают ни одного ярлыка. Полный бассейн невесомости, в который Чан укладывается, расслабленно раскинув руки по сторонам. Ему нравится ухаживать за Хёнджином, нравится слушать о том, как проходят его дни, нравится узнавать о его коллегах, семье и маленьком Кками, почему-то живущим теперь с мамой. Чану ужасно нравится смущать его десертами, провожать до привычного светофора, настаивать на том, чтобы оплатить обед и подвозить по вечерним делам. В салоне "мазды" следы Хёнджина укладываются повсюду – забытая в бардачке гигиеничка, брошенная на приборную панель кепка, запасной ключ от студии на тот случай, если они вернутся с обеда пораньше, а строители замкнут дверь, даже если они ни разу не возвращались раньше, а Чан уже израсходовал все оправдания для опозданий в офисе, и старомодная флешка на восемь гигабайт с любимыми песнями oasis. Хёнджин принёс в его жизнь что-то важное и неуловимое, как тёплый свет чужого окна, запах маминого крема для рук и десятилетний цветок в горшке, впервые пустивший новую стрелку. В его серой жизни появилось что-то цветное, платиновое и яркое, и Чан готов был остаться друзьями, если Хёнджину так лучше, смирившись с тем, что чувства придётся потушить, как ту сигарету о раковину из туалета на вечеринке Чанбина. С шипением и горелой дымкой. Чану достаточно надежды на призрачное будущее, хватает улыбки Хёнджина и его тёплого грейпфрутового геля для душа рядом. Иногда эгоистичное желание оставить поцелуй на пухлых вишнёвых губах побеждает, но Чану приходится поднять белый флаг, когда Хёнджин сжимает собственные губы и отводит взгляд в сторону. — Эй, Чан-хён, — это первый раз, когда Хёнджин за рулём. Чан немного выпил на годовщине свадьбы Сынмина и уже планировать бросить машину на парковке ресторана и впихнуть себя на заднее сидение эконома, но Хёнджин, будто почувствовав ноты бензина и кофейного ароматизатора, предложил встретиться после работы. Так что теперь он здесь, за рулём, ведёт автомобиль Чана, подпевает его, Чановым, песням, постукивает по коже бардачка и рычага коробки передач, пока несправедливо сексуально называет Чана хёном. — М? ­— Чан не может себя заставить оторваться от вида профиля того, в чьи руки передал своё опьяневшее тело и хрупкую жизнь. ­ — Ты засмотрелся, — Хёнджин ловко и плавно притормаживает у светофора, чтобы наконец развернуться и подмигнуть. — Мне настолько идёт водительское кресло твоей «мазды»? Эти редкие моменты, в которые Хёнджин позволяет себе быть таким открытым, до жути соблазнительным и смелым, Чану хочется схватить сачком и разложить по маленьким рамочкам, развесив те вдоль стены тёмной спальни. Они невесомые и ломкие, как искры бенгальских огней, но яркие, как тысячи фейерверков на засвеченном звёздами небе. Случайные, допущенными Хёнджином по неосторожности. Ломают бедное сердце до кровавых сколов. Но настолько приятные и пленительные, что Чан никогда не рискует нарушить их свободу – лишь наблюдает, как загораются лампочки в кофейном омуте чужих глаз, и любуется озаряющей изломанные изгибы бледного лица. — Тебе невероятно идёт водительское кресло моей «мазды». — Чан находит очаровательным то, как чужие щёки быстро розовеют, а глаза превращаются в щёлочки от неудержимой улыбки. — Ты знаешь, что в конструкции Парфенона нет абсолютно прямых линий? — зелёный свет мажет по кончику носа, и Хёнджин снова разворачивается к дороге, нажимая на педаль газа. — Даже не думал, что могу об этом… задуматься. В салоне теперь пахнет смесью терпкого древесного парфюма и мягкого грейпфрутового шлейфа Хёнджина – довольно удивительно, насколько легко Чан позволил ему проникнуть в салон и впитаться в каждый уголок кожаного пространства. За слегка запотевшим стеклом серость Сеула затягивает вывески магазинов и окна высоток, туман прожёвывает и поглощает фонари, оставляя только блёклый свет, размазывающийся вдоль бордюров. Столбы сменяют друг друга, Чана немного укачивает, но это до жути приятно. Будто поддаться дремоте и оказаться в самом приятном полусне. На улице холодно и сыро, но до осеннего дождя ужасно далеко – чистое от облаков небо само выстраивает для них дорогу до дома. — У него стилобат, — Хёнджин коротко оборачивается на вздрогнувшего Чана, оценивая степень познаний одним взглядом, и разом смягчается, — ну, основание, можно сказать, вздутое, а колонны сужаются в диаметре кверху и наклоняются вовнутрь. — Это помогает ему лучше стоять? — Чан улавливает чужую улыбку и пропускает точно такую же сам. — Не в этом дело, — длинные пальцы сильнее сжимают руль, прокручивая его, и автомобиль сворачивает вправо, на углу огромного Дайсо, застревая перед пешеходным переходом. — Обман зрения для перспективы – из кривых, казалось бы, колонн создали композицию чего-то настолько величественного, симметричного и ровного. Оптическая иллюзия идеальной прямоты. Пара подростков в цветных пальто перешагивают последнюю полоску зебры. Хёнджин снова трогается и напрягается в сиденье, но неминуемо оседает на спинке, как кофейная пенка, стоит Чану обнажить ямочки на щеках в улыбке. — Что? — Несмотря на то, как часто ты говоришь, ты редко делаешь это бессмысленно, — Чан не прекращает улыбаться, и слова размазываются по растянутым розовым губам. Хёнджин явно нарушает технику безопасного вождения, слишком надолго отвлекаясь от дороги. — Возможно, — сдаётся, первым разрывая контакт. — Хочешь сказать, — Чан еле успевает остановить подушечки пальцев, потянувшиеся, чтобы развернуть за подбородок лицо парня к себе, — у меня красивые колонны? Хёнджин смеётся, но это больше похоже на взрыв. — Ты пьян, — секунда глаза-в-глаза, две – на губы. — А ты ужасно мне нравишься за рулём моей машины. Хёнджин думает, что Парфенон Чана из пентелийского мрамора, пока его собственный – ничего больше, чем размокшее папье-маше. — Ты пьян, отдаёшь мне ключи и просишь довести до дома, — парень чеканит каждое слово ребром ладони по подлокотнику. — Твой мраморный рельеф косит внутрь, Чан-хён. У Чана мурашки. Он зажимает пару кнопок на сенсорной панели, чтобы увеличить температуру нагрева сидений. — Я выпил меньше бокала белого вина, и это ты просил встретиться, — мужчина щёлкает суставами правой руки, пока Хёнджин нелепо морщится от этого звука. — Твой сти-чтобытамнибыло-т вздутый. — Стилобат, — снова смеётся, точно всплески шампанского выталкивают пробку из горлышка бутылки, направляя её прямиком в тонкую кость виска Чана. — Не нравятся мои кривые колонны? — Ты не Парфенон, — Чан активно машет головой из стороны в сторону. — Да ну? Они останавливаются ровно под светофором, и красный снова заползает тенью на лица в полумраке салона. Буква ‘s’ со светящейся панели ‘stop’ отражается в склере Чана слишком очевидно. — Ты скорее статуя Афины из золота. — Богини войны? Я? — Хёнджин забавно тычет в собственную грудь указательным пальцем. — Военной стратегии, — Чан боится отвести взгляд, ведь тогда Хёнджин исчезнет из поля его зрения и это будет ужасно больно. — И ты обязательно справишься со всем, с чем бы ты ни воевал.

***

Отчего-то именно этот октябрьский вечер отличается от всех прочих. Слой хрустящих жёлтых листьев покрывает асфальтовую тропинку пушистым ковром. Ветер метает ветви из стороны в сторону и уносит серые облака всё дальше, заслоняя ими нежный оранжевый отблеск заката на горизонте. — Прости, я сегодня сам не свой, — Хёнджин вжимает голову в плечи, из-за чего его длинная и прямая шея кажется теперь непривычно короткой. Ледяной воздух свистит в кустах и стучит хлипкой крышей остановки. Мимо них спешно проносятся редкие машины, притормаживающие у пешеходного перехода. Они не сказали друг другу ни слова с тех пор, как Чан привычно придержал ему дверцу в двух кварталах от их светофора. Хёнджин блёклый и выцветший, как наклейки со старых тетрадей. Он только давит листья и кутается в собственные объятия, бродит взглядом по жёлтым разлетевшимся кучкам, а головой – явно не в близких к Чану мыслях. Вместо изящных пиджаков и пастельных свитшотов на нём безразмерная толстовка, а волосы рассыпаются из невысокого хвоста, разлетаясь по сгорбленным плечам. Чан не говорит ни слова в ответ извинениям, потому что ему, вроде как, и ответить на подобное нечего. Принять извинения – признать глупую идею Хёнджина в том, что он может быть хоть в чём-то виноват. Попытаться убедить его в обратном – бесполезное для упёртого парня занятие. Поэтому он лишь молча стягивает с себя бомбер и тормозит Хёнджина за локоть, натягивая на продрогшее тело своё тепло. Рёбра трескаются, словно их дробят молоточком для льда, когда Хёнджин поднимает намокший взгляд и Чан улавливает в нём блеск избитых слёз и благодарной надежды. Созвездие Эридан, разлитое по карей радужке вместо трещин-игл. — Знаешь миф о сыне Гелиоса и небесной колеснице? — Чан подписывает себе приговор на неизвестность, когда роняет руки с плеч и обхватывает чужие ладони в свои. — Без понятия, о чём ты говоришь, — Хёнджин улыбается с булькающим звуком и не вырывает холодные кисти. Чан оглаживает костяшки его пальцев, забирается под свисающие рукава, очерчивая линию браслета на запястье, а затем отпускает одну из рук, переплетая пальцы на второй. Хёнджин сдаётся, сжимая ладонь в ответ. Октябрьский холод уже не давит, а ветер перестаёт шуметь в ушах, начиная насвистывать незнакомые мелодии. Хёнджин глухо открывает рот, точно высыхающая рыба на прибрежном песке, но только выдыхает сквозь приоткрытые губы. Желание в чём-то признаться, рассыпаться в проблемах и растечься горем бьётся о прутья грудной клетки, сводя живот. Сегодня им не суждено выбраться наружу, потому что светофор уже в нескольких метрах, они промолчали всю дорогу, а ладонь Хёнджина согрелась настолько, что обжигает теперь саму себя. — Уверен, что не нужно проводить тебя до квартиры? — Чан снова начинает поглаживать зудящие под кожей косточки и от этого ком внутри сжимается с невыносимой болью. — Уверен, — сухо и холодно, под стать осеннему вечеру. — Тогда я пойду, — вопреки словам, Чан всё ещё не торопится отпускать чужую руку. Словно не держит её, а хватается за неё сам. — Ага, — Хёнджин разъединяет пальцы первым и отводит взгляд, когда Чан вновь задерживается на его губах слишком долго. — Извини меня. Чем уже пространство, тем меньше остаётся кислорода для дыхания. Хёнджин задыхается, окружая себя обломками мыслей, снова и снова складывая их друг на друга – скоро не будет видно даже неба за этой башней апофеоза войны. Дорога до дома кажется туманной и промозглой, а ноги ведут на автомате куда-то мимо, усаживая на детские качели во дворе. Хёнджин для них несуразно длинный и выглядит глупо – так бывает, когда пытаешься впихнуть что-то огромное туда, где этому совсем не место. Парень обещает пробыть здесь всего одну сигарету, наблюдая за собирающимся ливнем и опускающимися на город сумерками. Поздняя трава зеленеет в углах корней дерева. Воздух пропитывается влагой и вишнёво-табачным ароматом. Когда первая капля задевает кончик носа, Хёнджин запирает себя в лестничной клетке и преодолевает пять этажей по ступеням. От жара дома влага на волосах и ткани быстро прогревается, невыносимо давя сквозь кожу. В тёмном коридоре Хёнджин гремит ключами, стаскивает ботинки, ставит их на обувную полочку наощупь, в полумраке заглядывает зеркало, устраняя любые признаки слёз, и надевает улыбку, словно та – обычная тканевая маска для лица с зелёным чаем «от стресса». — Новый бомбер? — сонный голос выплывает из дальней комнаты, где уже теплится тусклый свет. — А, Минхо дал, — Хёнджин улыбается, стаскивая чужую вещь до того, как перешагнёт порог коридора. — Засиделись в кофейне у его дома, вот и забежал накинуть что-нибудь. Мягкая поступь приводит парня к дверному проёму спальни, выравнивая стопы в белых носках с босыми ногами. — Как твой день? — тихо и мягко, будто боясь спугнуть какое-то странное счастливое наваждение – редкий гость в этой квартире. — Сегодня хотелось сдохнуть меньше обычного, — босые стопы приподнимаются на носках, выравнивая парней в росте. — Уже лучше обычного, Сони, — Хёнджин оставляет бережный поцелуй на лбу Джисона, притягивая того за плечи. — Сделаешь что-нибудь вкусненькое на ужин, чаги? — парень мурчит куда-то в шею, где он оказывается сразу, стоит ему опуститься обратно на пятки. Хёнджин шепчет что-то вроде "конечно" в глубину коридора и обнимает парня, перебарывая накатившие под веки тучи слёз.

Чан из туалета, 21:08

ты очень красивый, когда плачешь, но улыбка идёт тебе больше

я хотел сказать

ты можешь написать или позвать меня в любой момент

и я буду слушать, советовать или просто сидеть рядом

всё, что пожелаешь

не то чтобы у меня совсем не было своих проблем, но твои для меня тоже важны

хочу, чтобы тебе стало легче

спокойной ночи~

ой, нет, отмена

на обед завтра привезу то, что приготовил сам

покушаем в машине, если в парке будет слишком холодно

теперь точно сладких снов♡

***

От Минхо тяжело скрыть истинное самочувствие – кажется, он выучил Хёнджина настолько, что может предопределять его чувства ещё до того, как они возникнут. И даже спустя десять отрицательных ответов, он всё же уговаривает встретиться в кофейне для разговора. О чём этот самый разговор пойдёт, Хёнджину даже не нужно уточнять. В его жизни полная неразбериха ещё до возникновения в ней Чана, а возникшая над диафрагмой привязанность становится только перцем чили в его безвкусной похлёбке. Она разрастается с каждой улыбкой и цепляется за ямочки на щеках, стоит только прикрыть веки. От этого больно практически на физическом уровне настолько, что в последнее время в Хёнджина помещается только обед. — Хёна просто любить, — деревянная ножка скрипит, когда Минхо раскачивается, впиваясь в угол стола двумя руками – старая привычка, сокрушившая не один обеденный стул. — М? — мысли кажутся такими вязкими, как клубничная каша из пакетиков, в спешке заваренная в кипятке из чайника, что значение чужих слов не сразу добирается до Хёнджина сквозь пелену слипшихся комочков. Минхо закатывает глаза. Ещё одна привычка, скорее даже выученный паттерн – некий конструкт, чтобы отпугнуть тех, кто к его суровой порой заботе не будет готов. Но Хёнджин знает, что как раз только Минхо способен прожевать все комочки чужих мыслей и сотворить что-то более правильное, нужное. Ценное. — Я имею в виду, — парень тормозит стул и складывает руки поверх стола, шурша бледно-голубым свитером, — Чана легко любить, потому что не нужно стараться. Не придётся выискивать в нём что-то, цепляться за тонкости характера или собирать его нежность по кускам. Он уже здесь, весь цельный, здоровый и заботливый. И тебе не надо трудиться, чтобы его любить. — Потому что он сам трудится, чтобы его любили. Обрывок солнечного луча касается острой скулы, когда Минхо коротко улыбается. Хёнджин легко считывает незаметный кивок и упирается взглядом в стакан с опавшими взбитыми сливками. Белое облако тонет в грозовой кофейной пучине, и трубочка, которой Хёнджин помешивает, выискивая правильные мысли, не делает лучше, разрывая остатки на меланхоличные куски. — Если Чана просто любить, — Хёнджин тоскливо выдыхает, разглядывая отражение в чайной ложке, — то это не значит, что Чану просто любить. Это уже довольно грустно, — Минхо не приходится озвучивать мысли вслух, чтобы Хёнджин их понял. — Только не меня. Ответ на зависшее где-то между ними немое "почему" слишком хорошо знакомо обоим. Хёнджин запер себя в клетке, заточил в кандалы и, в целом, согласен с любым наказанием за то, что вообще называет это место тюрьмой. И если бы слово "место" вписывалось в стыки материального мира, заканчивалось на границе города или страны, то всё было бы намного проще. Потому что такое "место" можно сменить, стоит немного потрудиться. Его "место" слишком тяжёлое, чтобы его поднять, но слишком лёгкое, чтобы его потрогать. Его "место" держит его за руку перед сном и уходит, когда Хёнджин снова начинает ругаться из-за забытых таблеток. Чана просто любить, Хёнджин с этим согласен. Получается, Джисона любить тяжело? Любить? — Ты чего плачешь? — Джисон вытирает красный нос и прячет влагу глаз, уткнувшись взглядом и мокрыми ресницами куда-то в одеяло, когда Хёнджин ловит его на месте преступления. — Шоу грустное, — палец колупает след от слезы на серой мягкой ткани. — Они не смогли быть вместе из-за денег и глупости, даже если очень любили друг друга целых два года. — Тот человек, но не то время? — Хёнджин не выносит слёз Джисона – в тот период их действительно было мало. Смятые пятки кед укладываются ко входному коврику, и длинные штанины джинсов молниеносно оказываются у ножек дивана, чтобы Хёнджин мог украсть парня в свои объятия. — Или время то, — говорить, когда поцелуи в лицо сбивают с мысли, довольно сложно, — только конкретно этот человек этому времени не подходит. Хёнджину претит слово 'любовь' – от него ощущение острых бритв на корне языка. Как надутый воздушный шар нельзя засунуть под рёбра, так преданность, верность и свободу нельзя вписать в шесть обыкновенных букв. Поэтому, когда Джисон позже вечером приходит на кухню с вопросом, что же для Хёнджина любовь, он только прячет волнительное огорчение в шипении сковороды. — Это звучит, как слово-ключ из кроссвордов, если честно. Цифры, буквы, заимствованные из других слов, типа "поцелуй" или "уважение", и никакой жизни в бумаге и клетках нет, — он дует перед тем, как дать попробовать Джисону жаренный бекон прямо с лопатки – аргумент "я только на соль проверю" перестал действовать ещё год назад, оставляя за собой обычную бытовую привычку. — Красиво сказано, — Джисон жуёт с нескрываемым аппетитом и облизывает губы с капелькой масла. — Так я же с поэтом живу. Тогда у Хёнджина были тёмные волосы и не было страха, что однажды чужая черта будет перешагнута. Сейчас он улыбается воспоминаниям, неспешно протягиваясь тенью до собственной квартиры. Осень вновь обжигает, а слова Минхо не укладываются в голове. Если Джисон похож на разбитое блюдце, то Чан – это крепкий китайский фарфор. Хёнджин больше не думает, что желание склеить что-то разбитое – оправдано и продиктовано истинной любовью, которая лишь притухает иногда, как задутая на ветру вишнёвая сигарета. Кажется, теперь Хёнджина нужно склеивать самого. Острые сколы задевают хрупкие лёгкие, расцарапывая плевру с щекотным ощущением. Ему бы сделать вдох, но воздух выходит сквозь открытые раны. Они кровоточат, болят от собственной крови и Хёнджин на секунду вспоминает, что всё ещё живой. Вместе с выдохами из глаз рвутся слёзы, а из горла – тихий скулёж в кулак. Это не похоже ни на спутанный комок чувств, ни на потерянные мысли. Его как будто отвели в тёмный лес, а теперь он окончательно заблудился, лишённый даже огоньков ночных светлячков и твёрдости ближайших тропинок.

я, 19:06

прости

прости

прости

прости

чан из туалета, 19:06 это пугает с тобой всё хорошо? где ты? забрать тебя? я могу приехать в любой момент Хёнджин?

я, 19:08

правда?

чан из туалета, 19:08 конечно я же дал тебе своё обещание Истерика вываливается на пришедшее сообщение, пока перед глазами размазываются картинки клавиатуры. Скинутой Чану локацией оказывается скамейка в цветастом парке, где всё ещё назойливо пестрит палатка с сахарной ватой и шумят детские песни из динамиков. Хёнджину удаётся успокоиться, только когда он преодолевает порог чужой квартиры. Отчего-то в нём нет страха неизведанного пространства, постороннего дома или чего-то подобного – в нём всё кричит о мире и унявшемся волнении. В гостиной много зелёных цветов в строгих коричневых горшках – большие сочные листья переливаются под тёплой жёлтой подсветкой, а одинокий цветок антуриума в углу притягивает всё внимание. Ветер из приоткрытого окна треплет штору из бело-голубых бусин, которые мелодично бьются по подоконнику. Воздух, лёгкий и тёплый, пахнет чем-то настолько ярким и вместе с тем незаметным, что напоминает зелёный чай или невесомый бергамотовый сон. Кажется, будто сама комната – отдельный мир со своими правилами. — Чистое полотенце в ящике над стиралкой. Это первый раз, когда Хёнджин оказывается у Чана в квартире, но он никак не может отделаться от ощущения, словно наконец-то вернулся домой. Стоит Хёнджину выйти из комнаты, как перед его лицом тут же возникает стакан. Его стенки тёплые, а в воде плещутся кубики льда – сердце отчего-то сильно сжимается и выстреливает, как маленькая пружинка, когда Хёнджин находит столько заботы в том, что Чан грел чайник и искал лёд, потому что "тёплая вода успокаивает нервную систему, вроде как". Повисшую уютную паузу прерывает странное шипение и Чан срывается с места, оказываясь у его источника со скоростью отца, слышащего, как его ребёнок падает. — Я забыл выключить, когда уходил, — хозяин квартиры сдвигается в сторону, поэтому теперь его спина не перекрывает вид на металлический виниловый проигрыватель. — Никогда не слушал их, если честно, — Хёнджин наблюдает, как ловко ладони справляются с игольчатой лапкой и нежно прячут пластинку в картон. — Выберешь альбом, который будем слушать? — ямочки снова вспарывают щёки и чужую грудную клетку. — Правда можно? — процесс выбора музыки всегда был чем-то настолько интимным для Хёнджина, что он скорее бы разделся на первом свидании, чем доверил бы другому человеку ставить пластинку. А Чан доверяет, мягко кивая и выжидающе рассматривая смущённого Хёнджина, что заставляет треснуть все башенки защиты за его спиной. Обезоруженный Хёнджин падает на колени к ящику с коллекцией пластинок, бережно упакованных в гладкие картонные конверты. Джисон не очень любит половину из того, что слушает Хёнджин. Но он честно пытается с самой их первой встречи, с самого первого свидания в маленьком музыкальном магазинчике. Джисон хватался за кассеты, вставляя одну за другой в прямоугольный проигрыватель, отлистывал до нужной песни и, доходя до цели, надевал Хёнджину крошечные мониторные наушники, бережно поправляя его пряди боком ладони. Затем Хёнджин делал то же самое: с парочкой альбомов Oasis, с его любимой концертной записью Бьёрк, с каким-то старым тротом прямиком из времен поездок с отцом на машине к морю. В чём-то они сходились, в чём-то почти ссорились, но всегда заканчивали обедом с моллюсками и примирительным минетом на парковке. Когда Джисон переехал к Хёнджину, всё стало немного сложнее. Одно необдуманное «просто перевози уже вещи ко мне», когда Хёнджин заметил, как Джисон перестирывает единственную футболку на руках, несло за собой привычку снова слушать музыку только в наушниках, а стереосистема пылилась до тех вечеров, когда Джисон уезжал к семье. — Не думал, что ты выберешь Билли Айлиш, — всё те же заботливые руки укладывают винил на его законное место, цепляя иглой звуковые дорожки. — Не думал, что ты слушаешь Билли Айлиш, — в ответ Чан лишь открывает рот, но тут же закрывает его обратно, тихо усмехаясь. Чан забавный – Хёнджину даже стараться не нужно, чтобы развеселить его и засмеяться следом. Чан добрый и правильный, с милыми ямочками на щеках – кратеры улыбки, с фарфоровыми белыми чашками, кучей цветов, коллекцией пластинок, половина из которых, видимо, принадлежала ещё его родителям, а на его диване самые завлекающие жёлтые подушки на свете. У Чана большие ладони и тонкие жилки на запястьях. Чан говорит правильные вещи и слушает так, как не умеет никто. У Чана большие карие глаза и сияющая в свете напольной лампы с абажуром кожа. Он соткан из тепла и всего самого верного, чему только обучали в школе или пишут в книжках. И со всей этой правильностью Чан слишком неправильный для Хёнджина. — Ты смеёшься, а это уже хороший знак, — правильный Чан правильно улыбается, а неправильный Купидон попадает Хёнджину в горло. — Идёшь на поправку. Адамово яблоко давит – наверное, признак проглоченного однажды греха. Второй раз Хёнджин пересекает красную черту, перерезая её золотыми ножницами, когда разрешает себе всерьёз заглянуть Чану в глаза. Кажется, будто весь мир сужается до крошечной тёплой комнаты и "Happier Than Ever" на периферии чувств. Хёнджин понимает, что Чан готов к Хёнджину настолько, насколько Хёнджин не готов к нему. Немой вопрос застревает в воздухе, когда тёплые пальцы касаются нижней челюсти, смазывая остатки призрачных ручейков слёз. Хёнджин аккуратно кивает, боясь спугнуть ладонь со своего лица. Такая фарфоровая, невесомая, необходимая. Кажется, на потолке зарождается сверхновая, когда Чан аккуратно целует. Внутри взрываются обрывки искрящих проводов и незажжённые фейерверки, пока чужое тепло остаётся отпечатками на губах. Хёнджину хочется плакать от того, сколько в этом поцелуе заботы, сколько в прикосновениях к щеке кроется рачительности. Это даже удивительно, что какие-то секундные метаморфозы превращают Хёнджина в гибкий мрамор в объятиях Чана – Давид в руках Микеланджело. Правда из них двоих Давид скорее Чан, пока Хёнджин готов погибнуть Голиафом, теряя голову под его оружием. На мягких губах прячется летний полдень на залитых солнцем зелёных полях, розовые пушистые облака на закате, сладкая вата в парке на первое свидание, любимый американо в одном стакане на двоих, надежда на чужую правильную любовь. Отчаяние накрывает с головой, и Хёнджин хватается за побледневшее лицо, вжимая его в собственное. Чтобы между кожей носов не оставалось ни миллиметра, способного разъединить их. Он захлёбывается в этом, втискивается в чужое тело, забирается под рёбра, цепляется за кудрявые волосы и начинает плакать прямо в поцелуй. — Не могу, Чан, не могу, — всё, что удаётся различить между бесконечных влажных "прости". Сердце колотится как одичавшая лабораторная мышь в клетке, пока Хёнджин отодвигается дальше, размазывая солёные слёзы по лицу. — Слушай, но ничего не говори, — отдаётся эхом сквозь ладони. Чан кивает, испуганно одёргивая руки от уворачивающегося от прикосновений Хёнджина. Он всё ещё аккуратен и это режет без ножа. Словно с сердца Хёнджина тонким лезвием отделяют слой за слоем, раскладывая срезы на предметные стёкла. — Я не знаю, что такое любовь, — всхлипов становится меньше, пока злость на себя одолевает тоску и стыд. — Я пытаюсь, правда, я забочусь... "Забочусь" настоящим временем прокручивается в черепе Чана со страхом. — Я думал, что... Я нужен ему. Мне было невообразимо хорошо, нам было хорошо, а потом, — Хёнджин больше не всхлипывает, стискивая лицо ладонями до боли и покраснения, — потом он не хотел ничего с этим делать. Он предупреждал и раньше, что так устроен его мозг – в один момент всё сломается, ему снова станет плохо. И ему стало. Я не знаю, сколько раз вызывал психиатров на дом, сколько раз уговаривал его пить таблетки, а потом находил их под подушкой. Он клянётся, что пытается, а я ему верю. Всегда верил. Блять, это так неправильно говорить, но такое ощущение, словно ему просто удобно находиться в этом. Я ужасный человек, но... — заглянуть в глаза Чану и столкнуться с разочарованием страшнее, чем поцелованным вернуться к Джисону – маленькая пугающая мысль. Хёнджин трёт глаза большими пальцами, вылавливая звёздочки под веками. Вдруг они унесут его далеко-далеко, где нет ни его мыслей, ни чужих чувств. — Но у него есть только я. И это моя клетка. Жалеть себя тоже, конечно, тупо, потому что ему, вроде как, хуже. Но мне тоже плохо. Он не слышит, никто не слышит, что мне тяжело, но жаловаться здесь – не моя роль. Я играю слушателя и помощника, пока окончательно теряюсь в нём, в его печали и утопаю в своём бессилии. Я живу на пороховой бочке его состояний в страхе однажды вернуться домой и... Его не станет без меня – он это говорит, а я это и без того знаю. Это моя чугунная цепь на шее. И мне очень жаль, что я говорю тебе об этом только сейчас. Хёнджин ожидал всё, что угодно: Чан мог выгнать его молча или с криками, мог ударить, отчитать, бесшумно осудить, но вместо этого парень округляет глаза, когда чувствует на спине тёплые поглаживания. А затем и поцелуй в выжженные волосы, разрушающий пол под ногами. Дорога до дома в тихой машине остаётся на туманных задворках сознания. Сонный Джисон, ворочащийся в постели и ворчащий шёпотом что-то про опоздания и запах сигарет (Хёнджин только теперь вспоминает, что скурил несколько у подъезда), тоже теряется в фотоплёнке событий. Рим пал, а вместе с ним и Хёнджин, валящийся в кровать без ног и, к сожалению, сна. Воспоминания возвращаются лишь к утру, когда первые капли ливня задевают козырёк за окном, а капельная кофеварка прекращает шипеть. — Он красивый, — встаёт поперёк хёнджининого горла и не смывается даже глотком кофе, которым он чуть не давится. — Кто? — он разглядывает Джисона, вылавливая в его спокойном и сером лице, дожёвывающем кусок сыра, намёк на то, о чём Хёнджин подумал. — Тот, кто провожает тебя почти каждый вечер, — Джисон спокойно отпивает из кружки с потемневшими кругами, пока в опустевшей в один миг голове Хёнджина проносится лишь мысль о том, что стоит оттереть кружку с содой. — С кем ты ходишь на обеды из студии. Я не следил за тобой, просто однажды Чонин спросил, свободен ли твой друг, когда увидел вас в кафе. А потом, — он щёлкает пальцами так, будто раскалывает семечку, а не рёбра своего парня, — паззл сошёлся. Капли начинают хлестать асфальт, а воющий ветер избивает безгрешные каштаны. Надо бы закрыть окно и заказать их мойку перед первым снегом. — Джисон, он не... — Всё хорошо, — измученная улыбка отчего-то делает лицо ещё более выцветшим. — Я знаю, что со мной тяжело, а тебе хочется больше свободы, чем может дать такая больная голова, как я, так что... — Прекрати, — в голове, и в переписке с Минхо иногда, Хёнджин называет такие моменты младенческой жалостью Джисона – плакать, пока не возьмут на руки. — Я не уйду. — Ты можешь, — кружка со стуком касается стола. — Не могу. Я люблю тебя. И этого оказывается достаточно, чтобы Джисон радостно улыбнулся и даже помыл за собой посуду, сцеловывая с щеки своего парня родинку, а Хёнджин снова провалился в бодрствующий сон, где на повторе заевшей пластинки вместо Билли Айлиш крутится желание исчезнуть. Чан не зовёт на обед в понедельник – Хёнджин даже позволяет себе наивно прождать его на крыльце студии целых сорок минут. Чан не пишет ни одного сообщения за весь вторник — Хёнджин старательно проверяет диалог каждые несколько громких уведомлений. Чан не вспоминает об оставленном бомбере — Хёнджин прижимается к нему лицом однажды вечером и, вдыхая этот идиотский бергамот, давится стыдом. Хёнджин сдаётся к четвергу, оставляя наивные попытки написать глупое "прости", ни разу не отправив. Вечером он рассказывает Минхо про поцелуй – "ты просто запутался, такое бывает, не обвиняй во всём себя", – проглатывает несколько таблеток снотворных Джисона и наконец-то перестаёт чувствовать призраки тёплых ладоней на спине и волосах. чан из туалета, 22:08 ты не спишь?

я, 22:10

ещё не успел

я почему-то не был готов, что ты напишешь

перестал ждать

чан из туалета, 22:11 давай сбежим? Тяжёлые от собственных ресниц веки смазывают приходящие буквы, а сердце, заглушенное лекарствами, пытается радостно стучать. Во вложении, пришедшим следующим сообщением, большими буквами светится подозрительное "посадочный талон".  В висках пульсирует, когда Хёнджин подскакивает, сгибаясь над коленями на кровати от неожиданности.

"Сеул – Киото. Пятница. 21:10."

чан из туалета, 22:18 пожалуйста разреши мне отвезти тебя в Киото

я, 22:19

что?

зачем?

почему?

чан из туалета, 22:19 мы просто сбежим на несколько дней и забудем о том, что в Сеуле оставили наши жизни я знаю, что это отвратительное решение проблемы что боль никуда не пропадёт но мне так хочется подарить тебе сказку твою мечту мы улетим в пятницу и вернёмся в воскресенье, исчезнем из мира на выходные я взял номер с раздельными кроватями и обещаю не прикасаться к тебе ни одним пальцем даже если ты сам об этом попросишь

я, 22:22

я не понимаю

чан из туалета, 22:22 я пытался, но оказался слишком слабым, чтобы придумать что-то покруче это моя попытка смириться с тем, что навсегда ускользнёт из моих рук не хочу быть тем, кто встанет у тебя на пути и запутает тебя окончательно поэтому исчезну, как только ты попросишь или буду хорошим другом, если разрешишь остаться

я, 22:23

отвези меня в грёбаный Киото уже

Пальцы покалывает с самого утра и каждый раз, когда Хёнджин вспоминает ночную переписку. Он проверяет билеты и из раза в раз перестаёт верить в происходящее. Время смешивается с песком, но среди катушки событий Хёнджин помнит, как даёт последние поручения строителям, рассказывает Минхо о поездке и придумывает легенду для Джисона, сидя в той кофейне, где обычно они с Чаном брали два американо и одну булочку с пеканом. — Не забудь дождевик, это же Япония, — Джисон подпирает плечом косяк, наблюдая, как Хёнджин хаотично скидывает вещи в сумку. — Конечно, — привычный поцелуй в кончик носа, когда Хёнджин проходит мимо стоящего парня, теперь кажется инородным. — Так, я взял запасную щётку, перепроверил документы в карманах дважды и всё же не забыл пакет с бельём. Парень летает по комнате, суетясь в каждом её тёмном углу и убеждаясь, что всего за одну ночь у людей могут отрасти крылья. — Да не волнуйся ты так, тебе же там просто чужую студию посмотреть, — Джисон лениво падает на диван и протягивает руку, удерживая на весу атласную рубашку. — Не забудь. — Спасибо, чаги, — прозвище скрипит на зубах недомолотыми кофейными зёрнышками со дна стакана. Хёнджин укладывает рубашку, накидывает бомбер поверх водолазки, прячет маленький мешочек с украшениями в глубокий карман сумки и любуется светлыми завитками, спадающими на плечи. Он целует Джисона, крепче перехватывает сумку, косится на ключи, которые собирается забыть и запихивает ноги в кроссовки, двумя пальцами оттягивая пятки. Это освежающий морем шанс, возникшая из чистого воздуха вера и спадающее в ладони облако мечты. Это мысли о том, как Чан сейчас поправляет кудри и, вероятно, бронирует какую-то экскурсию в храме, потому что не может не позаботиться с самого начала, даже если Хёнджин по обыкновению снова решит сменить планы поездки в процессе. Это улыбка до ушей от разливающегося в грудине тепла. Это машущая рука Джисона, окликающего с порога прямо босиком, когда Хёнджин уже преодолевает один лестничный пролёт. — Я буду очень скучать, — тоска пробирает до костей, когда в уголках глаз Джисона рисуются слёзы. — И я, Джисон-и. Камень вдавливает рёбра в лопатки – жаль, что не могильный. Сумка с парой вещей и планшетом становится невыносимо тяжёлой и режет ладони ремнями. Ступеньки путаются под ногами, то провожая вниз к обрыву, то возвышаясь бесконечной стремянкой вверх. Хёнджин наконец добирается до двери. Палец задерживается на кнопке до долгожданного писка, но в лицо не бьёт уличная прохлада. — Чаги? Забыл что-то? — Джисон немного морщит переносицу – это всегда выдаёт его волнение. — Представляешь, рейс отменили, — Хёнджин втискивается в дверной проём. Он медленно отставляет сумку в сторону, прижимая ручки в стене. Неспешно стаскивает обувь за пятки, пока Джисон тревожно предлагает варианты полететь следующим рейсом или отправиться завтра утром. Хёнджин целует его в кончик носа, придерживая за плечи, подхватывает телефон с глупым подвесом-хорьком с поверхности тумбочки и движется в сторону кухни, чтобы засыпать перемолотые зёрна в фильтр. И плачет, пока кофеварка бурлит набранной в неё водой. Цепь, затянутая на шее, оказывается прибитой к потолку. Гвозди – в его собственных руках.

– And I'll always be yours

'Cause I know that you'll never be mine

mico – senses

– And I wanna kiss you, make you feel alright I'm just so tired to share my nights I wanna cry and I wanna love But all my tears have been used up On another love tom odell – another love