Не как обычно

Иван заходит в эту кофейню не из-за любви к капучино или местным капкейкам. Он приходит сюда из-за бариста – того, что ловко управляет огромной кофемашиной, лишь изредка улыбается посетителям, но мгновенно краснеет от комплиментов девушек. Тогда Иван и решил: за капучино он будет заглядывать сюда каждый день после пар. По крайней мере, так он наивно полагает. Пока однажды не входит с широкой улыбкой и неуклюжим букетом полевых цветов, вырванных с университетских клумб. А за стойкой стоит девушка с длинными розовыми волосами и глазами, слишком яркими для этого тусклого дня. Ее взгляд скользит по букету, а затем впивается в Ивана: — О, как мило! Кому-то сегодня явно повезет, да? Вам как обычно? Капучино с собой? Или, может, второй напиток для пары? — Она игриво приподнимает бровь, снова кивая на цветы. Она оказывается куда улыбчивее и говорливее парня за баром, но Иван теряется под лавиной вопросов, налетающей на него словно ураган. А потом до него медленно начинает доходить: «как обычно», «с собой»… Но он видит эту девушку впервые. Откуда она знает? — Простите, а где… — начинает он. — Тилл? Взял выходной на пару дней, у него что-то с репетицией, — отзывается бариста, не отрывая от него любопытного взгляда, в то время как ее руки уже двигаются на автомате, готовя напиток. — Ага, — только и выдавливает Иван. Значит, его зовут Тилл. Забавно, конечно: у всего персонала есть бейджи с именами, но Иван ни разу не додумался прочесть имя того, о ком думает по ночам. Все начинается почти сразу. Иван до сих пор удивляется и даже внутренне сопротивляется, потому что ему не свойственно фантазировать о конкретных людях. Не то чтобы он никогда не трогает себя, не экспериментирует, не смотрит порно — просто никогда не делает этого, думая о ком-то вот так. Осязаемо. А тут еще и сюрприз – парень! Иван всегда считает себя стопроцентно гетеро, тем самым, кто разбивает девичьи сердца. Но, как говорится, пока не попробуешь – не узнаешь. И вот он пробует. Думать о незнакомце странно. Непривычно. Он рассчитывает на быструю разрядку, без этой навязчивой картинки в голове. Но чем дальше заходят фантазии, тем сильнее разгорается желание. А когда он слишком ярко представляет… как Тилл, задыхаясь, выгибается под ним, как он сам, нависая, входит в него, а по комнате разносятся влажные, пошлые звуки… как длинные пальцы Тилла впиваются в его плечи, и голос хрипит «быстрее, глубже»… от одной этой мысли встает. Не заметить невозможно. После этого Иван, движимый чистым любопытством, залезает на сайт для взрослых, выставляет нужные фильтры – просто чтобы понять, как это вообще происходит между мужчинами. Оказывается, ничего сверхъестественного. Та же механика, иные детали. Но представить, что он действительно это сделает… страшно. — Вам в итоге один капучино? Или…? Ивана выдергивают из мира грез не с первого раза. Он тряхнул головой, трет переносицу – только стояка в публичном месте не хватает. — Один, да. Один, — бормочет он, разглядывая стойку: банку для чаевых (большую часть которых оставляет он сам), планшет, наушники бариста, небрежно разбросанные чеки. И большой стакан с недопитым напитком. — Кстати, — Иван наконец обретает голос, — это вам. Девушка удивленно хлопает ресницами. Ее лицо застывает, будто у фарфоровой куклы. Потом, оттаивая, она взбивает молоко, рисует на пенке цветочек и протягивает стакан. — Цветы? Правда? Они прекрасны! Спасибо огромное. Имя на бейджике – Мизи. Оно откладывается в голове Ивана рядом с именем Тилла. Он заходит сюда почти каждый день… Решив, что нельзя просто уйти с цветами, он запоздало протягивает неуклюжий букет, расплачивается за кофе. Пусть они не доходят до того, кому предназначались, – порадовать кого-то другого тоже неплохо. В груди расплывается теплое чувство. — Это очень мило! И вы, конечно, тоже… Но, понимаете, моя девушка может не так это понять. Иван, уже поднося стакан к губам, замирает. Почему в последнее время все вокруг него принимает такой… однозначный оттенок? Он точно не гей! На этой мысли, словно на спасительной мантре, он разворачивается и широким шагом выходит из кофейни. Мизи лишь хлопает глазами, думая, что он и правда странный, как говорит Тилл. И что этот букет, скорее всего, именно для него. Следующие несколько дней Иван не заходит за кофе. Даже не позволяет себе думать о том, чтобы дрочить, представляя того бариста. Хотя, стоит пройти мимо – и сердце сжимается, будто запускаясь вхолостую. Он все равно поворачивает голову. Даже если спешит. Выискивает взглядом знакомый профиль, ловкие пальцы, шею, которая так забавно краснеет. На четвертый день он не выдерживает. Притворяется, что просто гуляет поблизости. Случайно оказывается у дверей. Будто невзначай заглядывает внутрь, изображая усталость. Внутри тихо и почти пусто. За стойкой – он. Без фартука, в простой черной футболке. Тилл стоит спиной, возится с аппаратом. Движения уверенные, выверенные. Ивана скручивает изнутри. — Привет, — наконец выдавливает он. Голос звучит хрипло, будто он не разговаривает целую вечность. Тилл оборачивается. И улыбается. Еле заметно, по привычке, но улыбается. — О, снова ты. Капучино? Иван кивает. Подходит ближе. Пальцы в кармане куртки сжимаются в кулаки. Мозг отчаянно сигнализирует: «не делай ничего глупого». Тилл молча готовит кофе, но воздух между ними сгущается, наполняется тихим напряжением. Иван не знает, мерещится ли ему это. — Я думал, ты исчез, — произносит Тилл, не глядя на него. Голос тихий, но режет Ивана точнее лезвия. — Мизи сказала, ты приходил. С цветами. — Ага, — криво усмехается Иван. — Решил, ты любишь полевые. Кажется, ошибся. Тилл ставит стакан на стойку. Внутри – сердечко из молока. И, черт возьми, это не может быть просто совпадением. — Не ошибся, — парирует Тилл. — Просто… я не умею принимать такие вещи. Не от парней вроде тебя. — Вроде меня? Тилл впервые смотрит на него прямо. Пристально. С такой обнаженной искренностью, что у Ивана пересыхает в горле. — Уверенных в себе. Тех, кто привык брать то, что хочет. Иван усмехается, трет затылок. — Это только снаружи. А внутри – один сплошной ком нервов. Особенно сейчас. — Хм. Звучит знакомо. Молчание повисает между ними – густое, звонкое. Они смотрят друг на друга дольше, чем позволяют приличия. Потом Тилл говорит: — У меня через пять минут конец смены. Подождешь? Иван лишь кивает. Беззвучно. Сглатывая подступивший к горлу ком. Когда Тилл выходит из-за стойки, снимает фартук и небрежно стягивает волосы в хвост, он подходит вплотную. Их плечи едва касаются друг друга, но этого оказывается достаточно. — Где живешь? — В трех остановках. Снимаю квартиру. — Веди. Иван не понимает, что делает. Он идет по улице чуть впереди, поминутно оборачиваясь, чтобы убедиться – Тилл все еще рядом. Мозг пытается выстроить логическую цепочку, но все рушится в одну простую фразу: он идет за мной. И от этого в животе разливается жар, а сердце колотится, будто он бежит спринт. Тилл молчит. Его шаги ровные, но на светофоре Иван улавливает его дыхание. Теплое. Сдержанное. Напряженное. Он пахнет кофе – крепким, обжигающим, сигаретами – будто курил недавно. И чем-то еще, едва уловимым, от чего у Ивана слегка кружится голова. Дорогой парфюм? Или просто его собственная, мужская, теплая кожа. Все вместе сводит с ума. Иван отпирает дверь, замирает на секунду на пороге и впускает Тилла внутрь. Тот входит так, будто бывал здесь раньше. Не снимая кроссовок, он останавливается посреди комнаты и оборачивается. Его взгляд такой прямой и требовательный, что Ивану хочется либо провалиться сквозь землю, либо броситься вперед. Оба варианта кажутся одинаково неизбежными. — Я не знаю, что происходит, — выдыхает Иван. — Я вообще ничего не понимаю. — А надо? — хрипло спрашивает Тилл. И все обрывается. Тилл шагает вперед – резко, будто срывается с цепи. Ладони вцепляются в воротник Ивана, притягивают его к себе, и губы грубо находят его губы. Не нежно. По-волчьи жадно. Со сдавленным стоном и скрежетом зубов. Иван инстинктивно отскакивает, ошеломленный, но через мгновение отвечает — тем же голодом, тем же жаром, лавиной, накрывающей с головой. Он чувствует губы Тилла – твердые, влажные, требовательные. Его пальцы впиваются в волосы, сжимают так, будто боятся, что это мираж. Их тела прижимаются друг к другу вплотную, жадно, почти до боли – тесно в одежде, в четырех стенах, в самой реальности. Иван дышит прерывисто. Пульс отдается в висках, в горле, ниже пояса. Все тело ноет от желания. Тилл не останавливается – целует с нажимом, его язык скользит внутрь, вызывает глухой стон, который Иван не успевает подавить. — Скажи, если хочешь, чтобы я остановился, — шепчет Тилл, прижимаясь лбом к его лбу. — Если ты остановишься сейчас, я сойду с ума, — выдыхает Иван, хватая его за футболку и притягивая еще ближе. Они двигаются на ощупь – к стене, к двери, спотыкаясь, сбивая дыхание. У Ивана дрожат руки, когда он нащупывает край футболки Тилла и стягивает ее. Под пальцами – горячая, гладкая, жилистая кожа. Ее хочется кусать. Футболка падает на пол. Поцелуй становится медленнее, глубже. Иван цепляется за его бока, чувствуя, как под ладонями вздымается грудная клетка Тилла. Его собственная спина ударяется о стену, когда тот прижимает его всем весом – с нуждой, с голодом, который, кажется, копился слишком долго. Иван стонет ему в рот. Впервые позволяя себе чувствовать мужчину вот так. Полностью. И это чертовски возбуждает. Безумно. Головокружительно. Он тонет в поцелуях, в запахе, в теле под руками, будто наконец позволяет себе упасть в пропасть, которую так долго обходит. Тилл опускает губы к его шее, к уху, к скуле. Целует выверено, будто знает все самые чувствительные места. В этих поцелуях нет игры — только чистая, неотфильтрованная потребность. — Пошли в комнату, — хрипит Тилл. — Или я возьму тебя прямо здесь. — Он усмехается – коротко, жарко – и влечет Ивана за собой. Дверь в спальню захлопывается, отсекая внешний мир. Тилл поворачивается к Ивану и несколько долгих секунд просто смотрит на него, тяжело дыша, будто не верит, что это происходит наяву. — Ложись, — выдыхает он. Голос чуть дрожит, но во взгляде сталь. Иван, едва контролируя собственное дыхание, отступает к кровати, садится, затем ложится, опираясь на локти. Он не отводит глаз от Тилла, который медленно, нарочито снимает с себя оставшуюся одежду. У него дрожат пальцы. Не от страха – от немыслимой, сконцентрированной в одной точке жажды. Когда Тилл наклоняется над ним, опираясь одной рукой о матрас, пряди волос падают ему на лицо. Он целует Ивана – глубже, настойчивее, и тот стонет, выгибаясь навстречу. Руки Тилла скользят под его майку, и Иван сам помогает стянуть ее через голову. Его кожа горит, каждая клетка обращена к Тиллу. Тот проводит губами по шее, плечу, груди, задерживается на соске, слегка прикусывает его – и у Ивана вырывается короткий, обрывистый всхлип. Он не знает, что может чувствовать себя настолько открытым, уязвимым и при этом – настолько живым. Тилл целует его грудь, живот, двигается ниже, пока не оказывается между его ног. Взгляд снизу темный, неотрывный, гипнотизирующий. Ладонь скользит по внутренней стороне бедра – и от одного этого прикосновения ноги Ивана задроживают. А потом – поцелуй туда, куда еще никто не целовал его прежде, и мир сужается до белого шума. Когда Тилл поднимается обратно, их дыхание смешивается в один прерывистый поток. Иван ловит его губы, будто воздуха. Его пальцы дрожат, исследуя плечи, спину, ребра Тилла. Каждая мышца под его ладонями напряжена, как тетива. Он хочет его всего. Внутри. Полностью. Тилл снова останавливается, вглядываясь в его лицо. Выражение серьезное, почти суровое. — Все хорошо? — спрашивает он. — Ты уверен? Иван сглатывает. Поднимает руку и проводит большим пальцем по его щеке. — Я не знаю, что делаю, — честно признается он. — Но если ты сейчас не трахнешь меня, я сойду с ума. Тилл сжимает его руку, прижимается губами к ладони, выдыхает — и в этом выдохе есть дрожь. — Я буду осторожен, — тихо обещает он. Все происходит медленно. Нет резкости – только плавные касания, скольжения, сдавленные вздохи, влажные поцелуи и ощущение, будто время загустело, как мед. Смазка теплая, пальцы Тилла терпеливые, и даже первая, резкая боль быстро отступает, растворяясь в ладонях, прижимающих его к кровати, и в поцелуях, которые Тилл оставляет у него на виске. И когда Тилл входит в него – медленно, давая привыкнуть, зажмурившись от сосредоточенности, – Иван выдыхает, крепко сжимая его запястья. Он чувствует его внутри так остро, будто его тело разрывает на части от нового, незнакомого напряжения. А потом – будто собирается заново, вокруг этого вторжения, принимая его. Тилл двигается осторожно, почти бережно, будто читает каждую реакцию на его лице. Иван пытается расслабиться, но все внутри стянуто в тугой узел. Каждое движение отзывается новой, непривычной волной – не боли, а невероятной, всепоглощающей плотности. Он чувствует Тилла целиком. Каждый толчок, каждый отход. Это чуждо – и неприлично хорошо. Головокружительно. Ужасающе возбуждающе. Боже, я впускаю его внутрь. Настоящего. Не фантазию. Его. Теплого, живого, тяжело дышащего надо мной. Я отдаю ему это. Добровольно. И мне… чертовски хорошо. — Все в порядке? — шепчет Тилл, наклоняясь, касаясь губами его щеки, прижимаясь телом так плотно, что Иван чувствует, как его собственное возбуждение пульсирует между их животами. Иван кивает, находит его губы, целует жадно, сбивчиво: — Не останавливайся. Пожалуйста. Тилл продолжает. Толчки становятся глубже, увереннее, вязкими и затягивающими. Иван чувствует, как его тело поддается – мягче, отзывчивее. Каждое движение отзывается мурашками по коже, сдавленным стоном, подергиванием в ногах. Его руки блуждают по спине Тилла, хватаются за бедра, тянут ближе. Теперь он не хочет просто пережить это – он хочет, чтобы это впечаталось в память каждой клетки. Когда Тилл меняет угол, их тела сходятся иначе, и новый толчок попадает прямо туда. Иван вздыхает. Пульс, вспышка. И снова. — Ах… да… вот так, — стонет он, не узнавая собственный охрипший голос. Тилл двигается увереннее, сильнее, быстрее, а Иван выгибается навстречу, обвивая его ногами, теряясь в ритме, в поте, в общем дыхании. Чувство, будто внизу живота все сжимается в тугой, раскаленный шар. Чувство, будто разум отключается, а телом правит древний, животный инстинкт. Никогда… ничего подобного. Это не просто "секс". Это будто кто-то дотрагивается до самой сути. С каждым движением. С каждым звуком. Я пущу его еще дальше, если он захочет. Пусть возьмет все. Тилл внезапно наклоняется, сжимает его ладонь, переплетает пальцы. Их лбы соприкасаются, дыхание смешивается в один рваный поток, и в этом есть все: пульсация, стыд, страсть, принятие. Иван чувствует, как Тилл внутри него учащает ритм, как поцелуи становятся беспорядочными, как все срывается в чистую, животную потребность. Иван кричит, стонет, задыхается от слишком острого удовольствия, когда толчки бьют снова и снова по самой глубокой точке. Он уже ни о чем не думает – только о жаре, о тяжести сверху, о боли, превратившейся в сладость, о собственном члене, которому хватает лишь этого трения, чтобы оказаться на краю. Движения уже не медленные, а сильные, неудержимые. Ритм нарастает, и каждый толчок отзывается в позвоночнике, в затылке, в самой глубине. Иван задыхается, хватает воздух, чувствует, как все внутри вот-вот перегреется и взорвется, но не хочет, чтобы это прекращалось. Никогда. Он поднимается навстречу, шепчет бессвязное, кусает губу, снова целует. Их пот, дыхание, стоны – все смешивается в одно пульсирующее целое. И когда Тилл входит в последний раз – глубоко, до предела, сдавленно простонав и судорожно дернувшись в нем, – Иван кончает сам. Без помощи рук. Просто от всего сразу – от него внутри, от его веса, от звука своего имени, прошептанного хрипло, с отчаянием и одержимостью. Он дрожит. Весь. До кончиков пальцев. И когда Тилл рушится на него, тяжело дыша, прижавшись мокрой от пота грудью, они не сразу могут разъединиться. — Я… — начинает Тилл. Иван прикладывает палец к его губам. — Не надо. Пока не надо слов. Он чувствует, как сперма размазывается между их тел, как его собственная грудь подрагивает от нестройного дыхания, как пульс еще не стихает. А в голове, ясно и отчетливо, пульсирует одна мысль: Я хочу, чтобы он остался. Здесь. На мне. Во мне. Сейчас. До утра. И, возможно, навсегда.