Осколки целого

То утро в доме Уиллеров началось не с тихого перезвона будильников и размеренных шагов по ковровой дорожке, как бывало раньше. Оно обрушилось какофонией хаоса, который был бы немыслим в этих стенах ещё два месяца назад. Это был не беспорядок от безалаберности, а густой, шумный, дышащий кипяток жизни, втиснувшейся в тесные рамки графика. В прихожей, некогда бывшей образцом стерильного спокойствия, царило столпотворение. Запах подгоревших тостов, лавандового мыла и кожи висел в воздухе густым коктейлем. Холли, маленький розовый вихрь в не до конца застегнутом пальто, металась между ног взрослых, всхлипывая: —Перчаточка! Фиолетовая перчаточка пропала! Её голосок,тонкий и настойчивый, резал общий гул, как стекло. Карен, с влажными от пара волосами и пятном варенья на бежевой блузке, пыталась одновременно застегнуть Холли куртку и нарезать хлеб для бутербродов, который она держала на краю тумбочки. Её лицо выражало не раздражение, а сосредоточенное отчаяние полководца, проигрывающего битву за время. —Она должна быть в рукаве, солнышко, проверь рукав! Джойс, передай, пожалуйста, тот нож, он острее! Джойс, уже одетая для своего первого рабочего дня в новом магазине, кружила между кухней и прихожей с ловкостью фокусника. В одной руке — три бумажных пакета с ланчами, в другой — четвёртый, в который она пыталась запихнуть яблоко. Она ловко подхватила нож, подала Карен, и тут же присела, чтобы заглянуть под вешалку. —Вот же она, крошка! Закатилась. Она извлекла из пыльной тени маленькую фиолетовую перчатку,и Холли просияла, как если бы ей подарили целое королевство. Тед, застрявший в самом узком месте, у двери в кабинет, пытался надеть пальто. Каждый раз, когда он заводил руку в рукав, кто-нибудь сталкивался с ним или просил посторониться. —Да можно же, в конце концов, немного порядка! — ворчал он, но его голос тонул в общем гаме, как камень в болоте. Он походил на корабль, севший на мель посреди оживлённого порта, а вокруг него сновала куча маленьких лодок. И в самом центре этого водоворота, у подножия лестницы, оказывались Майк и Уилл. Они были похожи на два островка относительного спокойствия, связанных невидимой нитью понимания. Майк, заспанный, с торчащими в разные стороны волосами, наскоро завязывал шнурки, когда его взгляд упал на пустое место у двери в подвал. Без единого слова, даже не подняв головы, он развернулся, перепрыгнул через две ступеньки вниз и через мгновение вернулся, держа в руке потрёпанный синий рюкзак Уилла, который тот в утренней спешке оставил возле своего матраса. Майк, всё так же не глядя на друга, просто накинул рюкзак тому на плечи, когда Уилл проходил мимо в той же спешке, застёгивая ремень. Уилл, поймав на лету свою ношу, лишь кивнул, делая шаг к двери, но его взгляд зацепился за мелкую деталь: воротник на тёмно-зелёной рубашке Майка с одной стороны был поднят и завернут, образуя нелепый маленький рог. Это было незаметно для самого Майка, поглощённого поиском своих собственных ключей. Не думая, на автомате, Уилл коротким, точным движением свободной руки потянул ткань вниз, расправил воротник, пригладил его ладонью по плечу. Так часто делала его мама, когда сам Уилл сталкивался с подобным неудобным положением одежды. Его прикосновение длилось меньше секунды, но Майк вздрогнул от неожиданности, обернулся, и их взгляды встретились. Ни слова, а только короткий, почти неуловимый кивок Уилла: «Поправил». И ответный, такой же скупой, взгляд Майка: «Спасибо». Они уже разошлись, вливаясь в разные потоки хаоса, но этот бессловесный обмен — ты мне рюкзак, я тебе воротник — висел в воздухе, как самая прочная скрепа во всей этой суматохе. У двери, уже почти готовые к выходу, стояли Нэнси и Джонатан. Они не толкались и не суетились. Они наблюдали. Их взаимодействие было тихим, отточенным до мелочей, как слаженная работа часового механизма. Нэнси, поправляя шарф, бросила быстрый взгляд на его куртку. —Ключи? — спросила она ровным, деловым тоном. Джонатан похлопал по карману джинсов,откуда донёсся металлический лязг, и в ответ спросил, кивнув в сторону гостиной. —Утюг? Нэнси,не оборачиваясь, мотнула головой. —Выключила. В розетке остался только торшер. Их диалог занял меньше пяти секунд, но в конце их взгляды снова встретились, и на этот раз в уголках их глаз, уставших после очередной бессонной ночи, дрогнуло нечто большее, чем просто взаимопонимание. Почти неуловимая, усталая, но настоящая улыбка тронула губы Нэнси. Джонатан в ответ лишь смягчил обычно напряжённое выражение лица. Это не был счастливый смех. Это было молчаливое признание: «Мы здесь. Мы вместе. Мы справляемся». И даже Тед, отвоевавший наконец своё право на пространство у вешалки, внезапно совершил нечто, граничащее с чудом. Увидев, как Джойс, уже надев сапоги, пытается одной рукой поднять с пола свою объёмную сумку, набитую образцами тканей для новой работы, он, фыркнув, наклонился. —Держите, — буркнул он, протягивая ей ручку сумки. Жест был нелюбезным, скорее раздражённо-практичным, но он был совершён. Одна маленькая победа на пути примирения с Тедом. С ним, конечно, никто не ссорился, но каждый понимал его напряжённость. Джойс, удивлённая, взяла сумку. —О, спасибо, Тед. —Не за что, не за что, — проворчал он, отворачиваясь и наконец-то просовывая вторую руку в рукав пальто, будто стремясь поскорее стереть с себя следы этой вынужденной социальности. И вот они все, так или иначе, оказались у порога. Карен, с последним пакетом в руках, глубоко вздохнула, окидывая взглядом эту шумную, неидеальную, живую картину. В её глазах не было былого отчаяния от нарушенного порядка. Была лишь глубокая, усталая, но тёплая признательность. Это был хаос, но общий хаос двух семей, не тихий холод одиночества за идеальными стенами, а громкая, тёплая теснота бытия, в котором каждый, даже ворча, играл свою часть. — Так, все тут? — спросила Карен, и её голос прозвучал не как сигнал к атаке, а как подведение итога перед стартом. Послышались невнятные утвердительные мычания. — Тогда поехали. Удачи всем. Дверь распахнулась, впуская внутрь колючий утренний воздух и полосу холодного света. И они высыпались на улицу — не идеальной процессией, а гурьбой, толпой, маленьким племенем. Разбиваясь на группы, направляясь к разным машинам и велосипедам, они всё ещё несли на себе ауру только что пережитого общего шторма. Это была не картинка из журнала, это была их жизнь — потрёпанная, нервная, местами неловкая, но невероятно, до дрожи в коленях, настоящая. И в этой утренней рутине, в этом хаосе, скрывалось самое убедительное доказательство: что бы ни трещало по швам снаружи, здесь, внутри этой ситуации, они — против всех правил и вопреки всем катастрофам — становились чем-то целым. Утро, выдохнувшее их из дома в суматошном вихре, сменилось странной, затянувшейся паузой во время поездки. Между ними висела не тишина неловкости, а тихое, почти мирное молчание союзников, переживших первую битву дня. Холли, едущая немного позади на своём новом велосипеде, который купили специально для поездок в школу, без умолку болтала о своей потерянной и вновь найденной перчатке, и её звонкий голосок заполнял пространство вокруг, не требуя ответов. Подъехав к аккуратному кирпичному зданию младшей школы, они увидели уже знакомую картину: суетящихся родителей, выскакивающих из машин детей, и фигуру миссис Клейборн, учительницы Холли, стоявшей на крыльце с видом доброжелательного, но уставшего полевого командира. Ребята остановились около специальной стоянки для великов и направились ко входу. — Ну, командир, прибыли, — сказал Майк, оборачиваясь к сестре. —Я не командир, я принцесса-единорог, — со всей серьезностью заявила Холли, отстёгивая ремень безопасности. Уилл шёл рядом, взяв её розовый ланч-бокс, пока Майк нёс её ярко-жёлтый ранец. Они проводили её до самой учительницы, маленьким конвоем из двух подростков. — Миссис Клейборн, — кивнул Майк. —Майк, Уилл, доброе утро, — женщина улыбнулась, принимая руку Холли. — Спасибо, что привели. Холли, дорогая, покажи-ка мне свою магическую перчатку, о которой ты говорила… Они постояли секунду, наблюдая, как Холли, сразу забыв о них, погружается в свой мир, демонстрируя учительнице спасённый артефакт, потом быстро переглянулись. Взгляд Майка будто говорил: «Ну, с одной задачей справились». Уилл ответил едва заметным поднятием бровей: «Дальше — больше». Дорога до старшей школы Хоукинса заняла ещё десять минут. Чем ближе они подъезжали, тем больше менялась атмосфера между ними. Расслабленность уступала место знакомому, едкому чувству тревоги, которое всегда витало в этих стенах, а теперь лишь усилилось. Школа, как и весь город, носила шрамы. Часть окон на втором этаже всё ещё были забиты фанерой после весенних «инцидентов». Бетонные ступени у входа испещрены свежими, неумелыми заплатками. Но главное — изменилась аура. Раньше здесь кипела своя, подростковая жизнь со всеми её драмами и иерархиями. Теперь же по коридорам струилось что-то приглушённое, настороженное. Смехи звучали резче и неискренне, взгляды быстрее отводились в сторону. Все будто играли в нормальность, зная, что под ней зияет бездна. Радовал только факт того, что совсем скоро школа отойдёт на законные каникулы. Осталось провести ещё неделю в этих стенах, после чего о них можно будет забыть ещё на 3 месяца и заняться действительно важными делами. Парни оставили велосипеды на привычном месте и направились ко входу, растворившись в толпе таких же сонных, закутанных в кофты подростков. Несмотря на то что сейчас май, многие одевались тепло, ведь из-за огромных трещин в Изнанку исходил леденящий холод. И тут, у самых дверей, Уилл увидел их, остальных членов партии. Лукас стоял, прислонившись к стене, в своей новой, чуть более мешковатой, чем раньше, одежде — попытке выглядеть незаметнее после ухода из баскетбольной команды. Изменения в жизни и стиле настигли его мгновенно, после произошедшей катастрофы. Баскетбольный клуб был сразу покинут и отправлен ко всем чертям, но его члены не хотели давать забыть о себе. Поэтому пришлось вести себя более скрытно и отстранённо, а подобному поведению способствовало чувство страха за Макс, которая находилась в коме. Он что-то говорил, но его взгляд был расфокусирован, блуждал по толпе. Рядом с ним был Дастин. Сердце Уилла ёкнуло. Дастин стоял чуть поодаль, словно не желая полностью присоединяться к потоку учеников. Его кудри, обычно такие пышные, были безжизненно приглажены, а любимая кепка с контурами камня на её основании — та самая, что он носил в память о своём первом успехе на научной выставке — отсутствовала. Вместо неё была простая, тёмная шапка. Но не это было самым страшным. Исчезла его осанка — та привлекательно-уверенная, гордая стойка гения, задиравшего нос перед всеми. Его плечи были ссутулены, руки глубоко засунуты в карманы пальто. Он смотрел куда-то себе под ноги, и даже когда Лукас тронул его за локоть, указывая на подходящих Майка и Уилла, Дастин поднял голову медленно, как через силу. Его изменения были самыми заметными. Каждый из членов партии знал, как тяжело ему далась смерть Эдди. Конечно, она сказалась на всех ребятах, кто его знал. Даже Уиллу поведали о таком замечательном человеке, и тот проникся его историей. Тяжелее всего было именно Дастину. Он нашёл человека, который понимал его на все 1000 процентов, разделял интересы и не пропадал, не предавал. Конечно, Майк был рядом, но за его спиной имелись грешки, которые Дастин уже пережил и простил, но след за собой они оставили. Потеря Эдди означала потерю важной части самого себя. Дастин долго и изнурительно рыдал над телом друга, а после и на его могиле. Большую боль ему доставлял факт того, что эту самую могилу постоянно оскверняли, всячески портили, марали и издевались. Каждое пятно от томатов доставляло столько острой боли в сердце, что было невозможно представить. Вслед за издевательствами и клеветой над Эдди пошли издёвки и над его клубом и их членами. Дастин чаще всего принимал на себя удар, ведь был единственным человеком, который всё так же с гордостью носил футболку клуба. На его лице появилась улыбка. Но Уилл, знавший каждую гримасу друга с детства, увидел в ней лишь хорошо отрепетированную работу мускулов. Она не дотянулась до глаз, которые оставались плоскими, потухшими, с тёмными кругами под ними. В них жила тень, которую не могли разогнать ни месяцы, ни старания друзей. Казалось, что уже никогда друзья не смогут увидеть прежний блеск и жизнерадостность в этих глазах, хоть и очень старались помочь. — Эй, смотрите, кто припёрся, — сказал Лукас, и в его голосе прозвучала искренняя, но натянутая радость и лёгкая издевка. Он сделал шаг навстречу, похлопал Майка по плечу, кивнул Уиллу. — Думали, опоздаете на самое веселье. — Веселье тут в большом дефиците, — буркнул Майк, закатывая глаза, но его взгляд быстро переметнулся и уже был прикован к Дастину. — Эй, Хендерсон. Живёшь? — Пытаюсь, — кратко и грубо ответил Дастин. Его голос был тише обычного, лишённым привычного металлического оттенка сарказма. Он попытался вставить шутку: — Хотя, знаешь ли, с такими, как ты, вокруг, это непростая задача. Шутка упала в тишину. Лукас поспешно фыркнул, пытаясь поддержать Хендерсона. Майк выдавил улыбку, а Уилл просто смотрел на Дастина, и ему хотелось сказать что-то, что пронзит эту броню, но все слова казались пустыми и жалкими. «Я понимаю»? Казалось, он понимал слишком хорошо и в то же время слишком плохо, и от этого было ещё больнее. Они, вся партия, все понимали, но у каждого горе было своим, островным, и мосты между ними до сих пор шатались на ветру. — Как дела у Сьюзи? — спросил Уилл, пытаясь найти нейтральную, но личную тему. Ему казалось, что это сможет немного разрядить обстановку. — Нормально, — односложно ответил Дастин, пожимая плечами. — Пишет. Звонит. Спрашивает… спрашивает, как всё тут. Он не стал уточнять, что Сьюзи спрашивала и об Эдди, что он до сих пор не может найти слов, чтобы ответить. Раньше Дастин при любом удобном случае рассказывал об Эдди и их приключениях на поле D&D, но сейчас это не представлялось возможным по вполне объективным причинам. Только он не знал, как эти самые причины растолковать своей девушке, чтобы не ранить её. Он не хотел доставлять неудобств и предпочитал молчать. Дастин не сказал и о том, что их разговоры стали гораздо реже и короче, чем были до происшествия. Звонок, резкий и пронзительный, разорвал неловкую паузу, заставив всех вздрогнуть. Толпа у дверей зашевелилась, понесла их внутрь по инерции. Они пошли вместе, четвёркой, но не той сплочённой, перебрасывающейся шутками гурьбой, а как рассеянный строй, где каждый был погружён в свои мысли. Дастин шёл последним, как и последние два месяца. У Майка и Уилла оказался совместный урок истории у мистера Хаусмейстера — человека, чей монотонный голос мог усыпить даже в самый напряжённый день. Сегодня, однако, напряжение было их собственным. Каждый разговор с Дастином давался с трудом, несмотря на их бесконечные попытки. Классная комната с потёртыми партами и запахом старой древесины и мела стала ареной для тихого, невербального диалога. Майк, сидевший через проход, ловил взгляд Уилла, который сидел у окна и якобы конспектировал что-то о Гражданской войне. На самом деле он был занят своими мыслями, а ручка выводила простые рисунки, которые не требовали сил и стараний. Уилл чувствовал этот взгляд, тёплый и вопрошающий, на своей щеке. Через несколько минут на край его учебника приземлился смятый бумажный шарик. Байерс осторожно развернул его под прикрытием столешницы. На клочке из тетради в клетку корявым майковским почерком было написано: «Он выглядит ужасно. Хуже, чем вчера». Уилл кивнул, почти незаметно. Вернул в руку свой карандаш, на чистом поле своего конспекта быстро набросал ответ: «Его переполняют эмоции, и он не знает, куда их девать. Злится на всех, особенно на себя.» Он аккуратно оторвал полоску бумаги, дождался, когда Хаусмейстер повернётся к доске, и быстрым движением перебросил её через проход. Бумажка приземлилась прямо в раскрытый учебник Майка. Тот прочитал, скомкал в ладони. Через минуту прилетело новое послание: «После уроков. Радиоклуб. Надо его вытащить. И нам поговорить.» Под «поговорить» Майк, конечно, подразумевал не пустые разговоры. Он имел в виду Векну, трещины, кошмар, нависший над всеми ними. Но также, Уилл это чувствовал кожей, он имел в виду и их двоих — ту неловкость, что таяла, но ещё не исчезла; тот мост, который они начали строить сегодня утром, поправляя воротники и передавая рюкзаки. Уилл написал одно слово: «Договорились.» И на этот раз не перебросил ответ, а передал прямо в руку, ведь Майк специально её протянул, пока учитель начал писать что-то на доске. Их пальцы на секунду встретились. Майк задержал это прикосновение на доли секунды дольше, чем это того требовало, не давая бумажке упасть, и легонько сжал его кончики пальцев. Быстро, так, что, возможно, это даже показалось случайностью, но Уилл понял, что это было не так. Идиллию нарушили на большой перемене. Когда они четвёркой вышли в засыпанный гравием внутренний дворик — место для неформальных собраний и, увы, выяснения отношений, — их уже ждали. Джеймс, бывший капитан баскетбольной команды, чьё влияние пошатнулось после отъезда многих «крутых» ребят и общих потрясений, искал способ самоутвердиться. Рядом с ним топтались его две вечные тени. — О, смотри-ка, — громко, на весь двор, сказал Трой, который был одним из прихвостней, окидывая взглядом их четвёрку. — Комитет по странностям в полном сборе. Только чего-то не хватает… Ах, да, вашего сатанинского талисмана. Того, что вздёрнулся в трейлере. Воздух будто выбили из лёгких сильным толчком. Дастин замер, его лицо стало абсолютно бесстрастным, маскоподобным, а глаза стеклянными, будто он потерял связь с реальностью. Лукас сжал кулаки. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, но Майк, к удивлению всех, сделал шаг вперёд. Не агрессивный, а просто заняв пространство между Троем и своими друзьями. — Отвали, Трой, — сказал Майк спокойно, но так, что его голос прозвучал чётко и без тени прежней неуверенности. — Сегодня не твой день. — Ого, Уиллер заговорил вновь, — фыркнул Трой, снисходительно оглядывая его. — Думаешь, раз тебя твоя девчонка-фрик бросила, ты теперь крутой? Или, может, наконец понял, что твои друзья — сплошное проклятие для этого города? Раньше такие слова заставили бы Майка сжаться, зарыться в себе, но это восприятие чужих высказываний осталось в прошлом. Сейчас он лишь выпрямил плечи. Хоть он не был героем-задирой, как Стив Харрингтон когда-то, его стилем была не грубая сила, а холодная, зрелая решимость. Решимость человека, который видел настоящих монстров и встречался лицом к лицу с реальным злом и трудностями, и понимал ничтожность школьных пыток. — Эдди Мансон был храбрее, чем ты когда-либо будешь, — тихо, но с ледяной чёткостью произнёс Майк. Он даже не повысил голос. — Он умер, защищая этот город от того, чего такие, как ты, даже представить не в состоянии. Так что сделай всем одолжение — заткнись и иди своей дорогой. — Слова звучали максимально чётко и уверенно, будто Майк всегда был готов к этому диалогу. Трой опешил. Он привык к страху, к слёзам, к агрессии, но это спокойное, почти презрительное достоинство было для него новым оружием. Он замер, не зная, как реагировать. Остальные тоже переглянулись. — Вам пора, — добавил Лукас, и в его голосе зазвучала низкая, опасная нота. Он больше не был «странным» пареньком. Он был солдатом, вернувшимся с войны, готовым расправляться с противниками грубой силой. И Трой, на каком-то животном уровне, почувствовал это. — Чёрт с вами, уроды, — пробормотал Трой, отступая и делая вид, что это было его решение. — Играйте в свои дурацкие игры. Вам всё равно крышка скоро. Он ушёл, уводя свою свиту. Хоть Джеймс чисто номинально и был главным, но Трой всегда был более зарвавшимся, и все ощущали, что это скорее он главарь их маленькой банды. Напряжение медленно спало с плеч. Дастин первым нарушил тишину, выйдя из оцепенения. Он не сказал «спасибо», а просто посмотрел на Майка, и в его потухших глазах на секунду мелькнуло что-то живое — признание, боль и слабая, очень слабая искра того старого Дастина. — «Храбрее, чем ты когда-либо будешь»? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Это… сильная фраза. —Это правда, — просто сказал Майк, поворачиваясь к нему. — Ему стоит вынести урок с нашего разговора. Остаток учебного дня прошёл в ожидании. Звонки, переходы из кабинета в кабинет, скучные лекции — всё это было лишь фоном. Главное творилось внутри них, в головах каждого члена партии. Самые страшные мысли крутились в голове Дастина, которому вновь вскрыли свежую рану. Лукас же бесконечно отчитывал себя за то, что совсем недавно считал тех парней славными ребятами, с которыми они были одной баскетбольной командой. Он не мог поверить, что в какой-то момент перестал считать Троя гнилым человеком и очень сильно об этом сожалел. Голову Уилла переполняла бесконечная тревога за своего друга. Помимо этого его разум заполняли и другие мысли, которые он всё время старался от себя отгонять. Он и так не желал лишний раз думать об этом, а сейчас понимал, насколько инородны эти мысли в то время, когда Дастину так плохо. Уилл ловил себя на том, что всё чаще ищет взгляд Майка в толпе, и каждый раз, находя его, чувствовал прилив странного спокойствия. Майк, в свою очередь, стал более внимательным — незаметно придержал дверь, когда у Уилла были заняты руки книгами, поднял уроненную им ручку и делал множество других мелких вещей. Казалось бы, это столь простые знаки внимания и вежливости, к которым он привык ещё в глубоком детстве. Сейчас же каждая подобная мелочь казалась совсем новой и дарила тепло в душе. Как же он отвык от их совместного взаимодействия за время проживания в Калифорнии. И вот, наконец, последний звонок, ревущий, освобождающий. Они собрались у шкафчиков. Лукас первым озвучил негласное решение: —Радиоклуб. Через пятнадцать минут. Дастин молча кивнул, роясь в своём шкафчике. Он вытащил ту самую, пылящуюся на верхней полке, кепку. Посмотрел на неё долгим, невыносимо печальным взглядом, затем решительно надел на голову, надвинув козырёк. Это был маленький, но важный жест. Не полное возвращение к старому себе, а заявление: я всё ещё здесь, и я помню. — Встречаемся там, — сказал Майк, бросая взгляд на Уилла. В его глазах была усталость от прошедшего дня, тревога за Дастина, но и твёрдая решимость. Решимость поговорить, решимость действовать, решимость не дать темноте, ждущей их снаружи и прячущейся внутри друга, поглотить всё, что им было дорого.

***

Радиоклуб Хоукинской средней школы пах старыми учебниками, пылью и озоном от давно не чищенной электроники. Полутьма, прорезанная слабым светом настольной лампы и мерцанием самодельного компьютера Дастина, была уютной, почти сакральной. Это было их место. Последний оплот, не тронутый ни взрослыми, ни солдатами, ни школьной иерархией. Несмотря на их переход в старшие классы, место встреч не изменилось. Этот клуб оставался таким же родным, пустым, только мистер Кларк старался поддерживать его жизнедеятельность, за что парни были ему благодарны. Он также разрешал им посещать этот кабинет, несмотря на то что они уже учились в другом здании. Четверо вошли туда, скинув рюкзаки с глухим стуком. Лукас щёлкнул выключателем, но свет не загорелся — лампочка перегорела ещё неделю назад, и менять её было некому. Нужно напомнить об этом мистеру Кларку. Дастин, не говоря ни слова, направился к своему «трону» — креслу за столом, заваленному схемами, катушками с проводом и разобранным хам-радио, все эти предметы были выставлены и собраны им самим. Он сел, снял кепку, положив её перед собой на стол, как талисман, и уставился в мерцающий зелёный монитор. Лукас пристроился на подоконнике, Майк прислонился к стеллажу с журналами, а Уилл сел на старый вращающийся стул, чувствуя, как напряжение дня начинает медленно отступать в этих знакомых, тесных стенах. Несмотря на размеры комнаты, она казалась такой родной, что даже дышать становилось легче. Молчание висело минуту, нарушаемое лишь тихим гулом процессора. — Ну что, гении, — начал Лукас, ломая паузу. — Мы тут собрались не для того, чтобы грустить. Хотя бы не только для этого... Новости о недавней вылазке Нэнси и Джонатана… Это уже не просто наблюдение, а прямая угроза. Они не решают проблему, они её изучают, ставят над ней опыты, ставя весь город в опасное положение. А изучают обычно для того, чтобы использовать, или потому, что не могут контролировать. Чтобы это в итоге ни было, это точно не приведёт к хорошему исходу. — Контроль, — фыркнул Дастин, не отрывая взгляда от экрана. Его голос был глухим, лишённым привычной искры. — Иллюзия. Они думают, что могут измерить, классифицировать, понять правила. У них нет понимания того, с чем они работают. Они как муравьи, пытающиеся описать ядерный реактор, тыча в него усиками. — Но эти муравьи с автоматами и властью заливать всё бетоном, — тихо добавил Майк. — Мы не можем просто ждать, пока они накосячат и откроют эту… дверь снова. Военные близки к этому, как никогда прежде. Весь город покрыт трещинами, а самую глубокую они взяли под контроль и бесконечно пытаются расширить её. Пытаются вновь открыть прямой проход в Изнанку. Уилл почувствовал знакомый холодок у основания позвоночника при этом слове. Он кивнул. — Нэнси права, им нужен Векна или то, что от него осталось, — продолжал Майк. — Его сила, его связь с… с той стороной. Это ключ. И пока они ищут его там, снаружи, ковыряясь в разломах, он может быть где-то здесь — в тенях, воспоминаниях, телах. Все взгляды на секунду приковались к Уилла. Он не ретировался, а лишь глубже вжался в стул, принимая тяжесть этой мысли. — Возможно, — сказал он. — Но если он и есть, то спит или прячется. Чтобы его найти, нужен… проводник или ловушка. — Оди, — произнёс Дастин, наконец оторвав взгляд от монитора. Его глаза в полутьме казались огромными и печальными. — Она — единственная, кто уже прошла через это и… вернулась не совсем такой. У неё должна быть остаточная связь с сознанием Векны. Она тоже чувствует его, или он чувствует её. Это как маяк. Мы уже сталкивались с подобным, когда сражались с Билли. После того, как Оди проникла в его сознание, он мог также проникать и в её, тем самым знать о местоположении и многом другом. Сейчас всё должно работать также, и надо брать узды в своё правление, пока не стало поздно. Лукас мрачно кивнул. —Именно. Хоппер её прячет как зеницу ока, и правильно делает, но они в ловушке. Хижина — первое место, где их будут искать, если ещё не ищут. Им нужно свободно перемещаться, иметь путь к отступлению, способ быть призраками. Находясь на улице, они слишком рискуют быть замеченными. — Город наводнён патрулями. Все основные дороги, все въезды и выезды — под колпаком. Даже ночью. У них нет машины, на которую бы не обратили внимание, — обсуждал Майк. — Хоппер пешком ходит, но это рискованно и медленно. Он дважды заходил к нам, хоть и знал, что рискует. И тут Дастин медленно поднял голову. В его глазах, впервые за этот вечер, мелькнул отблеск старой, цепкой мысли — искра того гения, который когда-то взломал русскую шифровку. Этот блеск на мгновение оживил не только взгляд, но и всего Дастина. — Машины? Дороги? — Он усмехнулся, но это была горькая усмешка. — Вы забываете, что у Хоукинса есть… кровеносная система. Другая, что под землёй. Уилл почувствовал, как у него похолодели руки от одного понимания, а понял сразу. Воспоминания об этих местах привели руки в мелкую дрожь. — Тоннели, — прошептал он. —Тоннели, — подтвердил Дастин, оживляясь. Его пальцы забегали по клавиатуре, хотя он ничего не печатал, просто давая выход энергии. — Сеть подземных ходов. Тыквенные поля, помните? Они шли от лабораторий практически под всем городом. Большинство входов были засыпаны или замурованы после… после всего, но не все. У нас есть карты… — Он посмотрел на Лукаса. — У нас были карты, чертежи, которые мы использовали. Их нужно лишь найти и восстановить в более приемлемый вид. — Это безумие, — сказал Майк, но в его голосе не было категоричности, только оценка риска. — Те тоннели были полны… этой гадости, слизью и лозами, да и после землетрясений всё могло обрушиться. — Риск? Да, — согласился Дастин. — Но это единственный путь, по которому можно перемещаться невидимо. Входы в заброшенных подвалах, в старых зданиях за городом. Если мы найдём хотя бы один безопасный маршрут, от хижины до… скажем, бункера на выезде из города, или до нашего старого убежища на выселках… У нас появится преимущество, путь для бегства или для неожиданного манёвра. Лукас задумался, оценивая. —Это требует разведки. Очень осторожной. Нам нужно проверить состояние тоннелей, найти входы. Это не дело одного дня. — Но это план, — твёрдо сказал Уилл. Его голос прозвучал удивительно уверенно. — Это действие, а не ожидание. Мы можем вместе начать исследование тоннелей и восстановление карты. Это займёт много времени, но у нас появится свободный способ передвижения для Хоппера и Оди, что очень важно. Все кивнули. Идея висела в воздухе — опасная, почти безумная, но единственно конкретная. Однако вставал следующий, более деликатный вопрос. — Этот план… — начал Лукас, осторожно подбирая слова. — Его нужно донести до Хоппера и Оди. И не по телефону, а лично, для максимальной безопасности. — Мы все можем сходить, — сразу предложил Майк, но в его голосе прозвучала слабая, едва уловимая фальшивая нота. Уилл её уловил. — Не все сразу, — покачал головой Лукас. — Это привлечёт внимание. Нужен один человек. Тот, кому они доверяют, и кто сможет объяснить всё чётко, с картами, с деталями. Дастин посмотрел прямо на Майка. Его взгляд был усталым, но проницательным. Слов было не нужно, чтобы понять, что он имеет в виду этим взглядом. Хендерсон всё же озвучил свои мысли. — Это должен быть ты, Майк. Майк напрягся, будто его толкнули. — Почему я? Это общий план! Мы все его придумали! Его нужно донести совместно, или… пусть Уилл идёт, он… он ближе со всем этим, — он запнулся, не находя правильных слов, и Уилл увидел, как по его шее пополз предательский румянец неловкости. — Он же теперь ей как брат и сможет легче донести мысль и предупредить об опасности. — А ты её парень и можешь справиться с этим самостоятельно, но раз ты боишься, то Уилл может пойти с тобой для подстраховки, если, конечно, он сам не против, — спокойно сказал Дастин, как будто обсуждал расположение фигур на карте D&D. Его вопросительный взгляд нашёл Байерса, тот лишь кивнул в знак согласия. — Но говорить должен ты. После всего, что было в Неваде и Оди… — Дастин сделал крошечную, почти незаметную паузу. — Оди тебе… доверяла. Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, неловким грузом. Майк отвернулся, делая вид, что изучает какую-то схему на стене. Уилл знал, что что-то было не так в отношениях друзей. Он знал только то, что видел сам: как Оди, вернувшись в Хоукинс, стала призраком в собственном доме, как она смотрела сквозь людей, особенно сквозь Майка. Как на единственный его тихий «Привет» у двери хижины она ответила не словом, не взглядом, а просто тихим закрытием двери в свою комнату. Это была не злость, не обида. Это было что-то худшее — полное отстранение. И эта рана на сердце Майка, которую он тщательно скрывал под маской озабоченности общими делами, кровоточила до сих пор. Он не мог понять поведения Оди и в то же время бесконечно винил себя за те ссоры и невысказанные слова. Ещё больше он винил себя за откровенную ложь. — Она даже разговаривать со мной не хочет, — вырвалось у Майка тихо, сдавленно. Он всё ещё не смотрел на них. Это было первое признание проблемы в кругу друзей. — Какой от меня толк? — Именно поэтому, — вдруг сказал Уилл. Все, включая Майка, посмотрели на него. Уилл чувствовал, как горит лицо от излишней уверенности в словах, но продолжал, обращаясь больше к Майку, чем к другим. — Потому что это не про «привет-пока». Это про выживание, про план. Ты умеешь это доносить. Ты сделал это в Неваде, когда всё висело на волоске. И… — он запнулся на этом моменте, но быстро продолжил — ей нужно увидеть, что ты всё ещё здесь. Не как… мальчик из прошлого, а как часть команды, которая борется, которая не сдаётся. Иногда нужно говорить, даже когда тебя не хотят слушать, а мы все знаем, что ты это умеешь лучше всех. Потому что от этого зависит всё. В словах Уилла была не только поддержка, было понимание. Понимание той вины, которую тащил Майк, чувства, что он подвёл её, бросил, пусть и не по своей воле. И понимание, что единственный способ это исправить — не извинения, а действие. Даже если оно болезненное. Майк смотрел на лучшего друга широко открытыми глазами, со взглядом полного восхищения, после чего закрыл глаза на секунду. Он сжал кулаки, потом разжал. В тишине клуба было слышно, как гудит лампа и под её тонкий гул собираются мысли в одно решение. В этот момент Дастин и Лукас переглянулись. В их взгляде промелькнула одна и та же мысль, которая изредка появлялась в их умах и раньше, но никогда не была столь явной. Она не нуждалась в обсуждении, хватало только взгляда. Самое главное, что виновники не заметили этих переглядываний. — Хорошо, — выдохнул он, наконец глядя на Дастина и Лукаса. — Хорошо. Я поговорю с ней. С ними. Мы… мы с Уиллом пойдём, завтра после школы, принесём карты, схемы, всё, что нарисуешь. Дастин кивнул, и в его взгляде впервые за этот вечер появилось нечто похожее на уважение. Не к дерзости плана, а к готовности Майка сделать этот шаг. — Я подготовлю всё, что смогу вспомнить. Лукас, поможешь с топографией местности? — Конечно, — Лукас спрыгнул с подоконника, деловая энергия наконец-то сдвинула общий ступор. — У нас есть старые карты водоканалов в библиотеке, можно под видом проекта по истории попросить их и многое другое. Они погрузились в обсуждение деталей, уже как команда. Дастин, оживляясь, рисовал в воздухе контуры тоннелей, его голос снова приобрёл оттенок увлечённости, пусть и приглушённый болью. Он ожил на небольшой промежуток времени, впервые за последние месяцы. Лукас задавал точные, практичные вопросы. Пока друзья активно обсуждали, как и что можно ещё найти в библиотеке, Майк отошёл к окну, глядя на темнеющий школьный двор. Уилл встал рядом. —Спасибо, — тихо сказал Майк, не оборачиваясь. —За что? — так же тихо спросил Уилл. —За то, что не стал спрашивать. И за то, что… понимаешь. Уилл кивнул, хотя Майк этого не видел. Следующие слова отзывались глухой болью за сестру. — Она боится, — сказал Уилл. — Не тебя, а вообще всего. Себя. Того, что внутри. Ты тоже когда-то боялся того, что было во мне. Помнишь? Майк резко обернулся, его глаза были широко раскрыты. Он помнил. Помнил тот ужас, ту неловкость, тот страх перед непонятным существом, что жило в его лучшем друге. Помнил и то, как сквозь собственный страх не отходил от Уилла ни на минуту, ночевал в одной комнате, практически жил в больнице, проводя всё своё время рядом с другом. И он понял, что Уилл прав. Оди была теперь тем, кем когда-то был Уилл — носителем чуждой, пугающей тьмы, хоть и не напрямую, а косвенно. Его задача, как и тогда, — не отвернуться. — Я поговорю с ней, — повторил Майк, и теперь в его голосе была не просто покорность судьбе, а решимость. Страшная, тревожная, но настоящая. Уилл лишь слабо улыбнулся. Он был рад, что Майк готов на откровенный разговор с Оди. Парень уверен, что одним объяснением плана всё не обойдётся, они точно должны обсудить и свои отношения, их надлом. Они должны помириться и сойтись вновь. Уилл убеждён в правильности такого исхода, и ему совсем не важно, сколько внутренней боли ему это принесёт. Младший Байерс давно смирился со своей участью вечно несчастного, и теперь самым важным в его жизни стало счастье самых близких ему людей. Майк и Оди были на одной и той же ступени важности для Уилла, поэтому их совместное счастье должно перекрыть боль от разбитого сердца. По крайней мере Уилл очень хочет в это верить. В радиоклубе, в кругу слабого света, среди призраков старого железа и новых страхов, родился не просто план побега. Родилась новая миссия. И первый, самый трудный шаг в ней предстояло сделать тому, чьё собственное сердце всё ещё было расколото и чьи слова могли разбиться о стену молчания, но он больше не был один. За его спиной стояли трое верных друзей, и это меняло всё.

***

Они выкатили на велосипедах за школьные ворота, когда сумерки уже сгустились до цвета мокрого асфальта. Холодный воздух обжигал лёгкие, но был чистым, свободным от школьной пыли и тяжёлых взглядов. Майк ехал чуть впереди, его тень, вытянутая светом редких фонарей, ложилась на дорогу перед Уиллом. Тишина между ними была не пустой, а наполненной отголосками только что рождённого плана — тревожными, но заряженными энергией действия. Уилл чувствовал эту энергию, как лёгкий ток в воздухе. Он чувствовал и что-то другое: тупую, ноющую боль под рёбрами, которую приносило каждое ободряющее слово, сказанное им Майку в радиоклубе. Вслед шло и чувство вины за эту боль. Их разговор по дороге касался отвлечённых тем, не требующих широких мыслей: нового учителя алгебры, абсурдности домашнего задания по истории. Слова были лёгкими, почти весёлыми. Майк даже пару раз фыркнул, и этот звук, такой знакомый и такой редкий в последнее время, ранил Уилла сильнее любой насмешки. Потому что за каждым его собственным смешком в ответ, за каждым «представляешь?» скрывалась тихая паника. Он подбрасывал дрова в костёр Майковой решимости, прекрасно зная, что сам же и обжигается об его пламя. Незадолго до поворота на их улицу, Майк неожиданно затормозил, упершись ногой в бордюр. — Давай пройдёмся, — сказал он, слезая с велосипеда. Голос звучал немного сдавленно и неуверенно в сравнении с разговором пару секунд назад. — Ноги затекли. Уилл, удивлённый, последовал его примеру. Они повели велосипеды рядом, колёса поскрипывали на холодном асфальте. Так и не скажешь, что сейчас май. Майк молчал, собираясь с мыслями. Видно было, как он несколько раз открывал рот и закрывал. — Мама сегодня сама забирала Холли, ну, думаю, ты уже понял, — начал он наконец, глядя куда-то в пространство между рулём и землёй. — Говорила, что та всё про какого-то единорога на уроке рассказывала… — Он махнул рукой, поняв, что мысль не клеится. — Чёрт. Ладно. Он остановился, повернувшись к Уиллу. Лицо его в скупом свете уличного фонаря было бледным, глаза огромными и по-детски испуганными. — Там, в клубе… у окна. Спасибо, что сказал то, что сказал. Про то, что ей нужно увидеть, что я всё ещё здесь. — Слова были быстрыми и неуверенными. Он сделал паузу, глотая холодный воздух. — Я боюсь, Уилл. До чёртиков. Не того, что скажу что-то не так. А того… что я не понимаю, что вообще чувствую. Уилл замер, сжимая руль так, что костяшки побелели. Эти слова Майка застали его врасплох. — Она… Оди… Когда всё было хуже некуда, в Неваде, в самом конце — я говорил ей, что люблю её. И это была правда. — Уиллер сделал нервную паузу в пару секунд. — Я так думаю... но иногда… иногда мне кажется, что это была не совсем любовь. Не такая, как в кино, а скорее… восхищение, как от супергероя. Ты же её видел. Она была… как комета. Яркая, невероятная, непонятная. И я так хотел быть рядом с этой силой. Защитить её. Когда я говорил «люблю», это было похоже на клятву. Обещание не подвести, но так сложно было подбирать слова. Будто они всё время были не те. Он выпалил это одним выдохом, но с большим трудом, словно срывая с души занозу, которая сидела в нём всё это время. Его признание висело между ними в морозном воздухе, хрупкое и оголённое. Уилл слушал, и каждое слово Майка било в ту самую больную точку под рёбрами. Он видел в этом не растерянность, а невероятную, мучительную честность. И его собственная ложь, тихо живущая в нём, становилась невыносимой. Ком этой собственной лжи подкатывал к горлу, как ледяная и безжалостная ловина. Преодолевая эту ловину, Уилл подбирал слова. — Любовь… она же не как в кино, — начал Уилл, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. — И восхищение — это часть её. Самая важная, может быть. Если бы ты ею не восхищался, просто… жалел или что-то ещё — это было бы фальшиво, а то, что тебе было сложно говорить… Майк, ты всегда всё усложняешь словами. Но в Неваде ты делал, рисковал всем, летел через всю страну. Действия являются самым большим доказательством твоей любви и привязанности. Слова всегда даются тяжелее, и это нормально. Ты просто привык показывать свою любовь через действия, а слова... Они тоже важны, но, когда присутствует основная команда в виде действий, то слова могут остаться на скамейке запасных до лучших времён. А ты хоть и тот ещё болтун, но с признаниями у тебя точно есть проблемы. Он умолк, и в его голове, яркой и неотвязной, всплыл образ. Не Оди в баскетбольной форме, из-за неожиданной метафоры на баскетбольный матч, а холст. Его холст. Тот самый, что он когда-то рисовал, говоря Майку, что «Оди попросила». Ложь, которая спасала тогда и жгла теперь. Он видел краски, смесь на палитре, отчаянное желание передать собственные чувства, скрывая их понятным для себя способом. Картина должна была стать успокоением. Уилл собирался выразить свои чувства, замаскировав их под дружеские, и дальше жить с осознанием того, что уже сделал максимум, на который способен. В итоге пришлось полностью переиначивать посыл картины, чтобы сказать Майку слова, в которых он больше нуждался в тот момент. И этот секрет, эта его собственная, немыслимая верность, давила на грудь. — Ей будет тяжело, — продолжил Уилл, заставляя себя говорить дальше, пряча дрожь в голосе. — Сейчас, особенно. Она отрезана ото всех из-за обстоятельств. Ей нужен кто-то, кто будет просто… рядом. Не требовать ничего, не ждать, что она станет прежней, а просто верить, что она есть, что она важна просто потому, что она есть. Без этого… — его голос сорвался, и он сделал вид, что поправляет сумку на руле, — без этого можно сломаться. Окончательно. Он говорил об Оди. Отчаянно старался говорить об Оди. Но в каждой фразе звучал его собственный, никем не услышанный крик. «Мне тоже тяжело. Я тоже отрезан. Меня тоже надо просто видеть. Просто быть рядом.» Майк слушал, и по его лицу разливалось облегчение. Тень сомнения как будто отступала, сменяясь новой, более зрелой решимостью. — Ты прав, — прошептал он. — Думаю, ты как всегда прав. Надо просто быть там, не давить, не искать старых слов. Просто… показать, что я в игре. Что мы все в игре за неё. Он взглянул на Уилла, и в его глазах засветилась настоящая, не наигранная благодарность. В темноте он не увидел, как губы Уилла подрагивают, как он слишком быстро моргает, отгоняя что-то сочащееся из глаз. Он не заметил, как лицо друга стало маской, за которой бушевала тихая буря. Буря из собственных чувств, из невысказанных слов, но в большую буря была из-за страха за своих друзей. Он не мог позволить им быть несчастными, ведь хоть кто-то из них всех должен быть счастлив. — Спасибо, Уилл, — сказал Майк с силой, хлопнув его по плечу. — Я не знаю, что бы я без тебя делал. Они дошли до дома Уиллеров, поставили велосипеды в гараж. На крыльце, под жёлтым светом лампочки, Майк наконец повернулся к Уиллу, чтобы сказать что-то ещё — может, пригласить поиграть в видеоигры, может, просто улыбнуться. И в этот момент свет упал на лицо Уилла. Майк замер, пригляделся. — Эй, с тобой всё в порядке? Ты какой-то… бледный. Уилл дёрнулся, как пойманный на месте преступления. Он заставил углы губ подняться в подобие улыбки — кривой, натянутой, абсолютно фальшивой. — Всё нормально, просто замёрз и устал. Очень. — Ты уверен? — Майк сделал шаг вперёд, его брови сдвинулись от беспокойства. В его взгляде была та самая забота, которой так жаждал Уилл и которая сейчас причиняла невыносимую боль. — Абсолютно! — голос Уилла прозвучал слишком высоко, слишком резко. Он отпрянул, как от огня. — Мне просто нужно… лечь спать. Завтра будет долгий день. И, не дав Майку возможности что-то возразить, что-то понять, он рванул дверь, проскочил в прихожую и почти бегом бросился вниз, в подвал, к своему матрасу, в безопасную, одинокую темноту. Майк остался стоять на крыльце, с растерянным и вдруг сильно повзрослевшим лицом. Холодный ветерок гулял по его незастёгнутой куртке. Тёплый шлейф их разговора, момента облегчения и понимания, резко оборвался, оставив после себя странную, тревожную пустоту. Он что-то упустил. Что-то важное, но дверь в подвал была уже закрыта, а из темноты первого этажа на него смотрело лишь молчание, нарушаемое далёким гулом холодильника. Глава их дня, полная хаоса, мелких побед и тяжёлых разговоров, завершилась. Но в тишине дома теперь висел новый, не заданный вопрос, от которого по спине Майка пробежал холодок, не имевший ничего общего с майским ветром.а него смотрело лишь молчание, нарушаемое далёким гулом холодильника. Глава их дня, полная хаоса, мелких побед и тяжёлых разговоров, завершилась. Но в тишине дома теперь висел новый, не заданный вопрос, от которого по спине Майка пробежал холодок, не имевший ничего общего с майским ветром.