Осколки целого

Следующий день наступил с серой, промозглой неохотой, словно сам свет не хотел пробиваться сквозь слой низких облаков. Уилл проснулся не от будильника, а от знакомого, ноющего чувства — тяжести на груди, точно кто-то положил на него тёплый, мокрый камень. Эта тяжесть не ушла со сном, она лишь притаилась, чтобы встретить его в полной мере, как только сознание просочится сквозь барьеры сонного забытья. В утреннем хаосе кухни Уиллеров он стал мастером маскировки. Его целью было раствориться, стать фоновым шумом, предсказуемой и безобидной деталью интерьера. Руки двигались на автомате: он расставил тарелки с математической точностью, разложил вилки зубчиками в одну сторону. Когда Джойс, проходя мимо, машинально потрепала его по волосам, он не отшатнулся, но и не наклонился навстречу ладони, как делал это обычно, — его голова осталась нейтральной точкой в пространстве, приняв прикосновение как неизбежную данность. Постель в подвале была застелена с армейской педантичностью. Он тщательно расправил каждую складку на простыне, взбил подушку, поставил её точно по центру. Этот ритуал был щитом, попыткой навести порядок хотя бы на этом квадратном метре территории, которую ему предоставили, пока царил хаос внутри него. Его улыбка была хрупкой конструкцией, собранной наспех. Когда Джонатан, пытаясь разрядить атмосферу, пошутил над подгоревшими тостами, Уилл почувствовал, как его лицевые мышцы напряглись, следуя команде «рассмеяться». Звук, который вырвался из его горла, был верным по смыслу, но слегка фальшивым, как треснувшая струна — на полтона выше, чем нужно, и запоздалый, будто он потратил драгоценную долю секунды на перевод шутки с чужого языка. Он тут же поймал на себе взгляд Джонатана — не осуждающий, а настороженно-внимательный. Брат за многие годы научился распознавать ложь со стороны младшего, даже когда это касалось самых незначительных вещей. Уилл быстро прикрылся, делая большой глоток апельсинового сока, кислотность которого обожгла язык и отвлекла на миг. И сквозь эту прозрачную завесу нормальности его как магнитом тянуло к Майку. Каждым боковым зрением он ловил его движения. Видел, как тот намазывает масло на тост, как его пальцы запачканы фиолетовым джемом. И это было пыткой — одновременно и тянуть время в его обществе, и бояться каждой его попытки приблизиться. Майк заметил его отстранённость сразу, как гончая чует неестественную тишину в лесу. Его попытки достучаться были осторожными, но настойчивыми. Он ловил взгляд Уилла через стол, поднимая бровь в немом вопросе. Потом, в суете у раковины, подсунул ему ту самую банку с клубничным джемом — старую, с откручивающейся крышкой, которую Уилл всегда предпочитал винтовой. — За тобой выбор, — буркнул Майк, и в его голосе сквозила не просто вежливость, а закодированное послание: «Я помню. Я вижу тебя». Своими действиями он пытался достучаться до друга, чтобы тот вышел из немого транса. Уилл взял банку. Его пальцы коснулись прохладного стекла там, где секунду назад были пальцы Майка. Это простое касание вызвало внутри короткое замыкание — вспышку тепла, тут же гасимую ледяным уколом вины. «Он пытается, а ты притворяешься. Ты обманщик». Он поставил банку, не открывая, отодвинул её, будто она была раскалённой. — Спасибо, — пробормотал он в стол, — я сегодня не хочу. — это не было ложью, он действительно не хотел. Только не уточнил, что не хотел вообще ничего, даже проживать сегодняшний день. Позже, когда они толклись в прихожей, собираясь, Майк, проходя мимо, нарочито легко толкнул его плечо своим. Старый, дружеский жест, означавший «не зацикливайся», «я тут». Очередная попытка ободрить и обратить на себя внимание. — Эй, космонавт, — сказал Майк, попытавшись пошутить сквозь тревожную ноту. — Вернись на Землю. Мы тебя теряем. Это было слишком. Это прямое попадание в самую суть — он был потерян, оторван на орбите собственной лжи. Уилл почувствовал, как по его щекам разливается жар стыда за собственную ложь. Он не смог поднять глаза. Вместо этого он сделал вид, что поправляет ремешок на рюкзаке, которого ещё даже не надел. — Просто не выспался, — выдавил он, и его голос прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. — Всё в порядке. — Фраза даже звучала фальшиво. Он не был груб. Он был потерян и недосягаем. Его стена, возведённая за ночь, была сделана не из камня и гнева, а из тончайшего, прозрачного, но невероятно прочного льда. Её можно было разглядеть — в избегающем взгляде, в натянутой улыбке, в каждом односложном ответе, но тронуть, растопить обычным прикосновением было невозможно. Он пропускал свет — видимость участия в жизни семьи, — но оставался абсолютно холодным внутри. Он прятал свою неловкость не за напускной раздражительностью, а за безупречной, безжизненной вежливостью, которая ранила Майка куда сильнее любой грубости. Каждый его кивок, каждое «спасибо» и «всё нормально» были кирпичиками в этой ледяной крепости, где он отсиживался, наблюдая, как тот, ради кого она была построена, бьётся в её незримые, но неодолимые стены.

***

В школе их уже ждали у шкафчиков. Лукас прислонился к металлическим дверцам, а Дастин стоял чуть поодаль, бледный, но уже не раздавленный, а собранный. Действия и обдумывание плана приводили его в чувства, вытаскивая из бесконечной грусти. На его лице читалась не радость, а холодная, почти металлическая сосредоточенность человека, который нашел лекарство от беспомощности в действии. В его руках была не просто папка, а связующая нить, кропотливо восстановленный мост из прошлого в настоящее. — Вот, — его голос был низким, лишённым обычных уже отчуждённых нот, но твёрдым. Он протянул папку Майку, и его пальцы на секунду задержались на краю картона, словно он передавал не бумагу, а что-то хрупкое и живое — часть своей собственной памяти. — Всё, что смог восстановить. По крупицам. — Он щёлкнул застёжкой, и перед глазами Майка расползлась сеть линий, штриховок, пометок. — Красным отмечено — то, что предположительно осталось целым, с наибольшей вероятностью. Жёлтым — где тоннели остались, но могут быть… шаткими и небезопасными, только на крайний случай. Синим — могилы, точно разрушенные ходы. Координаты точек входа на обороте. Предположительные, разумеется необходима будет проверка каждой из них. Лукас молча добавил свою лепту — самодельную карту местности, на которую старательным, но нервным почерком были нанесены условные линии. Они расходились от центра, как паутина, или как корни ядовитого растения, проросшие под городом. Они не напоминали дороги. Они напоминали кровеносную систему чудовища, схематично вытащенную на свет, безжизненную и мёртвую, и от этого зрелища по спине пробегали мурашки. — Будьте осторожны, — сказал Лукас, и его слова были лишены пафоса. Это был сухой, точный приказ товарища. Его взгляд, тяжёлый и взрослый не по годам, перешёл с Майка на Уилла и обратно. — И не потеряйте. Это не просто бумага, а наш единственный козырь. Единственная карта из лабиринта, в котором мы все уже заблудились, собранная по частицам из старых рисунков. Скорее всего её потребуется доработать, но пока эта вещь — самое важное, что мы имеем. Папка в руках Майка вдруг стала невыносимо тяжёлой. Её вес был не только весом ответственности, но и глотком чистого кислорода для его задыхавшейся решимости. Действие. Конкретное, осязаемое. Он сжал края папки так, что костяшки побелели, и это физическое ощущение цели немного укрепило его уверенность изнутри. Но когда его взгляд, ища поддержки, нашёл Уилла, вся эта хлипкая твердь поплыла у него под ногами. Уилл стоял рядом, но казалось, его отделяла пропасть не в два шага, а в пару километров. Он не смотрел на карты. Его взгляд был расфокусирован, направлен куда-то сквозь стену шкафчиков, в какую-то свою внутреннюю даль. Его лицо было не просто задумчивым. Оно было опустошённым. Безжизненным, как заброшенный дом, в окнах которого не светится ни один огонёк. И эта тишина, исходившая от него, была громче любых слов. Зыбкая почва тревоги под ногами Майка превратилась в зыбучие пески. Решимость ещё была там, но теперь она держалась на нервном, болезненном напряжении, как мост, одна из опор которого вдруг дала трещину. Что-то было не так. И это «что-то» было не абстрактной угрозой или школьной проблемой. Оно стояло рядом, дышало одним с ним воздухом и отворачивалось, имея лицо его лучшего друга. После уроков они направились к младшей школе, на своих велосипедах. Два подростка на великах выглядели немного нелепо в этой роли «ответственных взрослых», но это был их мир, их способ передвижения — свободный и беззащитный одновременно. У школьных ворот уже толпились родители. Холли заметила их первой. Её лицо озарилось восторгом, и она помчалась к ним, не как сестра к брату, а как путешественник, нашедший своих родных в чужой стране. Её розовый ранец прыгал у неё на спине, а в руках она сжимала свёрток бумаг. —Майк! Уилл! Смотрите, что я нарисовала сегодня! — её голосок, звонкий и чистый, прорезал осенний воздух, и на секунду заглушил гул тревоги в ушах Уилла. Пока Холли, запыхавшись, пыталась развернуть свои шедевры перед Уиллом, Майк ловил её ранец и пристёгивал к багажнику своего велосипеда. Его взгляд скользнул по лицу Уилла — всё такое же замкнутое, бледное. Безотчётное движение, порыв что-то сделать, нарушить эту ледяную тишину, заставило его бросить: —Подождите тут секунду. Он зашёл в здание,где у самого входа стоял автомат с едой и напитками. Майк быстро достал монеты из кармана и закинул их в старенький автомат, набирая нужный код. Сердце колотилось глупо — не от усилия, а от этой абсурдной надежды, что картонная коробочка с яблочным соком, который Уилл любил ещё с детства, сможет стать ключом к решению проблемы сегодняшнего дня. Поможет найти подход к другу, который сегодня вновь стал отстранённым. За последние месяцы это стало происходить слишком часто, Лукас не раз начинал злиться на Уилла за подобное поведение, но Майк с Дастином быстро его осаживали. Заполучив заветный сок, он быстро докинул пару монет, доставая с автомата небольшую упаковку конфет для сестры. После кратких действий, Уиллер быстро направился обратно. Вернувшись, он застал картину, от которой у него в груди что-то дрогнуло. Холли, стоя на цыпочках, тыкала пальчиком в свой рисунок, что-то горячо объясняя. А Уилл… Уилл слушал. Он не просто кивал, он наклонился к ней, и в его профиле, обычно таком напряжённом, появилась странная мягкость. Он не улыбался, но уголки его глаз чуть смягчились. Он что-то сказал в ответ, тихое, и Холли засияла ещё ярче. В этот миг он не был призраком. Он был просто старшим братом, другом, тёплой и безопасной гаванью для маленького человека. — Холли, держи подарок, — быстро выпалил Майк, отдавая в первую очередь конфеты для сестры, чтобы не оправдываться в дальнейшем. —Вот, — Майк протянул коробочку сока, слегка помятую в его потной ладони. Голос его прозвучал хрипловато от непривычной неловкости. — Это тебе, возьми на обратную дорогу. Подумал, что это поднимет настроение. Уилл выпрямился. Взгляд его встретился с Майком, и на секунду в его карих глазах промелькнуло что-то живое — не радость, а скорее лёгкое, беззвучное удивление. Он посмотрел на сок, потом снова на Майка. И случилось чудо — губы Уилла дрогнули. Это была не та широкая, открытая улыбка из прошлого, а что-то крошечное, усталое и бесконечно хрупкое. Лёгкая, почти невесомая тень улыбки. Но её хватило, чтобы на мгновение растопить лёд в его взгляде. — Спасибо, — тихо сказал он, принимая коробочку. Его пальцы ненадолго сомкнулись вокруг неё, будто проверяя реальность этого простого жеста. Этот миг длился меньше, чем вздох. Уилл опустил глаза, сунул сок в карман куртки, и когда поднял голову снова, та мягкость, что появилась от общения с Холли, уже угасала. Его лицо снова стало спокойным, гладким, как поверхность озера после брошенного камня — когда круги уже разошлись, и только память о всплеске нарушает спокойствие. Он не стал отталкивать Майка, не сделал вид, что подарка не было. Он просто… вернулся. В своё сегодняшнее положение, в то отстранённое, но теперь уже не враждебное состояние, где он был одновременно рядом и бесконечно далеко. — Поехали? — спросил Уилл ровным голосом, уже садясь на свой велосипед. В его интонации не было приглашения к разговору. Была лишь констатация факта. Обратная дорога была тихой. Холли, устроившись на багажнике у Майка, болтала без умолку, лишь изредка прерываясь на пережёвывание конфет, её голосок смешивался со свистом ветра в ушах. Уилл ехал чуть сзади, как тень. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к дороге перед колесом, но Майк знал — он снова ушёл в себя. В ту внутреннюю точку, где царил мрак и тишина. Только теперь в кармане его куртки лежала коробочка с тёплым яблочным соком — маленький, бесполезный и от этого невыносимо важный артефакт, доказательство того, что связь ещё не разорвана окончательно. И то, как легко, почти незаметно Уилл принял этот дар, оставило в душе Майка не облегчение, а новую, более острую тревогу. Потому что стало ясно: проблема была не в злости, не в обиде. Проблема была в чём-то гораздо более глубоком и страшном. В том, от чего не спасают простые жесты. Дома на кухне царил беспорядок, оставшийся с утра. Они ели стоя, у раковины, холодные, резиновые тосты с арахисовым маслом, которое липло к нёбу. За окном тучи сгущались стремительно, проглатывая последние клочки дневного света. Тишина между ними была липкой, насыщенной всем несказанным. Майк резко отложил недоеденный тост вместе с блюдцем. Звук фарфора о столешницу прозвучал невыносимо громко. — Уилл, — начал он, и его голос в этой тишине показался ему чужим, слишком громким. — Серьёзно. Мы же можем говорить. Всегда могли, о чём угодно. — Он сделал паузу, ловя взгляд друга, но тот упорно смотрел в свою тарелку, даже не пытаясь сменить точку зрения. — Если ты волнуешься из-за сегодняшнего… из-за того, что я там наговорю или не наговорю… мы можем это обсудить. Вместе. Как раньше. Уилл вздрогнул, будто его окликнули во сне. Сердце забилось чуть быстрее, но от чего он и сам не до конца понял. То ли от страха, то ли от предвкушения возможного личного разговора по душам, как раньше. Он поднял голову, но его глаза скользнули мимо Майка, уставившись куда-то в пространство над его плечом. — Я не волнуюсь, — выпалил он слишком быстро, с такой неестественной лёгкостью, что это прозвучало как откровенная ложь. Голос его был плоским, безжизненным. — Просто голова… болит, да не выспался. Всё нормально. — Но… — начал Майк, чувствуя, как нарастает отчаяние. Он видел эту стену. Он бился о неё весь день. — Майк! — имя вырвалось у Уилла с редкой, обжигающей резкостью. Он сам, казалось, испугался этого звука. На его лице на миг вспыхнуло что-то настоящее — вспышка боли или раздражения, и тут же погасло, заместившись виноватой маской. Он смягчил голос, но в этой нарочитой мягкости было что-то ещё более жуткое. — Прости. Просто… не надо. Давай сосредоточимся на деле. Это сейчас важно, а у меня просто неудачный день, это закончится. Ты же сам… — он наконец посмотрел Майку прямо в глаза, и в его взгляде была такая бездонная усталость и понимание чужой боли, что у Майка перехватило дыхание, — ты же сам переживаешь до смерти. Я это вижу. Это был мастерский удар. Уилл отзеркалил его собственную тревогу, превратил её в щит. Майк почувствовал, как его сопротивление ломается. Он вздохнул, и этот вздох был звуком капитуляции. Сдаваясь, он обнажил собственные страхи. — Да, — прошептал он, глядя на свои руки. — Ужасно переживаю. Я продумывал слова… всю ночь, кажется. Каждую фразу. И все они… все они кажутся неправильными. Фальшивыми. Как будто я снова пытаюсь произнести заклинание, которое когда-то знал наизусть, а теперь помню только обрывки. И боюсь, что ошибка в слове… всё разрушит. — Только Майк не уточнил, что говорит не только об Оди, но и о самом Уилле. Он очень боялся, что лишнее слово сейчас разрушит что-то вновь и предпочёл данное признание отложить. Уилл кивнул, не просто соглашаясь, а поддерживая. Его кивок был медленным, глубоким, как поклон. В нём была не просто поддержка. В нём была вся грузоподъёмность его собственного невысказанного горя. Он понимал эту боль досконально, проживал её в своей шкуре каждый раз, когда подбирал для Майка правильные слова. Этот кивок говорил: «Да. Я знаю. Знаю, каково это — подбирать слова для того, кто тебе дорог. Знаю цену каждой такой фразы». Это было настолько полное, настолько выстраданное понимание, что Майка снова пронзило острое желание схватить его за плечи и спросить: «Что с тобой происходит? Почему ты не можешь этого сказать?» Но времени не было. Тучи за окном стали занимать почти весь небосклон, и нужно было торопиться, чтобы не попасть под дождь. Папка с картами лежала на столе, как немой укор и призыв. Тихий, отдаляющийся взгляд Уилла снова дал ему понять: дверь для вопросов закрыта. Заперта изнутри. По крайней мере на сегодня. Осталось только идти вперёд, неся в одной руке карту из лабиринта, а в другой — камень тревоги за друга, который шёл рядом, но вновь был дальше, чем того бы хотелось.

***

Дорога до хижины Хоппера на велосипедах была ледяным испытанием. Ветер, пробирающийся сквозь куртки, казался сознательно злым, а лес вокруг стоял неестественно тихий, лишь голые ветви чёрных дубов поскрипывали на ветру, словно переговариваясь на забытом языке. Сам домик, всегда выглядевший потрёпанным убежищем, теперь напоминал зверя в норе: ставни были не просто закрыты, а подперты изнутри, на крыльце царила абсолютная темнота, а у единственного окна, что не было заколочено наглухо, висело плотное одеяло вместо занавески. Дверь открылась ровно настолько, чтобы пропустить двоих, прежде чем захлопнуться с глухим, окончательным стуком. Их встретил Хоппер, заполнивший собой весь проём. Он казался больше и грубее, чем обычно; небритое лицо было изрыто новыми морщинами, а в запавших глазах горел не огонь, а холодный, стальной блеск хищника, ведущего подсчёт угроз. Он окинул их быстрым, всеохватным взглядом, проверив не только лица, но и пространство за их спинами. — Уиллер, Байерс, — его голос был низким, похожим на скрип ржавой пружины. — Входите быстро. Зачем пришли? Внутри воздух был густым и сложным. Основу составляли запахи старой хижины: дым от печки, въевшийся в брёвна, пыль, воск от свечей, но поверх этого витал другой, едва уловимый, но от того ещё более тревожный запах — сладковатый, металлический, похожий на озон после грозы, но более тяжёлый. Тот самый, что знаком по белым коридорам лаборатории Хоукинса. От него слегка щипало в носу. Оди сидела на потёртом диване, кутаясь в огромный, мешковатый халат Хоппера, который растекался на её хрупкой фигуре. Она была бледна, как бумага, под глазами залегли фиолетовые тени. Короткие волосы безжизненно торчали в разные стороны, будто она всю ночь ворочалась, пытаясь убежать от собственных снов. Когда они вошли, она подняла голову. Взгляд её скользнул по Майку — быстро, без узнавания, будто мимо знакомой, но не нужной сейчас вещи, — и задержался на Уилле, но и в нём не было тепла. Только глубокая, бездонная усталость, как у человека, который только что проделал долгий и тяжкий путь по пустыне и теперь просто смотрит на мир сквозь пелену собственного изнеможения. Уилл быстро прошёл вглубь хижины, ближе к сестре. Он коротко, но очень нежно её обнял, в знак приветствия. Майк, стараясь не смотреть на неё слишком прямо, разложил папку на кофейном столике, отодвинув кружку с остывшим чаем. Говорил он, как отбарабанивал заученный доклад, чётко и безэмоционально, пряча всю свою тревогу за фактами. — Это — сводка наблюдений Нэнси и Джонатана, сделанная несколько дней назад, — он положил на стол несколько чётких, мрачных фотографий периметра карьера. — Они не закапывают трещину. Они возводят вокруг неё конструкцию, стальную раму. Сюда идут кабели, похожие на силовые или на измерительные. Вот здесь, на увеличенном участке, видна панель управления с логотипом «Хоукинс Национальная Лаборатория». Старое название, но те же люди.— Он перевернул лист. — Это логический вывод. Если они не закрывают, а изучают, то им нужен доступ к источнику энергии или к тому, что от него осталось. Они будут пытаться расширить зону контроля. Значит, хижина — в зоне риска. В любой момент сюда могут прийти. Хоппер молча взял фотографии. Его толстые пальцы осторожно перебирали снимки, будто они были минами. Он смотрел не на технику, а на лица солдат и учёных в кадре, изучая их позы, выражения. — Скоты, — прошептал он хрипло, но это было не ругательство, а констатация вида. — Продолжай. — Отсюда — наш план, — Майк развернул карту Дастина и схему Лукаса. — Сеть подземных тоннелей, оставшихся после… всего. Мы восстановили карты по памяти и остаткам рисунков Уилла. — Он указал карандашом. — Большинство входов завалено, но не все. Вот три потенциально жизнеспособных маршрута.— Он обвёл первый, красный. —Маршрут «Альфа»: вход в подвале старого сарая на тыквенных полях, выход — в сливном коллекторе за городской свалкой. Плюсы: самый длинный, даёт максимальное удаление. Минусы: ближайший отрезок проходит в полукилометре от локации номер два по карте Нэнси. Активность там может быть высокой, есть риск быть услышанными или наткнуться на их собственные геологические зонды. Второй маршрут,жёлтый, «Браво»: вход через систему ливневых стоков в районе Черри-Лейн, выход — в заброшенном погребе на окраине, рядом с лесопилкой. Плюсы: самый незаметный вход в черте города. Минусы: часть тоннелей отмечена как структурно нестабильные после землетрясений и выход ведёт не в глушь, а к потенциально населённому, хоть и заброшенному, объекту. И,наконец, третий, отмеченный зелёным пунктиром. —Маршрут «Чарли»: от старой, полуразрушенной водонапорной башни на северо-востоке, через подлесок, до нашего старого убежища на выселках, у озера. Плюсы: оба конца в полной глуши, путь проходит в стороне от всех известных аномалий. Минусы: самый короткий. И… — Майк сделал паузу, — водонапорная башня. Её могут считать стратегическим объектом или просто патрулировать. Хоппер склонился над картой, его дыхание было тяжёлым. Он водил пальцем по линиям, мысленно примеряя их к местности, которую знал как свои пять пальцев. — «Альфа» — отпадает, — отрезал он хрипло. — Слишком близко к их игре. Одно дело прятаться, другое — лезть в пасть. «Браво»… — он покачал головой. — Нестабильные тоннели тоже смущают, один обвал, и тебя уже не найдёт никто. Даже если выберешься, шум привлечёт внимание. Кроме того, лесопилка… там иногда ночуют бродяги. Лишние глаза. Он ткнул пальцем в зелёный пунктир. —«Чарли». Башня старая и ржавая, никому не нужная. Да, могут патрулировать, но это открытая местность — увидим за версту, а вот подход к ней через овраг — идеален. И убежище у озера… — он бросил взгляд на Оди, — там есть запас провизии, одежда. Это не точка выхода, это запасная база. Нам нужно именно это. Не бегство налегке, а переход на другую укреплённую позицию. Он посмотрел на Майка. —Твои друзья отмечали состояние тоннелей на этом участке? — По памяти Дастина и по косвенным данным — стабильное, — ответил Майк. — Но это данные годичной давности. Нужна разведка на месте. Проверить вход у башни, пройти хотя бы первые пятьдесят метров, оценить состояние опор, воздуха… — Воздух, — вдруг тихо сказала Оди. Все взгляды обратились к ней. Она не смотрела на них, а водила пальцем над картой в том месте, где проходил тоннель. — Там… может быть тяжёлый, как здесь. — Она имела в виду запах озона. — Или могут быть… корни. — Корни? — переспросил Уилл, и голос его прозвучал резче, чем он планировал. Оди медленно кивнула. —Не деревьев, а истизателя. Он ими управляет, и пока неизвестно, что от них осталось. Раньше тоннели состояли полностью из этих лоз, а что там находится сейчас непонятно. Это соображение, высказанное тихим, уставшим голосом, повисло в воздухе ледяной глыбой. Технические расчёты столкнулись с иррациональной, но страшной реальностью их мира. — Тогда разведка становится ещё важнее, — жёстко сказал Хоппер. — Надо знать, с чем имеем дело. Иметь при себе… — он запнулся, ища слово. —Огнемёт? — с горькой усмешкой предложил Майк. —Свет, — поправил Хоппер. — Яркий свет. И средства связи, если что-то пойдёт не так, нужно сразу отступать и предупредить остальных. Мы не можем позволить себе потерять связь. Он обвёл взглядом карту, уже видя перед собой не линии на бумаге, а тёмную, сырую землю. —Значит, так. Первый этап — разведка точки «Чарли». Вход у башни ночью. Максимальная осторожность. Оцениваю состояние, беру пробы воздуха, проверяем на наличие… аномалий. Если чисто — отмечаем как основной путь эвакуации. Если нет — ищу обход. Также, ребята, надо понимать, что нам важен каждый возможный путь, и мы проверим их все, но сейчас мы только начали и выбрали самый безопасный. Эти тоннели — не только пути отступления, но наш основной способ передвижения. Нам нужно узнать, сможем ли мы при нужде проделать новый проход в нужном месте. Например, недалеко от хижины, иначе тоннели не будут иметь смысла, если нам каждый раз придётся сперва передвигаться по поверхности. Обсуждение технических деталей длилось ещё минут двадцать. Говорили о времени, об альтернативных путях отхода от самой башни. Уилл же молча наблюдал за Оди. Она задала ещё пару вопросов — о расстоянии, о том, сколько может занять путь в тоннеле пешком, но её голос был бездушным, а взгляд постоянно возвращался к пустому пространству на стене, будто она видела там что-то, чего не видели они. Её молчание в паузах было не враждебным. Оно было тяжёлым, как свинцовое покрывало, было наполнено всем невысказанным, что висело между ней и Майком, и Уилл, с каждой минутой, чувствовал это всё острее. Он видел, как Майк краем глаза следит за ней, как его пальцы слегка дрожат, когда он перекладывает бумаги. Пора. Пора дать им этот шанс. Также пора дать подумать и самому себе. Уилл прекрасно видит, как страдает его сестра и не хочет, чтобы это длилось хоть на секунду дольше. Раз ей для счастья нужен Майк, то она получит каждую частичку его души. Уилл сделает для этого всё возможное, а значит нужно начать с собственного поведения. Майк слишком много о нём волнуется, а значит пора лучше скрывать эмоции и учиться быть весёлым даже, когда душа разрывается на части. — Хоппер, — вдруг сказал Уилл, вставая. Его голос прозвучал немного громче, чем нужно, нарушая сосредоточенную тишину обсуждения. — Можно тебя на секунду? Насчёт… точки входа у башни. Хоппер, удивлённый, поднял на него взгляд, оторвавшись от карты. —Что именно? — Там, по карте, — Уилл сделал шаг к двери, давая понять, что разговор лучше вести не при всех, — мог быть завал, со стороны оврага. Я в том районе однажды… что-то помню. Летом, мог ошибиться, но лучше проверить по твоим… старым картам местности, если они у тебя есть. Он видел, как в глазах Хоппера мелькает сначала недоумение, затем быстрое, почти неуловимое понимание. Старый коп оценивающе посмотрел на него, потом на Майка, который замер, и на Оди, которая наконец оторвала взгляд от стены и уставилась на свои руки. Хоппер тяжело вздохнул, будто взваливая на себя ещё одну ношу, и поднялся, кряхтя. —Да, — сказал он просто. — Посмотрим. У меня в сарае должны были остаться старые планы лесничества. Пойдём, Байерс, покажешь, что там у тебя в памяти засело. И, кивнув Майку — коротко, но со значением, — он двинулся к двери, давая понять, что оставляет их одних. Дверь за ними закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Майк остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Теперь, когда не было карт и планов, оставалась только она и невысказанное, давившее на виски сожаление. — Привет, — глупо выдавил он. —Привет, — тихо отозвалась Одиннадцать. Она сидела у печки, свернувшись калачиком в огромном кресле Хоппера, и обхватывала колени так крепко, будто пыталась удержать себя от полного рассыпания. Пальцы впились в джинсы, костяшки выделялись белыми пятнами. Она смотрела не на Майка, а на огонь в топке. Оранжево-золотые языки лизали поленья, отбрасывая на её лицо подвижные тени. В этом пламени, казалось, была какая-то первобытная правда, которую она искала — чистый, простой элемент, не знающий сложностей человеческих чувств. Она черпала в его тепле смелость, заимствовала его прямоту. Казалось, что решиться начать диалог совсем невозможно, но с каждой секундой в Оди появлялось всё больше уверенности в необходимости этого. Когда она заговорила, голос её был тихим, но не робким. Он звучал как что-то хрупкое, только что извлечённое из глубины и нуждающееся в бережном обращении. — Майк… — она сделала паузу, словно пробуя это имя на вкус в новом контексте. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Я… я долго не знала, как. Месяцы прошли с нашего последнего разговора, и всё это время я кое-что не могла понять. Сначала думала, что пойму со временем. Потом осознала, что наверно что-то внутри меня сломалось в тот момент. — Оди говорила тихо, но голос становился отчётливее и ровнее с каждым произнесённым словом, которые подбирались с трудом. — Или даже раньше, точно не скажу, хоть и думаю, что началось всё сильно раньше. Возможно даже что-то шло не так с нашего знакомства. Она отвернулась от огня на секунду, бросив на Майка быстрый, почти испуганный взгляд, и снова уставилась в пламя, как в исповедника. Девушка боялась причинить боль своими словами одному из самых дорогих для неё людей. — Знаешь, я не обижалась. В Калифорнии, когда ты звонил и говорил мало или много, когда ты приезжал сюда, и между нами была эта… стена. Я просто… — Она сжала губы, подбирая слова с невероятным усилием, будто каждое было тяжёлым камнем. — Я просто не знала, что сказать. Ничего из того, что я чувствовала, не подходило под твои слова. Под слова из телевизора, под то, что, как мне казалось, я должна чувствовать. И молчать было… безопаснее, но и страшнее. Потому что молчание — это тоже ложь. Знаешь, я выросла в клетке. Меня учили цифрам, а не чувствам. Распознавать гнев, страх, боль — да, а всё остальное… Любовь, привязанность, нежность… для меня это были кодовые слова без перевода. Когда ты говорил, что любишь меня, это было как ключ к замку, которого у меня не было. Слова с трудом вязались друг с другом. Воспоминания о лаборатории причиняли много боли каждый раз, но сейчас в особенности. — Я так хотела его почувствовать, но я… не знала, как это, не понимала разницы между эмоциями и чувствами. Думала, что тоже люблю, вроде также, как и ты, но не так, как надо. Не так, как в твоих комиксах или в фильмах. Мне казалось, что я недостаточно много об этом знаю и тебе виднее, тебе уже знакомы человеческие эмоции. Я решила поддаться веяению… и мне действительно нравилось, то что происходило между нами. Мне нравились разговоры, совместно проведённое время, поцелуи… Оди взяла небольшую паузу, всего в пару секунд, чтобы вновь собрать собственные мысли во что-то целое. — Когда мы переехали, то я думала только о тебе, была буквально одержима. Я начала читать любовные романы, которые просила у Джойс. В них всегда были идеальные пары, без изъянов и непонятных чувств. Я читала описания любви и всё больше понимала разницу между ней и тем, что испытываю я. Подумала, что если сосредоточиться и постоянно повторять слова «люблю, с любовью», то смогу прочувствовать те же ощущения. Когда я читала твои письма и не находила этих слов, то была потерянна, казалось, что всё это происходит из-за меня, из-за того, что я не чувствую такого же, что и женщины в романах. Я действительно боялась, что ты меня разлюбишь и это разобьёт тебе сердце. Я слишком тобой дорожу, чтобы допустить такое. Так я думала. Однажды Джойс нашла меня в ванне, всю в слезах и с твоим письмом в руках. Тогда мы с ней впервые поговорили о чувствах. Она помогла мне и дала нужные советы, но в тот момент я была очарованна твоим образом и не последовала им. Когда я получила возможность вернуть силы, то в первую очередь подумала о тебе, о том, что тебе нравилось видеть супергероя рядом с собой. Только потом я поняла, что мои силы были важны и мне самой. Я чувствовала себя беспомощно первое время, когда осталась обычной девушкой, без сверхспособностей. Справиться с этим мне помог Уилл. Мы с ним подружились и могли стать настоящей семьёй. Я не знала, что кто-то может так хорошо понимать меня. В этот момент на лице девушки появилась лёгкая, но самая искренняя улыбка. Она предназначалась тем воспоминаниям, о которых она говорила. — Тогда я поняла, что начала испытывать к нему те же тёплые чувства, что и к тебе, но их я уже не могла назвать любовью. Я испугалась и перестала проводить так много времени с ним, о чём жалею. Мне так жаль, что оттолкнула его в то время. Думаю, уже в тот момент я понимала, что мои чувства уже или никогда не были любовью, просто я не знала, как их назвать. Ты же первый дал название тому, что происходило между нами. Я тебе поверила, но в итоге обманывала нас обоих. Я не виню тебя, а только прошу понять и по возможности простить меня за то, что вводила в заблуждение столько времени. Возможно я и была очарованна и влюблена, но совсем недолго, хотя и в этом я не уверенна. Я люблю тебя, но по-другому… как друга, брата, как Уилла. Ты очень мне дорог, ты первый, кто помог мне и стал для меня одним из важнейших людей. К сожалению, я не могу сказать того романтического «люблю», но могу сказать как друг, как часть семьи… Долгий монолог, казалось, подошёл к концу, но на самом деле лишь взял небольшую паузу. Каждое слово давалось с трудом, казалось, что озвучив свою душу, она сможет исправить то, что совершила. Оди боялась смотреть на Майка и всё время глядела в пламя печи. Майк медленно, будто каждое движение причиняло боль, опустился в старое кресло напротив. Пружины жалобно скрипнули. Он чувствовал, как сердце колотится не в груди, а где-то в горле, прямо под кадыком — громко, беспомощно, как птица, бьющаяся о стекло. Весь его мир сузился до этого кресла, до трескающих поленьев и до её профиля, освещённого алым заревом. — Твои слова тогда, в пиццерии… — она продолжила, и её голос приобрёл оттенок благоговейной тишины, с которой говорят о чуде. — Они были… очень важные, может даже самые важные. Мне действительно нужна была поддержка и вера в мои силы, в меня саму. Она наконец повернула к нему лицо, и в её тёмных глазах отражались не только танцующие блики огня, но и глубокая, почти мистическая серьёзность. — Для меня они звучали как настоящее заклинание. Не из моих книг, а из старых книг, про настоящую магию. Самые сильные слова, какие я когда-либо слышала. — Она говорила об этом с такой отстранённой точностью учёного, констатирующего факт, что от этого становилось ещё больнее. — Без них я бы не… мы бы не справились. Ты дал мне силу, ты буквально… стал моим щитом, моим оружием. Это была чистая правда. И тут её лицо дрогнуло. Та самая ясность сменилась мукой. — Но… — она снова отвела глаза в огонь, как будто стыдясь смотреть на него, — они сработали не потому что… не потому что я чувствовала то же самое в тот самый момент. — Она выдохнула, и этот выдох был похож на стон. — Думаю, они сработали, потому что были твоей правдой, твоей верой, а я… я просто была сосудом, пустым местом, в которое ты вложил эту силу. И я была так благодарна за этот дар, так хотела быть его достойной… Она замолчала, и в тишине было слышно, как трещит смола в полене и как бешено стучат их сердца. Майк сидел, ошеломлённый, не этой правдой — её отголоски он смутно чувствовал и в себе — а той бездной одиночества и давления, которая сквозила в её простых, страшных словах. Она не просто не любила его «так», она несла на себе бремя его любви как неподъёмный, чужой доспех, в котором нельзя было повернуться, но который был слишком ценен, чтобы снять. Ещё страшнее оказалось понимание того, что этот груз она несла абсолютно зря. Майк давно понимал, что должно ошибался в своих чувствах, но не хотел в этом признаваться. Его всегда считали «не таким», и когда подвернулась возможность показать обществу и самому себе, что он «нормальный», то он не мог её упустить. В 12 лет человек мало что понимает в чувствах, но может предполагать то, как они выглядят. Именно это подтолкнуло Майка к действиям в тот момент. Дальше он потерял Оди, и его поглощала бесконечная грусть, он думал, что это печаль по утраченной любви. Детский мозг не мог отличить чувства дружеские и романтические. Майк осознавал, что чувствовал то же самое, когда пропал Уилл, а после нахождения поддельного трупа его состояние было ещё хуже. Даже будучи маленьким мальчиком он боялся этого осознания и не признавался даже самому себе. Потом, наверно, он действительно любил Оди. Хотя скорее вновь её обманывал, но в этом признаться было максимально стыдно. Сейчас же был самый подходящий момент для открытия своей собственной души. Другого такого уже не будет. Майк поднялся с кресла, подходя ближе к Оди. Он быстрым движением поправил халат на ней и уселся на диване, совсем рядом. Пару секунд заняло окончательное решение начать говорить. — Оди… — Что ж, первые слова оказались столь трудными, что заняли ещё немного времени. — Ты достойна всего самого лучшего. Ты лучшая девушка, которую я только знаю, и ты всегда будешь достойна счастья и трёх водопадов в конце. — Слова давались с трудом, и на помощь приходили аллегории с D&D. — Я всегда пытался дать тебе то, чего считал тебя достойной, а это значит абсолютно всего. Ну по мере возможностей. Мне очень трудно было слышать, то сколько на самом деле тебе причиняли боли наши отношения. В этот момент стало совсем невыносимо, ведь приближалось время самых важных слов, ради которых он и начал говорить. Подождав пару секунд, Майк собрался с силами и посмотрел Оди в глаза, хоть и казалось, что смотрит он в самую глубь души. — Ещё больнее мне от того, что всё это было зря. Ты тратила на меня слишком много своих сил, моральных, а не телепатических, а они гораздо важнее любой суперсилы. Пожалуйста, не вини себя, ведь не только ты обманывала двоих. Я тоже тот ещё лжец. Оди посмотрела на парня с выражением лица, полным непонимания. Майк же не смог вынести этот взгляд и отвернулся, чтобы продолжить. — Я ведь тоже был ребёнком, и несмотря на разницу в том, как мы росли, я тоже не много знал о чувствах. Да, я не был изолирован от общества и информации, но в силу возраста просто не мог понимать их суть. Лукас часто говорил, что мои действия похожи на романтические, и я думал, что он прав. Ты была первой девчонкой, с которой я действительно общался, и мне казалось, что романтика, тем более, когда об этом говорят со стороны, само собой разумеющаяся. На самом же деле я видел в тебе друга и только. В этот момент Майк вновь вернул взгляд к девушке. Непонимание сменилось на ожидание продолжения слов. Уиллер не стал долго тянуть. — Я хочу сказать, что не знаю, чья в этом вина, но точно не твоя. Мы были детьми, а общество построено так, что при малейшем взаимодействии мальчика и девочки все бегут покупать кольца для свадьбы. Я тоже думал, что так и должно быть. Я всегда был фриком и гордился этим, но на подсознательном уровне пытался сделать себя «правильным». Отношения с девушкой вполне вписывались в этот образ. Дальше я долго обманывал, сначала себя, а потом нас обоих, но делал это неосознанно. Ты попалась в сети моей лжи, как и я сам. Я очень сожалею об этом. Майк не мог больше выносить этих эмоций, что вырывались при разговоре. С его глаз покатилась слеза. Он быстро её вытер, будто вновь применяет на себя образ «нормального, обычного, не плачущего» парня. — Я пытался бежать от того, что меня пугало, от иных чувств и привязанности. В детстве, до нашей встречи, я думал, что всё, что я делал, было абсолютной нормой, и даже не задумывался о том, что может быть не так. Повзрослев и обретя тебя, меня стали пугать собственные мысли. Я стал прятаться в отношениях и подменять понятия, чтобы выглядеть подобающе для самого себя. На этот раз Оди вновь перестала понимать, о чём говорит Майк. Он казался очень странным, а некоторые слова, вылетающие из его рта, неясными. — О чём ты? От чего ты бежал? — всё-таки поинтересовалась девушка. —Это сложно объяснить, но думаю, ты должна понять. Иногда бывает, что испытываешь то, чего не должен. Как ты описывала, только наоборот. Чувствуешь то, о чём все говорят, но не к нужному человеку. —Как человек может быть ненужным? —Нет, человек очень даже нужный, просто не тот, к которому обычно испытывают чувства. Оди вроде начинала понимать, но тонкости всё ещё ускользали от неё. — Сейчас я говорю не об этом. Я про другое, чёрт, совсем не оттуда начал. Я хотел сказать, что сам виноват в нашей ситуации, что тебе не стоило так печься обо мне, ведь я сам не испытывал той романтической любви или испытывал, но недолго. Я не знаю до сих пор. Я тоже боялся это всё сказать, но твоя сегодняшняя открытость придала уверенности, но видимо не достаточно, чтобы собрать слова воедино. — Это Майк выпалил, казалось, за доли секунды. Самые важные и быстрые слова за этот вечер. — Ты тоже для меня значишь безгранично много, я готов на всё ради тебя, но устал обманывать. Ты для меня — часть семьи, очень дорогая её часть. Слова в пиццерии были правдой, но не до конца. Моя любовь той же природы, что и твоя. Глубокая семейная связь, не больше, без романтики. Да и моя жизнь началась сильно раньше, до твоего в ней появления, не в обиду. —Эта часть твоих слов давно приводила меня в недоумение, — сказала Оди с лёгкой улыбкой. — Понимала, что это уже перебор. Я рада, что мы смогли сейчас поговорить и выяснить наши чувства. —Я тоже очень рад. Значит друзья? —Друзья. Больше никакой романтики, а то мы оба слишком долго врали. После этих слов Оди наклонилась и легко обняла Майка за плечи. В этом жесте действительно не было былой романтики, а лишь бесконечная благодарность. После тяжелейшего разговора по душам очень хотелось чая. Девушка, по-хозяйски направилась к кухне, чтобы согреть воды в чайнике. Майк в это время собирался выйти на улицу, поискать Уилла, но тот опередил его. Только Уиллер поднялся с дивана, как дверь хижины распахнулась и в неё вошли двое. Уилл выглядел более жизнерадостным, чем до этого, что также порадовало Майка. Хоппер прошёл рядом с лёгкой улыбкой на лице, направляясь к Оди на кухню. — Ну что? Как всё прошло? — первым нарушил тишину Уилл, подходя ближе к другу и шепча эти вопросы, чтобы никто другой не услышал. —Мы друзья, — коротко и очень довольно ответил Майк. Позже, когда они вернутся домой, он обязательно расскажет все подробности, но сейчас он хотел только чая. Уилл счастливо глянул на друга в последний раз и присоединился к сестре на кухне, помогая той достать кружки. Этот вечер оставил за собой только приятные воспоминания для каждого из присутствующих. Были решены важные проблемы, касающиеся чувств двух подростков, но это было только начало для развития чего-то большего между двумя друзьями, которые сейчас спокойно пили чай в компании родных людей.