Осколки целого

Иногда приятно вернутся назад, чтобы узнать что-то новое или пережить некоторые события вновь. Несколько месяцев назад весеннее ясное солнце било в пыльные витрины под косым углом, а тени от полок, забитых яркими коробками с кассетами, медленно и неумолимо ползли по продавленному линолеуму, с каждым вечером удлиняясь всё больше. Эти тени казались Стиву зловещими, предвестниками чего-то неотвратимого, но он всё не мог понять чего именно. Магазинчик «Family Video», их маленькая, дышащая на ладан вселенная, был последним якорем нормальности в мире, который начинал трещать по швам. Для Стива Харрингтона и Робин Бакли это была не просто работа — это был их личный, слегка потрёпанный ковчег. Это была их территория, место, где два социально неловких острия — бывший король школы, потерявший корону, но обретший совесть, и саркастичная, гиперболизированная умница, вечно чувствовавшая себя не в своей тарелке, — нашли друг друга. Их война велась на трёх фронтах: против скуки, растягивавшей время в бесконечную резиновую ленту; против тупых клиентов, которые путали «Звёздные войны» со «Звёздным путём» и требовали «тот фильм, где тот актёр»; и, главное, против своих же внутренних демонов — страхов, сомнений и призраков прошлого, которые особенно громко кричали в тишине между заказами. Они отбивались шутками, сарказмом и ритуалами: Стив — идеально выстроенными рядами кассет в стойке «Новинки», Робин — маниакальной полировкой стойки кассового аппарата до зеркального блеска. Здесь пахло старым ковром, пыльным пластиком от коробок, слабым ароматом чистящего средства и едва уловимой, но стойкой надеждой, что сегодняшняя смена пройдёт без происшествий. Без истерик из-за просроченной аренды, без пьяных посетителей, без этого щемящего чувства, что за стенами магазина мир становится всё страннее и страшнее. Но с первыми же слухами о странных, необъяснимых убийствах, которые шепотом приписывали сатанистам из старшей школы, стены их ковчега начали протекать. Магазин стремительно пустел, но не от клиентов — от них самих. Первый тревожный, срывающийся на эмоции приход Дастина разорвал уютную рутину навсегда, словно ножом разрезал плёнку в середине просмотра. Внезапно их навыки — умение Стива ориентироваться в городе с закрытыми глазами, невероятная память Робин на детали и её способность быстро сопоставлять факты — оказались нужны не для поиска редкого фильма для зануды-клиента, а для спасения жизней. Помощь ребятам — ночные вылазки, слежка за подозрительными взрослыми, разработка безумных планов на скорую руку — поглощала всё их время и энергию. Они появлялись на работе всё реже, их графики превратились в швейцарский сыр, полный дыр. Их отговорки «по семейным обстоятельствам» для управляющего и старшего менеджера стали самыми частыми словами, которые они слышали в собственный адрес. —У тёти Робин опять мигрень? — шипел он, тыкая пухлым пальцем в дыру в графике. — А у Стива бабушка, по-моему, в этом месяце уже третий раз умирает! Вы что, думаете, я идиот? Взрослый управляющий бормотал что-то о «безответственной молодёжи», о том, что бизнес и так еле дышит, и что если так пойдёт дальше, он найдёт им замену. Дверь, которую он угрожающе «закроет перед их лицами навсегда», висела над ними дамокловым мечом, но этот меч казался смешной игрушкой по сравнению с той тенью, что нависла над всем Хокинсом. Работа, долги, злой босс — всё это отступило на второй план, превратившись в назойливый фоновый шум на фоне нарастающего гула настоящей катастрофы. А потом грянула эта самая катастрофа, всего через неделю. Не метафорический крах их подросткового покоя или карьерных перспектив, а самая что ни на есть физическая: земля содрогнулась и разверзлась в самом центре города, как гниющая рана, выпуская на волю смрад и багровое, пульсирующее зарево. Небо над Хоукинсом, то самое, под которым они выросли, окрасилось в ядовито-красные, противоестественные тона, от которых слезились глаза и сжималось сердце. Город, их скучный, предсказуемый Хоукинс, в одночасье погрузился в ад наяву. Гул трескающейся земли, крики, вой сирен и далекие крики — всё это слилось в оглушительную симфонию конца света. Их магазин, «Family Video», чудом уцелел. Он стоял в полуразрушенном квартале, с выбитыми витринами у соседней булочной и покосившимся фонарным столбом прямо напротив. Сквозь трещины в стеклах тянуло гарью и пылью. Закрылся он на следующий же день. Не по приказу сверху, а по молчаливому, всеобщему согласию, окончательно и бесповоротно. Кид, управляющий, просто прицепил на дверь замок и скрылся, бросив ключи и невыполненные инвентаризационные списки. Вопрос был не в том, что магазин разрушен — стены-то стояли. Вопрос был в полной, абсолютной неуместности и бесполезности всего, что было внутри. Кому в аду, в буквальном аду за окном, могли понадобиться комедии Джона Хьюза с их пузырьковыми проблемами первых свиданий? Какой смысл был в боевиках с Шварценеггером, где зло было картонным, а победа — гарантированной? Кассеты с фильмами, эти пластиковые капсулы ушедшей нормальности, в одночасье превратились в самый ненужный товар на свете. Они лежали на полках немыми укоризнами, яркими артефактами мира, который перестал существовать. Мира, где самой большой драмой был пропущенный звонок или несчастная любовь. Теперь за окном лежал пепел, слышался приглушенный плач из-под завалов, а воздух был густым от страха. Двери «Family Video» захлопнулись не просто как бизнес-объекта, а как последнего оплота их общей, смешной обыденности. Их личный ковчег сел на мель посреди апокалипсиса. Всё, чем они, Стив и Робин, там дорожили — шутки, ритуалы, тихая война со скукой, — рассыпалось в прах, оказавшись невообразимо хрупким. Осознание того, что они остались без работы, настигло не с грустью, а с жестокой, оглушительной быстротой, ударив под дых. Это не было удивительно, просто ещё один факт в устрашающих событиях реальности. Внезапно абстрактные взрослые заботы — счет за электричество, арендная плата, деньги на бензин и еду — встали перед ними во весь свой неприкрытый, утробный рост. Эти проблемы не исчезли с концом света. Они лишь стали острее, обнажённее, потому что отступать было некуда. И они, Стив и Робин, были не одиноки в этой новой, беспощадной реальности. Весь Хоукинс был полон таких, как они: людей, потерявших за один день слишком много. Не просто работу, а дома, рассыпавшиеся в труху или ставшие ловушками, не просто родных, а целые куски собственной истории, прошлого и будущего. Чувство безопасности сменилось животным, постоянным страхом, который сидел в горле холодным комом. Для многих из таких людей, выброшенных катастрофой на обочину, последним пристанищем стал спортзал старшей школы. Его срочно превратили в центральный пункт помощи пострадавшим. Попасть туда было как войти в другой мир — мир после битвы. Воздух, густой от запаха антисептика, пота и влажной штукатурки. Ряды походных раскладушек и одеял, набросанных прямо на полированный паркет баскетбольной площадки. Приглушенные разговоры, детский плач, стоны раненых за самодельными ширмами из простыней. Здесь царило особое, густое отчаяние — не паническое, а притихшее, осевшее на дно, как тяжелый ил. Это был не крик, а тихий выдох целого города, который не понимал, как жить дальше. И именно в этом месте, пахнущем болью и потерями, Робин Бакли нашла свое новое, невероятное и необходимое применение. Пока Стив предавался мрачным раздумьям в своей пустой квартире, где каждый скрип половицы отзывался эхом одиночества, Робин рванула вперёд. Её энергия была лихорадочной, почти истеричной, граничащей с отчаянием. Сидеть на месте, размышляя, значило тонуть, тонуть в образе треснувшего потолка, в памяти о багровом небе, в щемящем вопросе «что дальше?». Её внутренний двигатель, этот вечный и неугомонный мотор, который раньше гнал её к людям даже тогда, когда её собственный мозг устраивал оглушительную какофонию из тревог и социальных страхов, теперь нашёл новый, болезненный выход. Он работал на износ, сжигая страх в топке активности. В этом жестоком новом мире, где правила писал хаос, она инстинктивно решила стать активистом. Не из какого-то возвышенного чувства долга — из животной, неконтролируемой потребности. Не от хорошей жизни, а от физической невозможности оставаться в стороне, наблюдать, быть пассивной жертвой. Желание помогать нуждающимся стало для неё навязчивой идеей, единственным доступным щитом от всепоглощающего чувства собственной беспомощности. Она поняла простую и страшную истину: помогать было проще, чем просто быть. Каждое действие было гвоздём, которым она прибивала себя к реальности, не давая улетучиться в панику. Физическая усталость — ноющая боль в спине от постоянной ходьбы, кисловатый запах пота под одеждой, мозоли на пальцах от коробок — заглушала внутренний визг, на время усмиряя роящихся в голове демонов. Здесь, среди чужих страданий, её собственные тревоги теряли свою уникальность и остроту, растворяясь в общем горе. Это была странная, извращённая форма терапии. Именно там, в этом эпицентре человеческого горя, она снова и снова находила Вики. Вернее, сознательно искала. Вики была одним из столпов этого импровизированного убежища, её рыжие, всегда чуть выбивающиеся из косынки волосы мелькали, как маячок, в самых разных уголках спортзала. Робин научилась прятать трепет, который вызывало в ней каждое случайное прикосновение их рук при передаче коробки, каждый взгляд, брошенный в её сторону, за маской деловой, почти суровой озабоченности. Она строила между ними мосты из поручений. «Вик, картошку в этом мешке ещё нужно начистить, ты справишься? Можем сделать это вместе.» «Эти детские вещи нужно отсортировать и отнести в третий угол,поможешь?» «Эта коробка тяжёлая, давай понесём вместе». Любой повод быть рядом,разделить простую задачу, был для неё сокровенным подарком, крошечным островком света в общем мраке. Их день начинался до рассвета, на школьной кухне, пропахшей старым жиром и хлоркой. Робин, закутанная в огромный, не по размеру фартук, с вдумчивым, почти научным подходом намазывала арахисовую пасту на ломти хлеба, выстраивая ровные, экономичные бутерброды. Вики, стоя у соседнего стола, с сосредоточенным видом вскрывала огромные банки с консервированными персиками, аккуратно раскладывая оранжевые дольки по пластиковым тарелкам. Они работали в комфортном, почти ритуальном молчании, изредка нарушаемым короткими, утилитарными фразами, которые для Робин звучали как поэзия. –У тебя на щеке, – говорила Вики, не отрываясь от банки, и Робин замирала. – Кажется, джем остался, после готовки будетбродов. Робин ощущала,как жар мгновенно разливается от шеи к самым кончикам ушей. Короткое замечание понесло за собой картинку, как бы она могла молча подойти и ветереть эту каплю с щеки собственной рукой. Она смахивала несуществующее пятно яркого румянца тыльной стороной ладони. –Спасибо. Без тебя ходила бы вся в… персиковом компоте. Ты… сегодня очень собранно выглядишь для такого раннего утра, – выпаливала Вики, тут же внутренне корчась от этой неуклюжести. Девушка мягко улыбалась,кивая в след словам, и этого было достаточно, чтобы сердце Робин сделало непрошенный, ликующий кувырок. Потом наступала раздача. С подносом, оттягивающим руки, Робин двигалась между рядами раскладушек, как медсестра или странствующий исповедник. Её обычная, стремительная, немного саркастичная речь здесь трансформировалась. Она замедлялась, становилась тихой, обволакивающей, обретала мягкие, округлые интонации, которых не было в «Family Video». Она училась слушать по-настоящему. Пожилая женщина,сжимавшая в руках фотографию внука, бесконечно рассказывала о том, как он играл в бейсбол. Робин садилась на корточки рядом, не перебивая, лишь кивая, её собственные страхи отступали перед этим конкретным, огромным горем. Молодая мать,качая на руках плачущего младенца, растерянно шептала: «Я не знаю, что ему дать, всё, что было, осталось там…» Робин, запинаясь, но обязательно находя нужные слова, помогала ей развести смесь для малыша из скудных запасов. После необходимых действий девушка старалсь найти игрушка для младенца, чтобы помочь и ему, успокоить. Мужчина с пустым,остекленевшим взглядом просто смотрел в стену. Он не говорил ни разу с момента происшествия, кажется его семья не пережила этого ужасающего случая. Робин молча ставила перед ним тарелку с едой и бутылку воды, иногда касаясь его плеча – легкое, бытовое прикосновение, которое говорило: «Ты не невидимка. Я тебя вижу и вижу твои проблемы. Я здесь чтобы помочь.». Она старалась изо всех сил. Каждое переданное одеяло, каждый поднесенный стакан воды были для неё не просто рутиной, а маленьким, яростным актом сопротивления. Сопротивления хаосу, беспомощности, тихому отчаянию, витавшему в воздухе. Это был её беззвучный крик: «Я ещё здесь! Я ещё могу что-то, пусть самое малое, изменить!» А потом, в один из таких дней, в дальнем, тихом углу зала, где складывали прибывающую гуманитарную помощь, она увидела его. Дастина. Но не своего Дастина — не того неугомонного, болтливого гения с сияющими глазами, готового часами рассуждать о квантовой физике или сюжетных дырах в «Звёздных войнах». Перед ней стояла его тень, бледная и сжавшаяся. Он прислонился к холодной кафельной стене, сгорбившись, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Его верная кепка была надвинута так низко, что почти полностью скрывала лицо, оставляя видеть лишь напряженную линию сжатых губ. Он просто стоял, уставившись в трещину на полу, его взгляд был настолько неподвижным и интенсивным, словно он пытался силой мысли прожечь в линолеуме портал в другое, лучшее время. Сердце Робин сжалось, знакомый трепет замещения чужим горем сменился личным, острым уколом страха. Она точно не могла пройти мимо своего друга. –Хендерсон? – тихо позвала она, осторожно подходя, как к раненому зверьку. – Дастин? Ты… всё в порядке? Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял на неё взгляд. Робин увидела в них лишь пустоту. В его глазах, обычно таких живых и умных, не было ни искры узнавания, ни привычного огонька. Только плоская, бездонная усталость. Не та, что после бессонной ночи, а та, что проедает душу насквозь. –Да, – пробормотал он, и его голос звучал чужим, выдохшимся, лишенным всех привычных интонаций. – Всё окей. Просто… помогаю. Коробки. Он кивнул на бесформенную груду картонных ящиков у своих ног, будто это было исчерпывающее объяснение его присутствию здесь, в этом углу одиночества. –Ты молодец, – сказала Робин, её собственный голос вдруг показался ей ужасно фальшивым, слащавым. Она положила руку ему на плечо. Мышцы под тонкой тканью футболки были напряжены, как камень, неподатливые и холодные. – Если что… мы все тут. Я, Стив… Все. Мы рядом. Он лишь коротко, безжизненно кивнул и снова отвернулся, уставившись в ту же точку на полу. Её слова, такие правильные и утешительные в других ситуациях, разбились о ледяную стену его горя, не оставив на ней ни малейшей царапины. Они повисли в воздухе между ними, бесполезные и жалкие, как конфетти после праздника, которого не было. В тот момент Робин почувствовала не просто бессилие. Она ощутила острое, режущее осознание тщетности. Её бутерброды, её одеяла, её мягкие слова — всё это было пластырем на ампутированной конечности. Как можно было этим залатать дыру, которая зияла в душе этого мальчика, пережившего невообразимое? Что значила её арахисовая паста перед лицом потери, страха, созерцания самого Ада? Это осознание ударило её с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Она стояла, глядя на его согнутую спину, и чувствовала, как её тщательно выстроенная защитная стена из действий и забот даёт глубокую, опасную трещину. Через недолгое время кризисное укрытие расформировали. Самые тяжёлые пострадавшие были перевезены, остальные за это время начали искать себе новый кров. Школу нужно было готовить к новому учебному году, которого, как все чувствовали, могло бы и не быть. И Робин снова осталась без работы.

***

– Ну что, в бой, – выдохнула Робин, останавливаясь перед дверью небольшого магазинчика канцтоваров «Paper & More». Вывеска потемнела от времени, одна буква в слове «More» давно перестала мигать. – Место выглядит… живым. Относительно. Стив, стоявший позади с руками, засунутыми глубоко в карманы джинсов, лишь хмыкнул. Он смотрел не на вывеску, а на пустынную улицу, где клочья газет кружились в холодном порыве ветра. Картина вокруг говорила о происходящем вокруг громче любого радио. –Живым? Робс, тут полгорода в руинах, а ты ищешь работу в лавке, где продают ластики и цветную бумагу. Это уже не просто оптимизм, это какая-то клиническая наивность. – Это называется «проактивность», Харрингтон, – парировала она, хватаясь за ручку двери. Её голос звучал нарочито бодро, будто она пыталась убедить в первую очередь себя. – Мы не можем сидеть и ждать, пока государство или… не знаю, супергерои придут и всё наладят. Аренду платить надо, еду покупать, людям помогать надо. Мир рухнул, а счета – нет. Так что идём, я то хоть с родителями живу, а тебя и из квартиры так выгонят. Дверь распахнулась, звеня унылым, одиноким колокольчиком. Воздух внутри был спёртым, пахнущим пылью, старой бумагой и слабым, едва уловимым ароматом гвоздики из ароматизатора у кассы. Освещение было тусклым, несколько полок стояли совершенно пустыми, на других товар лежал вразнобой, будто после спешной инвентаризации или грабежа. Всё кричало о еле-еле теплящейся жизни. – Видишь? – прошептал Стив, оглядываясь. – Призрак. Это магазин-призрак. Ему нужен не продавец, а экзорцист. – Перестань, – отмахнулась Робин, направляясь к стойке, за которой сидела женщина. Её можно было принять за часть интерьера – так неподвижно она сливалась со своим потертым кожанным креслом. Это была пожилая дама, лет шестидесяти, с лицом, на котором морщины легли не как знаки улыбок, а как глубокие, суровые трещины высохшей земли. На ней был простой тёмный кардиган, и она вязала что-то бесконечное и серое, не глядя на спицы. Казалось, она вяжет само это уныние. – Здравствуйте! – голос Робин прозвучал слишком громко в этой гробовой тишине. – Мы… интересуемся возможностью трудоустройства. Вы не нуждаетесь в помощи? Мы ответственные, работали в «Family Video», имеем опыт общения с клиентами, с кассой… Женщина подняла на неё глаза. Не взгляд, а именно подняла веки, открыв плоские, выцветшие глаза, в которых не было ни капли интереса. Она медленно, без суеты отложила вязание. –Штат укомплектован, – произнесла она ровным, безжизненным тоном. Голос был хрипловатым, будто от долгого молчания. – Но… у вас же явно не хватает людей, чтобы навести порядок, принять товар, – не сдавалась Робин, жестом указывая на полупустые полки. – Мы готовы на частичную занятость, на испытательный срок… – Молодые люди, – женщина перевела свой потухший взгляд на Стива, который уже предчувствовал финал, стоя у входа. – У меня есть племянник и он помогает иногда. Мне больше никого не нужно. Товара почти нет, клиентов – ещё меньше. Мне нечего вам предложить. Последнее слово не звучало как извинение. Оно звучало как приговор. Как констатация факта их ненужности в этом новом, сузившемся мире. Девушка хотела возразить, стоять на своем, но Стив это заметил и рзко остановил одним лишь жестом руки. Робин замерла, её бодрая маска на мгновение сползла, обнажив растерянность и обиду. Она кивнула, резко и коротко. –Понятно. Спасибо за… за внимание. Они вышли под холодное октябрьское небо, и дверь захлопнулась за ними с таким же жалобным звяканьем. Резкий ветер сразу обжёг им лица. – Я же говорил, – тихо произнёс Стив, не глядя на неё. В его голосе не было торжества, только усталая, тяжёлая горечь. – Это бесполезно, Робс. Никому мы не нужны. Ты видела её лицо? Она сама уже наполовину там, в небытии. Ей не до этого магазина, а только – до выживания, как и практически всем сейчас. Ты не единственная, кто ищет новую работу, а мест стало в разы меньше. – Не надо, – сквозь зубы процедила Робин, сжимая кулаки в карманах тонкой куртки. Её щёки горели – и от ветра, и от досады. – Не надо этого «я же говорил». Это не делает тебя умнее, это просто делает всё ещё паршивее. Они молча направлялись обратно к машине Стива, стоявшей в конце пустынной улицы, единственному яркому пятну в этом сером пейзаже. Проходя мимо обшарпанной общественной доски объявлений, Робин машинально скользнула по ней взглядом. Пропавшие кошки. Продажа б/у генераторов. Скупка золота. Услуги по укреплению подвалов. Грустная летопись нового времени. И вдруг её взгляд, привыкший к выцветшим белым и грязно-жёлтым листам, зацепился за вспышку неестественно яркого, кислотно-жёлтого цвета. Свежий лист, явно отпечатанный недавно. Она замерла на месте, заставив Стива обернуться. «РАДИОСТАНЦИЯ «ГОЛОС ХОУКИНСА» ОБЪЯВЛЯЕТ НАБОР ПЕРСОНАЛА! Требуются ведущие,звукорежиссёры, технические операторы, курьеры. Нет опыта?Не беда! Главное – желание говорить с городом. ГОТОВЫ СТАТЬ ЛУЧОМ СВЕТА В ТЁМНЫЕ ВРЕМЕНА? Присоединяйтесь к нам! Новый старт.Новые голоса. Восстанавливаем наш город вместе. Контакты для связи ниже». – Стив! – её голос сорвался на высокую, восторженную ноту. Она схватила его за рукав, тыча пальцем в яркий прямоугольник. – Смотри! Смотри же! Это же… это же оно! Настоящий шанс! Радио! «Голос Хоукинса»! Стив нехотя подошёл ближе, его глаза скептически пробежали по тексту. Он скривил губы, выразив всем видом глубочайшее сомнение. –Робин, будь реалисткой, – он произнёс это устало, как заезженную пластинку. – Какое ещё радио? Сейчас? Городу нужны вода, свет и чтобы из трещин в асфальте не лезли чужовища. Ему не до радиопередач. Это блажь, чья-то наивная попытка сделать вид, что всё может быть как раньше. Они закроются через две недели, когда поймут, что платить нечем, а слушать некому. – Именно сейчас! – парировала она, и её глаза горели тем самым огнём, который не могли погасить ни отказы, ни его скепсис. – Потому что людям как раз нужен этот голос! Нужно знать, что они не одни в этих руинах! Что кто-то говорит, шутит, ставит музыку, передаёт вести! Это не блажь, Стив, это… это нерв города! Его пульс! И мы можем быть частью этого! Мы умеем говорить! У меня, вообще-то, поставленная речь, знание нескольких языков и четыре года оркестра! – У тебя поставленная речь для разговоров о психоделическом опыте Стивена Кинга и для криков «Чекнуть кассету на перемотку!», – проворчал Стив, поворачиваясь к машине. – Ладно, хватит витать в облаках, едем, а то холодно. Робин громко, выразительно фыркнула и закатила глаза так, что, казалось, увидела собственный затылок. Его пессимизм, сегодня особенно едкий, действовал ей на нервы, но сдаваться девушка не собиралась. Пока Стив копался в карманах в поисках ключей, отворачиваясь от неё и от доски, она быстрым, почти воровским движением протянула руку. Кончиками пальцев подцепила уголок жёлтого листа, аккуратно отклеила его от промерзшей поверхности доски. Не сглаживая, а наоборот, слегка смяв в ладони, она сунула свёрнутый в трубочку клочок бумаги в глубокий карман своей куртки. Он стал горячим, желанным талисманом. Глупым, наивным, невероятным – лучом жёлтого света в кармане, который он, вечный реалист, так и не смог бы понять.

***

Квартира Стива Харрингтона в эти утренние часы была царством особой, мужской тишины, нарушаемой лишь потрескиванием масла на плите. Это была небольшая однушка в типовой хоукинсовской двушке, пахнущая одиночеством, слабым ароматом старой мебели и сегодня — слегка пригоревшей яичницей. Воздух здесь был густым, неподвижным, будто законсервированным вместе с его нынешней жизнью. История этой квадратной коробки с окнами на скучный дворик была историей его поражений. После громкого, позорного провала со всеми колледжами, куда его буквально силой пытался запихнуть отец, между ними разразилась ледяная, немая война. «Я не для того строил эту жизнь, чтобы мой сын остался необразованным чурбаном, Стивен. Ты позоришь фамилию. Видимо ты не осознаешь масштаба проблемы и думаю тебе пригодится опыт работы своими силами, а не за счет родительских денег — говорил отец, и каждое слово было как удар обухом. Тогда отец махнул рукой, выбрав тактику жёсткого игнора: «Раз хочешь быть независимым, будь им. Полностью. Узнаешь, чего стоит мир». И Стив узнал. Работал за копейки, снимал комнату в доме у вечно недовольной миссис Клейн, и мир действительно оказался тяжёлым, холодным и несправедливым местом. Но потом случился пожар в «Старкорте». Не ад из трещин в земле, а старомодный, человеческий ад из огня и паники. И отец, увидев сына по местным новостям — закопчённого, но помогавшего спасателям, — впервые за долгое время позвонил. Не со скандалом, а абсолютно молча. Через неделю появился риелтор с ключами. «Твой отец считает, что тебе нужно своё безопасное место. Не говори, что слышал это от меня, это будет маленький секрет». Эта квартира стала жестом капитуляции, последним родительским долгом, выплаченным не из любви, а из чувства вины и усталости. Тогда, год назад, она казалась ему печальным призом за проваленную жизнь. Теперь же, когда настоящий апокалипсис пришёл к порогу, эти стены стали просто крепостью. Местом, где можно переждать. Спрятаться от бед и невзгод, которые ждут за дверью. Стив потянулся на узком диване, который служил ему кроватью, и провёл ладонью по лицу. Лучи холодного осеннего солнца пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тюремные решётки света. Он медленно встал со своего спального места, босиком прошёл по прохладному линолеуму на кухню, этот крошечный отсек его личного ковчега. Местом назначения в начале каждого дня всегда являлся холодильник. Было совсем не важно есть в нем что-то или нет, по старым привычкам, выработанным с детства, Стив проверял холодильник на наличие еды. Сейчас приходилось готовить самому, как и последний год до этого. Механические действия, которые стали такими совсем недавно, — скорлупа, треснувшая о край сковороды, шипение масла, желтые солнечные диски, растекающиеся на чёрном чугуне — обладали почти медитативным эффектом. И пока его руки совершали этот простой ритуал, мысли уплывали назад, в те дни, которые сейчас казались нереально яркими, почти идиллическими. Дни работы в «Scoops Ahoy». Тогда эта работа была клеймом, символом его падения с трона короля Хоукинсской старшей школы, символом того, что его жизнь превратилась в историю богатого неудачника. Дурацкая форма, смешная шляпа, насмешки бывших дружков, всё это казалось самым страшным . Но сейчас, стоя у плиты, он ловил себя на том, что улыбается. Вспоминал не унижение, а запах вафельных рожков и сладкой ваты. Вспоминал одуряющую жару у морозильных витрин и леденящий холод за спиной, где хранились запасы мороженого. И Робин. Он вспомнил её в первый же день — неловкую, взъерошенную, с глазами, бегающими по сторонам, будто она постоянно вычисляла угрозу. Она с порога, ещё даже не представившись, начала читать ему пространную, полную сарказма лекцию о социальных ямах, в которые они оба угодили, и о культурном упадке, который олицетворяло мороженое с синтетическими добавками. Стив тогда подумал, что она сумасшедшая. Но в её сумасшествии была какая-то честность, которой так не хватало в его прежней, лакированной жизни. Потом были их первые смены. Бесконечные, смешные, абсурдные. Он, с его изворотливым умением договариваться, и она, с её энциклопедическими, но абсолютно бесполезными в контексте мороженого знаниями. Они чуть не умерли со смеху, пытаясь объяснить пьяному посетителю, что «Инопланетянин» Спилберга — это не документальный фильм о правительственном заговоре. Они изобретали тайные коды для особо надоедливых клиентов и спасали друг друга от приступов отчаяния, когда казалось, что эта розовая униформа и сладкий запах — их пожизненный приговор. Кто бы мог подумать тогда, что вся эта череда его провалов — провал в учёбе, провал в глазах отца, провал в карьере «крутого парня» — на самом деле вела его с безошибочной точностью к этому моменту? К знакомству с этим странным, гиперактивным, безумно умным и бесконечно верным человеком. Робин была… якорем. Не в смысле чего-то тяжёлого и неподвижного, что держит на одном месте. А в смысле той точки опоры, которая не даёт унесению в открытое море хаоса и самоуничижения. Якорем, который цеплялся за дно его лучших, хоть и глубоко запрятанных качеств. Не всегда удобным, цепляющимся за всё подряд, иногда болезненно бьющем о борт, но — надёжным. Той частью его новой жизни, которую он не променял бы ни на какое одобрение отца или место в престижном колледже. Яичница была готова. Он сгрёб её на тарелку, золотистую, с хрустящими краями, и сел за небольшой кухонный стол. Простая, почти примитивная еда казалась сейчас актом созидания, маленькой победой над беспорядком. Он собрался с наслаждением вгрызться в этот кусочек нормальности, в этот тихий момент перед неизбежной бурей нового дня, как вдруг в дверь резко, настойчиво, без тени сомнения постучали. Ударь-ударь-ударь — ритм, не терпящий возражений. Стив замер с вилкой на полпути ко рту, поморщился и глухо вздохнул. Робин. Конечно же, Робин. Они договаривались, что он заедет за ней позже, чтобы снова объездить скудные вакансии, но её терпения, как и её внутреннего мотора, всегда хватало ровно на столько, чтобы дождаться, пока он проснётся. Ждать дольше — значило позволить тревоге и безделью съесть её изнутри. Её стук был не вопросом «можно войти?», а констатацией факта: «Я здесь. Твое одиночество окончено. Выходи, мы идём спасать твою жизнь, даже если ты в этом сомневаешься». Он отложил вилку. Яичница могла подождать. Робин — нет. Он распахнул дверь — и весь его мир на мгновение съежился до размеров дверного проема, где вместо ожидаемой фигуры Робин с её вечно взъерошенными волосами и готовой к монологу улыбкой стояли двое других. Нэнси Уилер. И Джонатан Байерс. Стив замер, рука все еще на ручке, как будто тело не сразу поверило глазам. В мозгу пронеслась короткая, идиотская мысль: «Не та дверь?» Но нет, это его коридор, его грязные кроссовки у порога, его вечно пылящийся торшер. Просто за дверью — призраки из жизни, которая казалась уже почти забытой, как старый, неудобный пиджак. Первой, как всегда, фокусировалась Нэнси. Не та Нэнси, с которой он гулял под луной у бассейна, а другая — собранная, острая, с взглядом, просчитывающим варианты. Она была одета в практичную куртку, волосы убраны, и все в ее позе кричало о цели, о срочности, о том, что здесь нет места для светских любезностей. Рядом, как тень в своей потрёпанной армейской куртке, стоял Джонатан. Его присутствие было тихим, но от этого не менее весомым. Оно вонзилось в Стива тупым уколом старой, знакомой досады. Не ненависти, нет. Стива давно перестала глодать та подростковая ревность. Но осталось раздражение — на эту их тихую, незримую связь, на то, как Джонатан просто был рядом с ней, как будто так и должно быть. Это раздражение было похоже на песок в ботинке: мелкое, назойливое, портившее всё настроение. В груди у Стива ёкнуло что-то неприятное и теплое одновременно — призрак старой боли, смешанный с холодным удивлением. Его мозг, все еще ожидавший потока слов от Робин, застрял в нейтрали, пытаясь перезагрузиться. Он молчал, слишком долго, просто глядя на них. – Стив, – повторила Нэнси, и в её голосе не было ни «привет», ни «как дела». Была только плотная, деловая резкость. – Нам нужно поговорить. Важно. Можно войти? Её тон вытащил его из ступора. Стив машинально кивнул, отступив вглубь прихожей, жестом пропуская их внутрь. Движение было автоматическим, глупым — «милости прошу в мой скромный хаос». Он чувствовал себя не в своей тарелке, в помятой футболке и трениках, в то время как они выглядели как партизаны, готовые к вылазке. Они прошли мимо него в узкий коридор, пахнущий пылью и одиночеством, и направились прямиком на кухню, будто уже знали план квартиры. Стив потянулся следом, его раздражение понемногу пробивалось сквозь оболочку шока. Что, черт возьми, им нужно? И почему именно сейчас? И почему… вместе? Нэнси, не снимая куртки, не садясь, уперлась руками в его кухонный стол, заваленный грязной посудой от вчерашнего ужина. Её пальцы слегка постукивали по пластику. Стив слушал, все еще пытаясь натянуть на происходящее шаблон нормальности, но нормальности не было. Были только Нэнси Уилер в его кухне, говорящая о военных и трещинах, и Джонатан Байерс, молча стоящий у дверного проема, будто часовой, и этот взгляд… этот взгляд Нэнси, который видел не его, Стива, а ресурс, звено в цепи и от этого становилось как-то особенно одиноко. — Мы следим за новой военной базой, — заговорила Нэнси, ее слова падали четко и быстро, как пули из доклада. Она даже не села, стоя у его кухонного стола, будто ее время было отмерено по секундам. — У большой трещины, у Старого завода. Они её не запечатывают, Стив. В отличие от всех остальных. Они её изучают. Забор — три метра минимум, колючка сверху, КПП с вооруженной охраной, что происходит внутри — чёрт его знает, но нам нужен туда доступ. Нужно понять, что они там делают и насколько это… опасно для всех. Её голос был ровным, но Стив, знавший её давно, улавливал под этим спокойствием стальную жилу тревоги. Она боялась, но страх этот она давно научилась переплавлять в действие. — У нас есть человек, который может достать чертежи периметра и, возможно, внутренних построек, — тихо добавил Джонатан. Он стоял чуть позади, прислонившись к косяку, его руки были засунуты в карманы куртки. Его тихий голос казался неестественным в этой кухне, звучал как чужеродный элемент. — Он эксцентричен, но вполне может справиться с любой задачей. — Мы уже пытались подслушивать, — Нэнси перехватила инициативу, не давая Джонатану развить мысль. Её пальцы нервно постукивали по пластиковой столешнице. — Дастин предложил идею. Мы использовали «Церебро», его модернизированную версию… Но сигнал слабый, постоянно рвётся, присутствуют сильные помехи. Нужна настоящая аппаратура, Стив. Мощный приёмник, способный ловить УКВ, возможно, даже частоты их внутренней связи, что-то профессиональное. Это может действительно помочь, хоть и не на все 100%, как никак даже на военной базе не всегда общаются по рациям. Стив, наконец, пришёл в себя от первоначального шока. Он медленно опустился на стул напротив Нэнси, устало проведя ладонью ото лба к подбородку. Кожа была жирной, невыспавшейся. Он чувствовал себя зрителем, которого вдруг силком потащили на сцену во время сложного спектакля. — Погоди, погоди, — его голос прозвучал хрипло. Он поднял на Нэнси взгляд, полный искреннего недоумения и усталости. — Давайте с начала. Вы с Джонатаном… следите за секретной военной базой. У вас есть шпион и вам нужно шпионское же оборудование. И чем я, по-вашему, могу помочь? Я не технарь, не хакер, не… не шпион, в конце концов. Я… — он развёл руками, указывая на свою помятую футболку, на грязную сковороду в раковине, на всю эту картину беспорядочной, бесцельной жизни. — Я вот. Я это. Имя Дастина кольнуло его, остро и неожиданно, как игла под ноготь. В глазах на секунду мелькнул образ — не того Дастина, что тараторил о «Стражах подземелий» или клеил модели, а того, что он видел в последний раз: сгорбленная фигура, пустой взгляд, голос, из которого ушла вся музыка. Они отдалились после появления Эдди. Потом Эдди не стало. Теперь, казалось, в Дастине не стало… Дастина. Эта мысль была тяжелым, холодным камнем где-то под рёбрами. Смотреть на друга, который превратился в ходячую, молчаливую рану, было невыносимо. Стив сглотнул ком, подступивший к горлу, и заставил себя сосредоточиться. Это останется при нём. — Вот сейчас-то ты и понадобишься, — произнёс Джонатан. Он оторвался от косяка и сделал шаг вперёд. Его тихий голос обрёл неожиданную твёрдость, в нём появился металл, которого Стив раньше не слышал. Взгляд Джонатана был прямым, неуклонным. — Оборудование, которое нам нужно, не купишь в магазине. Оно есть в одном-единственном месте во всём Хокинсе, где ещё может быть что-то современное. На новой радиостанции «WSQK "The Squawk "». На их передающей вышке и в студии. — Радио должно было запуститься вновь, после переезда главного диджея, ещё до… всего этого, — немедленно подхватила Нэнси, словно они с Джонатаном отрепетировали этот диалог. — Ещё весной объявляли, но не срослось — то финансы, то персонал. Сейчас, после… после катастрофы, они снова пытаются возродить проект. Ищут людей, ведущих, звукорежиссёров. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание Стива. — Их официальная цель — «вселять надежду», «объединять город». Это их прикрытие, а для нас — это единственный шанс. Нам нужно, чтобы наши люди попали туда внутрь. Получили доступ к студии, к аппаратной, к тому, что на вышке. В голове у Стива щёлкнуло. Ярко, чётко, как вспышка. Все кусочки — болтовня Робин, её одержимость музыкой, её умение говорить без умолку, её отчаянное желание быть полезной, а гланое их последняя попытка найти работу и разговор о радио — сложились в одну идеальную картинку. Уголки его губ сами собой потянулись вверх в горьковатой, почти невесёлой усмешке. — Робин, — произнёс он не вопросом, а констатацией. Это было настолько очевидно, что даже не требовало подтверждения. — Именно, — кивнула Нэнси, и в её глазах на секунду блеснуло что-то похожее на удовлетворение. — Она идеальна для этого. У неё есть шанс их убедить, она горит этой идеей, но одной ей будет сложно. Слишком… непредсказуемо. Ей нужен верный напарник, кто-то, кто сможет её… — Нэнси слегка замялась, подбирая слово, — направлять, сдерживать, когда надо и прикрывать. Обеспечивать тыл. Стив посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Джонатана, который молча наблюдал. В воздухе повисло немое ожидание. Он понял, что они не просят. Они ставят его перед фактом. Старое раздражение — на их слаженность, на их уверенность, на то, что они уже всё решили за него — кольнуло снова. — То есть я, — сказал он плоским тоном. Не вопрос. Констатация, как и с именем Робин. — Ты её лучший друг, Стив, — тихо сказал Джонатан. — Она тебе доверяет. И ты… ты умеешь быть убедительным, когда нужно. Умеешь говорить с людьми. С такими… взрослыми, которые будут там решать. В его словах не было лести. Была простая констатация факта, и от этого они звучали ещё весомее. Стив почувствовал, как на его плечи ложится знакомая тяжесть ответственности. Та же самая, что была, когда он водил детей по тёмным лесам и тоннелям. — Тебе нужно связаться с ней, — сказала Нэнси, её голос снова стал жёстким и деловым. — Сегодня же. Уговорить и объяснить, что это не просто работа её мечты. Что это… миссия. Это критически важно, Стив. Для всех. Они пробыли ещё минут десять, уточняя детали: где искать объявление, как подойти к владельцу, что говорить, а о чём молчать. Стив слушал вполуха, кивая. Его мысли уже были там, у телефона, придумывая, как сказать это Робин, как превратить её энтузиазм в оружие, как снова втянуть её в этот кошмар, из которого они только начали выползать. Наконец они ушли. Нэнси бросила на прощание короткое «держи нас в курсе», Джонатан лишь кивнул. Дверь закрылась, и в квартире воцарилась гулкая, давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Стив остался стоять посреди кухни, среди запаха остывшей яичницы и пыли. Он смотрел в пустоту, чувствуя, как старые страхи и новая решимость борются в нём. Потом он резко развернулся и направился к телефону на стене в прихожей. Набрал номер, который знал наизусть. Трубку сняли почти сразу. —Привет, это Робин, если ты звонишь по поводу моей кошки, то она в полном порядке и не при чём, если же по поводу вчерашней пиццы, то да, я доела твой кусок, но он всё равно бы пропал, а если это… — Робс, — перебил он её, и в его голосе прозвучала такая непривычная серьёзность, что она мгновенно замолчала. — Молчи секунду. Вдохни. Выдохни. Насчёт твоей идеи с радио… Ты, чёрт побери, была на сто процентов права, нам нужно туда попасть. Обязательно. И причин для этого… — он сделал паузу, глядя в стену перед собой, за которой лежал весь его израненный, странный мир, — причин теперь гораздо больше, чем ты можешь представить.

***

Машина Стива мчалась по пустынным улицам, будто убегая от собственной тени. Следующий день после находки объявления начался не с надежды, а с новой порции раздражения. Робин, едва успев вскочить на пассажирское сиденье, уже била кулаком по торпедо, отбивая ритм своего возмущения. – Месяц, Стив! Ты представляешь? Целый месяц! – её голос звенел, как натянутая струна. – «Собеседование предварительно запланировано на конец июня». Июня! Это же через… через тридцать дней! Это не задержка, это издевательство в чистом виде! В такое время, когда каждый день на счету, когда город висит на волоске, они предлагают ждать очередь целую вечность, как в очередной захудалый колледж! Стив, сжимая руль так, что кости на его пальцах побелели, мрачно смотрел на дорогу. Нервы его были натянуты до предела, и её истерика не помогала. –Успокойся, – сквозь зубы процедил он. – Может, у них свои веские причины. Полгорода без связи, электричество вырубают на несколько часов в день, может, у директора этого «WSQK» дети боятся выходить на улицу, или жена сбежала к родственникам в Индианаполис… Мало ли что. Не у всех одна жизнь — бегать по развалинам и искать, где бы покричать в микрофон. – Тогда мы найдём эти причины и устраним их! – заявила Робин с такой уверенностью, будто речь шла о починке сломанного магнитофона, а не о человеческих трагедиях. – Мы можем помочь! Собрать информацию, передать объявления, организовать что-то… Мы же не просто ищем работу, мы хотим помочь городу! А они отгораживаются бюрократией!! Этот односторонний диалог продолжался все 15 минут езды от одного конца города в другой. Робин не унималась ни на секунду. Голос её затих на пару мгновений, когда за окном она наконец-то увидела нужное здание. Радиостанция «WSQK» оказалась невзрачным, но высоким зданием из серого кирпича, похожим на старый склад. Единственным признаком её назначения была решётчатая вышка на крыше, упирающаяся в низкое свинцовое небо и вышка в паре десятков метров от здания. На пустой парковке стояла одна-единственная, видавшая виды старенькая, но вполне приличная машина. Тишина вокруг была гробовой. Они вышли из машины, и холодный ветер сразу обдал их лицо. В этот момент, словно почувствовав их приближение, входная дверь здания резко распахнулась. На пороге возник мужчина лет пятидесяти, в помятом тёмно-зелёном кардигане, наброшенном на простую фланелевую рубашку. Его лицо, небритое, с глубокими носогубными складками и тенями под глазами, было изборождено не просто усталостью, а той всепоглощающей заботой и тревогой за близких , что съедает человека изнутри. –Вы кто? Чего надо? – бросил он, не скрывая раздражения и не делая шага навстречу. Его взгляд скользнул по ним, задержался на немного раздраженном и усталом лице Стива на переднем сиденье автомобиля, и что-то в нём на мгновение смягчилось, но тут же вновь стало жёстким. Стив окончательно встал из-за сиденья и захлопнул за собой дверь. При виде мужчины он инстинктивно шагнул вперёд, на несколько шагов опережая Робин, чувствуя, как из неё вот-вот хлынет поток убеждений и ругательств. –Мы… мы звонили вчера, – начал он, стараясь звучать максимально спокойно и по-взрослому. – По поводу вакансий, что в объявлении. Нам ответил автоответчик, записали наши данные, но нам сказали, что собеседование только через месяц. Мы, честно говоря, не совсем поняли причину такой… паузы и решили подъехать, чтобы лично объяснить свою заинтересованность и, возможно, узнать… – Причина? – перебил его мужчина, явно бывший тем самым директором. Его голос был хрипловатым от усталости и, возможно, сигарет. – Вы спрашиваете о причине? Причина в том, что у меня жена не спит третью ночь, потому что каждый шум ей кажется, что это… что это оно возвращается. Причина в том, что мои младшие дети смотрят в окно и плачут, потому что их школа теперь выглядит как набор палочек после взрыва! Причина в том, что я пытаюсь запустить радиостанцию в городе, который наполовину лежит в руинах, а наполовину — в панике! Я хочу найти людей, которые действительно помогут ему снова встать на ноги, а не… – его взгляд снова оценивающе скользнул по ним, – не школьников или студентов, которым просто нечем занять время между поисками приключений! Я прослушал твоё, девушка, сообщение на автоответчике. Оно было… искренним, чувственным и в нормальное время я бы, возможно,… Но сейчас не нормальное время. Мне нужно разобраться с семейными проблемами и ближайшее прослушивание будет не скоро. Через месяц — пожалуйста, приходите на официальное собеседование. Сейчас у меня нет на это ни сил, ни ресурсов. Ихпосто нет. Он сделал движение, чтобы захлопнуть дверь в здание, и это движение было для Робин последней каплей. Она не выдержала. Резким, но лёгким движением она отстранила Стива плечом в сторону, выйдя на первый план. И заговорила, но не так, как всегда — не тараторя, не сыпля сарказмом или фактами. Она начала говорить медленно, страстно, выжимая каждое слово из самой глубины, с тем самым огнём, который появлялся в ней только тогда, когда снимались все защиты и оставалась голая, незащищённая правда. – Мистер… я не знаю, как вас зовут. И мне очень жаль про вашу семью. Искренне. Но… – она сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в холодную воду. – Я с детства была тем самым ребёнком, который не мог пройти мимо. Просто не мог.– голос быстро переходил на более высокий, а скорость слов начала постепенно увеличиваться, но глубина сказанного от этого не терялась – Однажды, мне было семь лет, я гуляла на детской площадке возле нашего дома и увидела мальчика. Он сидел на корточках в песочнице и плакал. Не просто хныкал, а рыдал так, что весь трясся. У него в руках была машинка. Самая обычная, красная, пластмассовая, но для него, я это видела по его лицу, она была самой важной вещью на свете. А у неё… у неё отвалилось колесо. Просто отпало и закатилось куда-то в песок. Он его уже не нашёл. Она говорила, и её глаза смотрели куда-то внутрь себя, в ту самую песочницу многолетней давности. Слова стали тесь ещё быстрее, казалось что она не хотела чтобы директор тратил своё время на них. –У меня не было своей машинки, чтобы отдать ему. Не было денег купить новую. Вообще ничего не было, но у меня в кармане курточки был пластырь. Один-единственный. Синий, с глупыми жёлтыми мишками. Я подошла, села рядом с ним на песок, не говоря ни слова, и просто протянула ему этот пластырь. Он перестал рыдать, уставился на меня сквозь слёзы. И я сказала: «Давай её починим». Мы обклеили этим пластырем то место, где должно было быть колесо. Потом, для надёжности, ещё одним слоем вокруг оси. Она стала выглядеть… ужасно, нелепо и просто криво. Синий пластырь с жёлтыми мишками на красной машинке. Она уже не могла нормально кататься, только волочила эту свою «гипсовую ногу» по песку. Но знаете что? Он перестал плакать. Он взял её, потрогал пластырь пальцем, и на его лице появилась не улыбка даже, а просто… облегчение. – быстрый поток мысли стал вновь сбавлять обороты, будто дойдя до самого важного момента, Робин решила сделать акцент на общей мысли рассказа – Катастрофа была остановлена. Ненадолго, ненадёжно, но остановлена и я в тот момент поняла… что нет в мире ничего важнее и сильнее, чем возможность забрать хотя бы каплю чужой боли, разделить её на несколько частей. Хотя бы на минуту. С каждым годом я хотела забирать больше. Научиться чинить не игрушки пластырем, а… что-то настоящее. Она обвела рукой горизонт, указывая на руины Хокинса. Один этот жест смог охватить целый город, со всеми его насущными проблемами. Всел за ним продолжился безумный шквал мысли. –Сейчас… сейчас я вижу этого мальчика из песочницы в каждом, кто здесь пострадал. В каждой семье, что потеряла дом. В каждом ребёнке, который боится темноты. И я не могу… я физически не могу просто ждать месяц, сложа руки! Я не претендую на то, чтобы всё починить. Я хочу быть тем самым пластырем. Глупым, ярким, может, не самым надёжным и не самым правильным решением… но тем, что хотя бы на время скрепляет разлом, пока не найдётся настоящий мастер, настоящее решение. Я хочу быть тем голосом в эфире, который напомнит каждому, кто его услышит, что мы не одни. Что даже если у нас есть только синий пластырь с мишками против огромной дыры в мире… мы ещё можем помочь друг другу. Мы ещё можем попытаться починить сломанные машинки. Хотя бы на время. Хотя бы чтобы дать передышку, чтобы перестать плакать. Она закончила. Стояла, слегка запыхавшись от скорости собственной речи, её щёки горели. Ветер трепал её короткие волосы. Директор смотрел на неё, не отрываясь. Усталость и раздражение в его глазах медленно отступали, уступая место чему-то более сложному — глубокому удивлению, потрясению и, наконец, тихому, усталому признанию. Он молчал несколько долгих секунд, будто переваривая услышанное. – Вы… – наконец произнёс он, и его голос звучал уже не хрипло, а приглушённо. – Вы необыкновенная девушка. И вы… вы абсолютно правы. На сто процентов правы. Именно такой голос сейчас и нужен. Не официальный, не пафосный… а человеческий. Пластырь. – Он горько усмехнулся, проводя рукой по лицу. – Но я… я всё равно не могу. Не сейчас. У меня всё разваливается на части, и первое, что я должен починить — это моя собственная семья. Эфир — это огромная ответственность. Это не просто говорить, это — быть услышанным. А я… я сейчас не могу нести эту ответственность. Я сломался. Он замолчал, глядя куда-то мимо них. Потом, сделав усилие, вернул взгляд на Робин. –Но… – он сделал паузу, обдумывая слова. – можем перенести на начало месяца. Числа думаю 6. Ровно в 13:00. Официальное собеседование. Вы придёте, я лично проведу вас по студии, познакомлю с оборудованием, если оно к тому времени ещё будет работать. Вы — первая в моём списке. Под честное слово. Робин не задумываясь кивнула. Её глаза снова загорелись, но теперь это был не огонь отчаяния, а твёрдое, холодное пламя решимости. –Я приду, – сказала она твёрдо. И, не поворачивая головы, ткнула большим пальцем через плечо в сторону Стива, который всё это время стоял, заворожённо слушая: – Он — со мной, это как акция два по цене одного. Без него — никак. Он мой… звукооператор и телохранитель и вообще очень полезный на любой работе. Директор перевёл на Стива свой усталый взгляд. Тот, застигнутый врасплох, попытался принять вид человека, который полностью осознаёт свою роль «звукооператора и телохранителя». Директор смерил его долгим, оценивающим взглядом — от модной, но потрёпанной куртки до напряжённого выражения лица. –Посмотрим, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала тень чего-то, что можно было принять за слабый намёк на интерес. – Посмотрим на собеседовании. Шестое июня. Не опаздывайте. Он кивнул им и, наконец, захлопнул дверь, оставив их стоять на пустыре перед невзрачным зданием. Стив обернулся к Робин. Он стоял, не в силах скрыть лёгкий, почти шоковый трепет. Она сделала это. Не криком, не напором, а этой странной, трогательной, нелепой и гениальной историей о мальчике и пластыре. Чистой, голой силой своей искренности она пробила броню чужого отчаяния. Он смотрел на неё — на эту свою лучшую, самую странную и самую верную подругу — и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под грузом всех страхов и неудач, шевелится что-то очень похожее на надежду. Глупую, яркую, как синий пластырь с жёлтыми мишками. — Это такая чудесная история, ты и в правду замечательный человек. — Даа, особенно истории прекрасны, когда немного их преукрасишь — А что, так ты солгала? – Стив был по настоящему ашорашен и даже возмущен. На его лице появилось искреннее недопонимание. — Я так не сказала! – играючи крикнула Робин через плечо, ведь уже быстро щагала к машине, ожидая заветного дня собеседования.

***

Новая цифра на отрывном календаре в кухне Стива смотрелась вызывающе, как приговор. Уже июнь. День «Х». Итоговое собеседование. Мысль о нём преследовала Стива, как навязчивая мелодия. Он был почти уверен, что для Робин место уже практически в кармане. Её энтузиазм, её знания, её умение превращать поток слов в убедительную симфонию — всё работало на неё. А он? Что он мог предложить? Он ловил себя на том, что в душе прокручивает абсурдные диалоги. «Мистер Харрингтон, расскажите о ваших сильных сторонах». Он видел себя,застывшего в нелепой позе: «Ну… я неплохо справляюсь в кризисных ситуациях. Например, могу организовать оборону дома от летучих тварей с помощью зажжённой спреем аэрозоли и биты. Умею водить машину по темным лесам, не включая фары. И… я довольно хорошо утешаю детей, переживших психологическую травму от встречи с альтернативным измерением». Он фыркнул в пустоту кухни, но смех получился горьким. Это была правда. Его резюме — это хроника апокалипсиса. Не то, что нужно радиостанции, мечтающей о «луче света». Он снова чувствовал себя тем самым Стивом-неудачником, чьи академические провалы отец когда-то назвал «предсказуемым крахом». Тем, кого терпят из вежливости. Приложением. Придатком к гениальной, пусть и странной, Робин. Эта мысль глодала его изнутри, заставляя чувствовать себя лишним, ненужным в этой новой, серьёзной игре. С этими мрачными мыслями он промаялся весь предыдущий день, а вечером, в непривычно ранний час, повалился в кровать. Сон был беспокойным, прерывистым, наполненным обрывками кошмаров, где он опаздывал, терял дверь в радиостудию или, ещё хуже, молча стоял перед микрофоном, не в силах вымолвить ни слова. Его разбудил не будильник, а настойчивый, почти агрессивный стук в дверь. Тук-тук-тук-тук. Ритмичный, нетерпеливый. Стив застонал, зарывшись лицом в подушку. Потом одним мутным глазом взглянул на электронные часы на тумбочке. 9:47 утра. До собеседования — больше трёх часов. Они чётко договорились с Робин: он заедет за ней в 12:15, не раньше. «Мне нужно время на ментальную подготовку и выбор идеальной, но не выглядящей старательной, футболки, Стив!» — говорила она. Значит, это она. Её терпения, как всегда, хватило ненадолго. Его сначала кольнуло раздражение — черт, нельзя же дать человеку выспаться в важный день? — но почти сразу сменилось привычной, почти братской досадой. Ну, Робин. Конечно, Робин. — Иду! Иду, ради всего святого! — прокричал он хриплым от сна голосом, с трудом отрываясь от матраса. Он натянул первую попавшуюся футболку, скомканную на полу, и, потирая глаза, зашлёпал босиком в прихожую. Распахнул дверь — и весь его сонный мозг на секунду отключился. На пороге снова стояли не Робин. Нэнси Уилер и Джонатан Байерс. Вновь. Они выглядели так, будто уже провели половину дня в работе: одежда практичная, на лицах — сосредоточенность и усталость, смешанная с решимостью. За их спинами в утреннем воздухе висела серая мгла обычного хоукинского дня, но в их позах читалась готовность к чему-то иному, тёмному и подземному. Стив замер, рука на ручке, тело всё ещё требующее вернуться под одеяло. Недоумение было таким густым, что он даже не сразу обработал раздражение при виде Джонатана. Он просто тупо смотрел. Нэнси не стала ждать. Она и Джонатан почти синхронно шагнули вперёд, проскользнув в узкий коридор, не дожидаясь приглашения. Стив машинально отступил, пропуская их. Запах улицы, сырости и чего-то металлического ворвался в квартиру вместе с ними. — Сегодня нужна помощь каждого, — без всяких предисловий, низко и серьёзно начал Джонатан. Его лицо было каменным, глаза запавшими, будто он не спал всю ночь. В его голосе не было места для сомнений. — Мы идём в тоннели, — тут же продолжила Нэнси, как будто они делили одно предложение на двоих. Она стояла прямо, её взгляд скользнул по грязному полу и беспорядку, но не задержался, сразу вернувшись к Стиву. — Все. Младшие, Хоппер, Джойс. И вам с Робин тоже нужно быть там. Это не обсуждение. Стив, всё ещё отягощённый сном, медленно моргнул, пытаясь втиснуть эту информацию в своё сознание, уже занятое образами радиостудии и возможными вопросами о «командной работе». —В… тоннели, — повторил он тупо, голос скрипучий от сна. — Сегодня? — Собираемся в хижине Хоппера в 13:30, — чётко, как диктовку, произнесла Нэнси. — Вам нужно быть там к 14:00, максимум. Мы с Джонатаном подъедем чуть позже по нашему плану, с последними проверками. К 14:30 операция должна начаться. На этих словах сознание Стива, наконец, прочистилось, как будто его окатили ледяной водой. Сон как рукой сняло. Его лицо, помятое и сонное секунду назад, прояснилось, глаза расширились. Он резко поднял руку, ладонью вперёд, жестко останавливая её. — Погоди. Стоп. Стоп-сигнал, — его голос стал резче, в нём зазвучала паника, которую он пытался подавить. — Сегодня. Сегодня в 13:00. У нас финальное собеседование на радио с Робин. — Он делал ударение на каждом слове, впиваясь взглядом в Нэнси, потом в Джонатана. — Это не пятиминутный разговор. Это… это может затянуться. Она может начать рассказывать им про историю синтезаторов или деконструкцию пост-панка в местном контексте. Ты же её знаешь! Нэнси и Джонатан обменялись быстрым взглядом. Не словами, а именно взглядом — усталым, раздражённым, полным того самого превосходства старших, которым они, по сути, и были в этой странной иерархии выживания. Они синхронно, почти театрально, вздохнули. Этот вздох говорил: «Опять эти дети со своими мелкими проблемами». — У вас есть пятьдесят минут между окончанием собеседования и временем сбора, — холодно, без интонации сказал Джонатан. Его тихий голос теперь резал, как лезвие. — Пятьдесят. Уложитесь. Это не просьба, Стив. — И возьмите Дастина, — добавила Нэнси, её тон был неумолим. — Мы все делимся на группы, нужно передвигаться незаметно, по разным маршрутам. Он поедет с вами. И он… — она сделала крошечную паузу, — он поможет следить за временем. Он более убедителен, чем ты. Если Робин начнёт уходить в дебри, он её остановит эффективнее. Стив почувствовал, как по спине пробежала волна жара. Возмущение подступило комом к горлу. —Погодите, вы вообще слышите себя? Вы назначаете мне свидание с судьбой, которое мы ждали недели, спасибо что не месяцы, но ради этого тоде пришлост постараться, а потом говорите «у вас есть 50 минут, и ещё вот возьмите с собой психически травмированного подростка в качестве таймера»? Вы с… Он начал возражение,но его взгляд наткнулся на лицо Нэнси. На её твёрдый, не мигающий, не терпящий возражений взгляд. Тот самый, что он помнил ещё по чердаку дома Байерсов, по тёмным коридорам лаборатории. Взгляд, который видел не его личные сложности, а общую цель. Видел ресурс, который нужно задействовать. В этом взгляде не было злобы. Была железная необходимость и она была страшнее крика. Его протест застрял где-то в грудной клетке, сдулся, словно проколотый шарик. Он почувствовал всё то же старое, унизительное ощущение — его втягивают в водоворот, где его желания, его страхи, его «важный день» были всего лишь мелкой рябью на поверхности огромной, тёмной волны. Он сдался. Плечи его опустились. — Ладно, — выдохнул он, и это слово прозвучало устало и покорно. — Ладно. Попробуем. Уложимся в ваши пятьдесят минут. Они кивнули, больше не тратя слов. Джонатан бросил последний оценивающий взгляд, Нэнси уже повернулась к выходу. Через мгновение дверь закрылась за ними, щёлкнув замком с такой же неумолимой финальностью, как и их визит. Стив остался стоять в прихожей, прислонившись лбом к прохладному косяку двери. Запах их присутствия — уличный холод, металл, напряжённость — ещё витал в воздухе. Он закрыл глаза и устало, глубоко выдохнул, пытаясь выдавить из лёгких остатки сна и накопившееся раздражение. Он понятия не имел, как сказать об этом Робин. Как впихнуть её заветную мечту в жёсткие временные рамки миссии, о которой она даже не подозревала. Как заставить Дастина, этого молчаливого призрака, стать их будильником. Впереди был не просто важный день. Впереди была адская логистическая головоломка, и он чувствовал, как его собственная роль в ней — не героя, не лидера, а просто шестерёнки, которую грубо вставили в механизм, — вызывает у него тошнотворное, знакомое чувство собственной неадекватности.

***

Машина Стива, его верный, помятый транспорт, снова ревела по пустынным улицам Хокинса, но сегодня в её рёве слышалась особая, нервная нота. На часах на торпедо горели цифры: 12:55. Каждая минута была на счету. В салоне царила разительная дисгармония. На заднем сиденье, вжавшись в угол у окна, сидел Дастин. Он был похож не на друга, а на забытый багаж — безмолвный, безвольный, его взгляд был приклеен к проплывавшим мимо развалинам, но, казалось, не видел ничего. Его обычная кепка была надвинута так низко, что скрывала глаза, руки лежали на коленях неподвижно. От него исходила не просто тишина, а плотная, гнетущая аура отсутствия. Стиву больно было на него смотреть. Каждый взгляд в зеркало заднего вида был уколом в незажившую рану — вины, беспомощности, тоски по тому болтливому, неугомонному парнишке, которого он когда-то считал почти младшим братом. Прямой противоположностью был фонтан энергии на переднем пассажирском сиденье. Робин, одетая в свою лучшую, почти неприлично чистую и выглаженную клетчатую рубашку (купленную, кажется, в том самом акционном магазине), была похожа на перезаведённую игрушку. Слова лились из неё непрерывным, бурлящим потоком, заполняя собой всё пространство салона, пытаясь, казалось, заткнуть давящую тишину сзади. — …и я обязательно спрошу про возможность музыкальных рубрик, не только ведущего, понимаешь? Потому что синтезаторы, Стив, это не просто пиликанье, это будущее! Это текстура, это атмосфера! Ты не представляешь, как можно с помощью правильно подобранного синтезаторного подклада поднять настроение целому городу, дать людям чувство… ну, не надежды, может, но движения вперёд, какого-то драйва! Я подготовила небольшой плейлист на кассете, просто для примера, там и New Order, и Depeche Mode, но также что-то более атмосферное, локальное… О, я им обязательно сыграю отрывок, если они дадут доступ к панели, ты думаешь, они дадут доступ к панели?.. Стив молча слушал, вернее, пропускал этот поток мимо ушей. Его собственные мысли бились, как пойманные мухи, о стекло тревоги. Пальцы его нервно выбивали неслышный, бешеный ритм по кожаному ободу руля. Он ловил себя на том, что каждые двадцать секунд бросает взгляд на часы. 12:57. 12:59. Его нога то слегка прибавляла газу, то отпускала, будто он водил машину впервые. Он волновался из-за временных рамок так, как никогда не волновался перед дракой с демогоргоном. Там был чёткий враг. Здесь — абстрактный, безликий тикающий тиканьем часов «дедлайн», нависающий над его и Робин шансом. Он грустил, глядя в зеркало на тень Дастина. И тихо, глухо раздражался на весь этот цирк: на свою роль няньки и лжеца, на необходимость втискивать её мечту в прокрустово ложе секретной миссии, на то, что даже в этот, казалось бы, их с Робин день, всё крутилось вокруг тёмных тоннелей и чужих приказов. Машина резко затормозила у невзрачного здания с решётчатой вышкой — так называемый «Голос Хоукинса». Директор, тот самый мужчина, уже ждал их у входа. Он выглядел чуть менее измотанным, чем в их первую, нахрапистую встречу, даже в глазах светился какой-то слабый огонёк интереса. — Ну что, пираты эфира, готовы к абордажу? — попытался пошутить он, но шутка прозвучала устало. Его взгляд упал на фигуру, неохотно вылезающую с заднего сиденья. — А это кто? Робин, не моргнув глазом, шагнула вперёд, положив руку на плечо Дастина в почти сестринском жесте, который выглядел настолько естественно, что Стив на секунду сам поверил. —Мой младший брат, Дэнни, — солгала она, и в её голосе зазвучали тёплые, почти материнские нотки. — Он просто гениальный физик, вундеркинд, честное слово! Мечтает всё знать про радиоволны, про модуляцию сигнала, про всё это. Я просто не могла не взять его с собой — для меня это же вдохновение, видеть такой голод к знаниям! Директор посмотрел на Дастина, который молча и покорно стоял, глядя себе под ноги, и его черты смягчились. В его улыбке появилось что-то ностальгическое, отеческое. —Ну что ж, юный гений, добро пожаловать. Заходите, заходите. Покажу вам, на что мы тут, в нашем захолустье, способны. Внутри пахло свежей краской, новым линолеумом и озоном — характерным запахом новой электроники. Воздух был другим, не хокинским — чистым, технологичным, полным обещаний. И оборудование… Оно действительно было впечатляющим. Не просто старыми панелями, а современными, по меркам конца 80-х, пультами с бесчисленными слайдерами и мигающими светодиодами, огромными катушечными магнитофонами «Revox», студийными микрофонами в антивибрационных подвесах, настенными панелями, где разноцветные лампочки танцевали тихую, непонятную пляску. — Вот наш главный пульт, — с гордостью говорил директор, проводя рукой над сложной панелью. — Четыре канала, эквалайзер на каждый, возможность записи в прямом эфире… Робин ахнула, не сдерживая восторга. Её глаза загорелись тем самым фанатичным блеском, который Стив знал так хорошо. Она погрузилась в детали с владельцем, её вопросы сыпались градом: «А какая тут максимальная выходная мощность?», «А эта кнопка — это компрессор? О, у вас есть настоящий компрессор!», «Можно ли подключить внешний синтезатор вот через этот вход?». Она говорила, жестикулировала, её пальцы почти касались кнопок, жаждая прикоснуться. Она была в своей стихии. Совершенно счастлива. — Так, а здесь у нас есть маленький секрет. Это комната отдыха для персонала, но я её покажу только вам, вы девушка, мне очень понравились. Есть совсем маленькая комнотка, но это больше для вида. Здесь же можно и заночивать при желании. После этих слов мужчина встал около шкафа. Сделав пару легких жестов, передвинув вещи на полке, он схватился за железные поручни шкафа и начал его двигать. Гигантская глыба железа легко поддалась и по вырезанным рейкам откатилась в сторону. — Вау, ничего себе!!! Это же целый штаб! – громко восхищалась Робин, не веря собственным глазам. А время текло неумолимо. Стив стоял чуть в стороне, чувствуя, как с каждой минутой внутри него затягивается пружина. Он бросал взгляд на часы на стене: 13:20. Потом еще: 13:25. Директор, увлечённый таким понимающим собеседником, показывал им аппаратную, комнату для гостей, говорил о планах на вещание. 13:30. Из угла комнаты, где он прислонился к стене, раздался сухой, негромкий, но нарочито громкий кашель. Кхм-кхм. Все обернулись. Дастин. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлён в пол, но его поза — чуть более собранная, чем обычно — говорила сама за себя. Стив встретился с ним взглядом и увидел в потухших глазах слабую искру — не жизни, а понимания. Острый, холодный расчет. Пора. Стив сделал шаг вперёд, перебивая очередной технический вопрос Робин. —Знаете, — начал он, обращаясь к директору, и вложил в голос всё обаяние и искренность, на которые был способен. — Всё это… это потрясающе. Честно. Мы оба просто горим желанием быть частью этого. Помочь городу, как вы говорите. Но, к огромному сожалению, сегодня у нас… ну, очень жёсткий лимит времени. Непредвиденный. Директор нахмурился, его брови поползли вниз. Радужная атмосфера моментально лопнула. —Собеседование же, по сути, только начинается, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая обида. — Я выделил время… — Наша бабушка, — тихо, но с такой кристальной, ледяной чёткостью, что перекрыла все другие звуки, произнёс Дастин. Все взгляды,как по команде, устремились к нему. Он поднял голову. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. В его потухших глазах не было и тени лжи — только плоская, бездонная печаль, которую ему не нужно было изображать. —Она в больнице Святого Иосифа. После… всего того, что было. — Он сделал микроскопическую паузу, и в ней повисла вся невысказанная боль города. — Операция назначена на два. Сложная. Мы… мы хотим успеть её увидеть до неё. Возможно это наш последний шанс... Он не стал досказывать «перед тем, как…». Не нужно было. Эти два слова, произнесённые его мёртвым голосом, были страшнее любой мелодрамы. Робин, мгновенно сориентировавшись, подхватила. Её сияющее лицо помрачнело, на нем появилась искренняя, испуганная скорбь. Она даже прикрыла рот рукой. —Да, она… она для нас всё, — прошептала она, и её голос дрогнул с идеальной естественностью. — Последняя… понимаете? Мы не можем её… не можем не быть там. Простите. Директор смотрел на них: на «гениального брата» с лицом, несущим на себе печать общей трагедии, на «сестру», готовую разрыдаться, на Стива, который лишь виновато и тяжело кивнул. Его собственные черты дрогнули, смягчились, напряжённость ушла, сменившись сочувствием и досадой на обстоятельства. Он глубоко вздохнул. —Семья… семья — это главное. В такие времена — особенно. Конечно. Идите. — Он махнул рукой. —Я жду вас. И… держитесь там. Дай Бог. Они почти выбежали из здания, не смея выдохнуть, пока дверь не захлопнулась за ними. На улице холодный воздух ударил им в лица. Робин, сразу сбросив маску скорби, обернулась к зданию с выражением восторженной досады. —О боже, ты видел этот пульт? У них настоящий «Solid State Logic» в зародыше, я читала про них в журнале! И он говорил о выделенном… —Робин. В машину. Сейчас же, — резко, почти приказал Стив, уже вскидываясь на водительское место. Его голос не оставлял пространства для дискуссий. Она оторопело посмотрела на него, но, увидев его лицо — бледное, с плотно сжатыми губами, — без слов кивнула и запрыгнула в салон. Дастин уже сидел сзади, снова превратившись в молчаливую статую. Стив резко завёл мотор, и авто рванула с места, взвизгнув шинами. —Что случилось? — наконец выдохнула Робин, когда они вынеслись на пустынную трассу. — Почему такая спешка? Мы могли ещё хоть пять минут… —Объясню в пути, — бросил Стив, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы судорожно сжимали руль. — Сиди и не говори пока ничего. Он рванул рычаг переключения передач, и машина, с воем набирая скорость, понеслась прочь от радиостанции, от мечты Робин, в сторону леса. В сторону Хоппера. В сторону тоннелей. На приборной панели, освещённые зеленоватым светом, горели цифры: 13:50. Они мчались.