Осколки целого

Лето в Хоукинсе наступило не резко, а мягко и влажно, словно большой, ленивый зверь потянулся после долгой спячки. Воздух, еще утренний и прозрачный, к полудню густел, становясь осязаемым, как парное молоко. Запахи смешались в одну густую мазь: теплый, впервые за долгое время, асфальт, которого стало слишком много, едкий аромат травы, доносившийся с уцелевших газонов, и далекий, соблазнительный дым мангалов из тех редких дворов, где люди, начавшие привыкать к новому устрою жизни, отваживались праздновать хоть что-то. Школьный звонок, прозвеневший в последний раз, стал не просто концом учебного года, а опусканием тяжелого занавеса. Школа, этот аквариум страха и подозрений, отпустила их на волю. И время, еще недавно туго натянутое, как струна, ежеминутно звенящее тревогой, вдруг провисло. Оно стало эластичным, тягучим и податливым, как жевательная резинка в жаркий день. Впервые за многие месяцы у партии появилось то самое ничем не занятое, чистое пространство, которое в старые, добрые времена заполнялось шестичасовыми кампаниями в Подземелья, бесцельными велопрогулками до заката и спорами о комиксах. Пространство, которое последнее время упорно захватывали миссии по спасению мира, тревожные ожидания у телефона и густая, невысказанная тяжесть между ними всеми. Началось время затишья и медленного исследования происходящего в городе. Появились свободные минуты, а бывало и свободные часы для партии, когда они могли немного забыться и отстраниться от происходящего вокруг ужаса. Конечно, зачастую этого не получалось сделать, но они отчаянно пытались в каждый такой момент. Они всё ещё дети, которые хотят простой и свободной жизни, но вынуждены находиться в самом эпицентре хаоса и искать из него выход. Время начало заполняться чем-то новым. Стремительно, почти с видимой скоростью, как вода находит малейшую щель и мгновенно заливает собой всю полость, но заполнялось оно не тревогой, не сгущающимися тучами нового кризиса (они были, конечно, но пока где-то за горизонтом). Оно заполнялось чем-то давно забытым, утраченным и вдруг обретенным вновь — простотой, праздной, ни к чему не обязывающей, дразнящей своей нормальностью, близостью. И центром этого нового притяжения, осью, вокруг которой стало вращаться лето, стали Майк и Уилл. Байерс четко шел к своей новой цели– к восстановлению былой дружбы во время кризиса. У него это очень хорошо получалось, казалось, что нужно было просто легче относиться к собственному внутреннему голосу и чаще его игнорировать. Их ритуалы, зародившиеся в тесноте общего дома, вырвались на свободу и расцвели под тусклым солнцем. Утренний бутерброд перестал быть необходимостью и стал традицией. Теперь Майк не просто делал его, а экспериментировал: то с кусочком банана, то с щепоткой корицы, которую стащил с кухонной полки. И каждый раз, протягивая тарелку, он смотрел на Уилла с таким сосредоточенным ожиданием, будто это был важнейший научный эксперимент, а не просто завтрак. Уилл, в свою очередь, научился принимать эти дары не с мучительной благодарностью, а с тихим, смущенным кивком, в котором уже не было паники, а было лишь теплое, сонное признание: «Да, это для меня. Это так и должно быть». Одно из таких утр. Семь часов. Солнце уже пробивалось через листья клена за окном кухни, рисуя на линолеуме пляшущие золотые зайчики. В доме стояла блаженная, сонная тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением холодильника. Уилл поднялся на кухню не как диверсант, а как её законный, хоть и временный, обитатель. Он шёл босиком, не таясь, и его шаги были ленивыми, а не крадущимися. Он всё ещё просыпался раньше всех — старые привычки не сдавались просто так, — но теперь это было не от тревоги, а от того, что тело само знало свой лучший, тихий час. Майк был уже там, снова. Его распорядок дня точно изменился за последний год, раньше бы он ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе встать с кровати в законный выходной до 10-12 часов дня. Он стоял у столешницы, спиной к двери, в растянутой футболке «The Clash» и спортивных шортах. Его волосы торчали забавными вихрами, а плечи были расслаблены. В руках у него был не просто нож для хлеба, а целый арсенал: батон, только что купленный накануне, банка арахисового масла «Skippy», маленькая розовая баночка вишнёвого джема, и… небольшая глиняная мисочка с чем-то светло-коричневым. Уилл остановился в дверях, наблюдая. Майк был полностью погружен в процесс. Он отрезал два ровных, толстых ломтя. Потом, намазав первый густым слоем арахисового масла, он взял крошечную щепотку того самого коричневого порошка из мисочки и аккуратно, как алхимик, припорошил им маслянистую поверхность. Это была корица. Потом поверх этого — ложка джема, которую он выложил не абы как, а аккуратным кругом в центре. Уилл не смог сдержать лёгкой, сонной улыбки. Это уже была не просто еда. Это был перформанс. — Эксперимент? — тихо спросил он, чтобы не спугнуть. Майк обернулся. На его лице не было ни смущения, что его подловили за странным занятием, ни удивления. Была лишь сосредоточенная, деловая серьёзность, чуть разбавленная утренней сонью. Будто он был готов к этому диалогу, или вовсе намеренно его ждал. — Гипотеза, — ответил он так же тихо, словно они были в лаборатории. — Сочетание солёного, сладкого и пряного. Может либо открыть портал в новое измерение, либо стать причиной гастрономической катастрофы. Готов стать моим первым тестировщиком? Раньше такая шутка заставила бы Уилла внутренне съёжиться, напоминая о его «долге» быть благодарным, и разблокируя воспоминания о нахождении в лаборатории в качестве подопытного. Сейчас он только фыркнул и подошёл ближе, заглядывая через плечо Майка на его кулинарный эксперимент и мягко улыбаясь. — А если портал откроется прямо здесь, на кухне? Мама Карен будет не в восторге. — Сказал с легким ехидством. —Риск — дело благородное, — парировал Майк, закончив свой кулинарный шедевр и с торжествующим видом протягивая тарелку Уиллу. Их взгляды встретились над тарелкой. Майк смотрел на него с тем самым сосредоточенным ожиданием, будто всё это время, всё их медленное сближение висело на волоске от мнения Уилла об этом конкретном бутерброде, но в его глазах не было напряжения просителя. Была азартная, почти озорная уверенность партнёра по шалости. «Я сделал это для нас. Для нашей игры». Уилл принял тарелку. Его пальцы коснулись теплого фарфора там, где только что лежали пальцы Майка. Он не сказал «спасибо», это слово осталось где-то в прошлой, неловкой весне. Вместо этого он просто кивнул – один раз, коротко и уверенно. В этом кивке не было ни паники, ни смущения. Было лишь теплое, сонное признание. «Да, это для меня. И да, я доверяю тебе настолько, что съем даже это». Он откусил. Вкус был… странным. Сладкий вишнёвый джем, сливочно-ореховая солоноватость масла и вдруг — тёплый, пряный взрыв корицы, который связывал всё вместе, как магическое заклинание. Это было необычно, но это было хорошо. Потому что сделано с мыслью о нём. — Ну? — не выдержал Майк, хотя старался сохранять невозмутимость. Он скрестил руки на груди, но его нога нервно постукивала носком о пол. Уилл сделал вид, что долго раздумывает, медленно пережевывая, глядя в потолок. Он вообразил себя настоящим экспертом и поддержал безобидную игру. — Портал, — наконец объявил он с нарочитой важностью, — пока не открылся, но я определенно почувствовал колебания пространства-времени где-то в районе вкусовых рецепторов. Требуется дополнительное исследование. На контрольной группе из одного человека. Уголки губ Майка дрогнули, а затем расплылись в широкой, по-утреннему нелепой и совершенно искренней улыбке. Улыбке победителя. Улыбке человека, чьё странное, заботливое послание было не просто принято, а понято и оценено по достоинству. В след за ней последовало легкое и быстрое движение всем корпусом, чтобы дотянуться до заветного эксперимента и также его продигустировать. — Контрольная группа заседанием довольна, — провозгласил он и, наконец, повернулся, чтобы сделать такой же бутерброд для себя. —Контрольная группа явно сошла с ума, если так легко это одобряет, — продолжал забавную игру Уилл. —Не ври, что самому не понравилось, а в таком случае с ума сошли мы оба — легко парировал Уиллер. И они ели их вместе, стоя у окна, глядя, как солнце окончательно заливает двор. Никаких слов, только тихое чавканье, одобрительное мычание Уилла и довольный вздох Майка. Воздух между ними был наполнен не неловкостью, а лёгкостью. Той самой простой, летней, дружеской лёгкостью, которая когда-то была для них естественным состоянием, а теперь, после долгой зимы разлук и страхов, возвращалась, как первая ласточка. Только теперь в ней чувствовалась иная, более прочная глубина. Глубина, выросшая из общей крыши над головой, из разбитых ваз, из молчаливых кассет и утренних кулинарных экспериментов. Они были не просто снова друзьями. Они заново узнавали друг друга в этом новом, шатком мире. И этот процесс узнавания был самым сладким, самым тёплым и самым пугающе прекрасным, что случилось с ними за долгое время. За каждым таким приятным утром стоял дальнейший день, который, несмотря на постепенно улучшающееся настроение, обещал быть не простым. Зато каждый вечер обещал быть полон прекрасных моментов в кругу друзей или только одного друга. Что-то щёлкнуло. Не громко, не драматично. Это был не звук сломавшегося сердца или грохот падения стены. Это был тихий, но отчетливый щелчок, как отщёлкивается старый, туго затянутый замок на чемодане, который долго таскали с собой, забыв, что внутри. Замок щёлкнул, крышка приоткрылась, и весь тот невидимый, но невероятно тяжёлый груз «должных» чувств, надетых, как не по размеру театральный костюм, разом свалился с плеч Майка. Он не вздохнул с облегчением, как это показывают в фильмах. Скорее, он просто… вновь стал самим собой, стал сердцем партии. Его осанка, обычно чуть сутулая от привычки вжимать голову в плечи в моменты стресса или неловкости, стала прямее. Его шаги по дому и по улицам Хоукинса стали не просто быстрыми и целеустремлёнными, а легче, почти пружинистыми. Он не стал другим человеком, нет. Он стал больше самим собой. Версией себя, которой больше не нужно было тратить умственную энергию на поддержание сложной конструкции под названием «я и Оди», где каждый жест, каждое слово нужно было сверять с внутренним уставом правильных романтических чувств. И его взгляд, освобождённый от этой узкой, сфокусированной задачи — искать в Оди отражение того, что, как ему казалось, он должен испытывать, — стал свободнее. Он начал блуждать. Замечать детали мира, которые раньше пролетали мимо, как пейзаж за окном мчащегося поезда. Особенно часто, почти навязчиво часто, его взгляд останавливался на Уилле. Столь заманчивой личностью казался собственный друг, но уже пару лет Майк не мог спокойно позволять себе подобную мысль. Ей наперекор всегда вставал правильный образ девушки, которую он должен любить. Сейчас же стало проще. Майк начал видеть то, что всегда было прямо перед ним, но словно сквозь плотный, затяжной туман. Он видел не просто «Уилла, своего друга», а целый мир тонких, почти неуловимых проявлений. Он видел, как Уилл прищуривается, когда рисует. Не просто щурится от света, а делает это особенным образом — левый глаз прикрывается чуть сильнее, уголок губ подрагивает в едва уловимой концентрации. Совсем, как в детстве. В такие моменты Уилл полностью исчезал из комнаты, погружаясь в тот параллельный мир, который рождался на кончике его карандаша. Майк мог молча наблюдать за этим пять, десять минут, не отрываясь, завороженный не рисунком, а самим процессом поглощения, той абсолютной самоотдачей, которой сам Майк, со своим вечно скачущим, тревожным умом, был почти лишен. Он бы никогда в этом не признался, если бы его обвинили в подглядывании. Тем более он бы не признался в том, как сильно желал наблюдать всё это раньше. Он начал ловить быстрые, наблюдательные взгляды, которыми Уилл, словно радар, сканировал комнату, прежде чем что-то сказать. Майк заметил, как взгляд Уилла скользит по лицу Джойс, оценивая её усталость, задерживается на напряженных плечах Джонатана, отмечает, читает ли Тед газету или просто делает вид. Только сделав этот мгновенный анализ, Уилл решался вступить в разговор или, наоборот, поглубже уйти в себя. Раньше Майк воспринимал это как робость, как неуверенность. Теперь он видел в этом сверхспособность — врождённую, болезненно обострённую чувствительность к эмоциональному климату вокруг, тонкий инструмент выживания в недружелюбном мире. И, что самое удивительное, Майк начал ценить его тишину. Не как неловкую, тяжёлую паузу, которую нужно срочно заполнить болтовнёй, а как особое, комфортное, насыщенное присутствие. Тишина рядом с Уиллом была не пустотой. Она была тёплой, живой субстанцией, в которой можно было просто быть. Сидеть рядом на крыльце, слушая тех немногих цикад, что пережили катастрофу, ничего не говоря, и чувствовать, что тебя понимают без слов. Эта тишина стала для Майка не дырой в общении, а островком покоя в его собственном, вечно шумном внутреннем мире. Стала местом безусловного спокойствия и умиротворения. Но самое важное изменение было глубже и тревожнее. Майку вновь стало важно ловить его одобрение, не громкое, не высказанное вслух, а то, что читалось в мельчайших, едва уловимых деталях языка тела Уилла. Теперь, выпалив какую-нибудь абсурдную идею для новой кампании D&D, о которой так мечтал и представлял, как они воплотят каждую идею в жизнь после самого страшного столкновения со злом в своих жизнях («А что, если злодей — это не лич, а гигантский, разумный слизень, пожирающий воспоминания?»), Майк первым делом смотрел не на Дастина, готового поддержать любую безумную идею, а на Уилла. Он следил за его лицом. Появится ли в уголках его губ та самая, едва заметная искра заинтересованности? Приподнимется ли чуть-чуть бровь, что означало: «Хм, это может сработать…»? Или его взгляд потускнеет и уйдёт в сторону — верный признак того, что идея провальная и её нужно немедленно хоронить? Эта новая, почти инстинктивная потребность ловить его реакцию, сверяться с ним, как с внутренним компасом, была тихой и постоянной. Она не была навязчивой или тревожной. Она просто была, как собственное дыхание, как биение сердца. Она вплелась в ткань его повседневности. Майк искал Уилла взглядом, входя в комнату. Отмечал, какой микс он слушает сегодня, запоминал, какая шутка вызвала у него настоящую, широкую улыбку, чтобы использовать её снова. Майк ещё не задавался вопросом, почему это стало так важно, ведь это казалось таким естественным. Он так долго ждал подобной возможности. Парень просто плыл по этому новому течению, с удивлением и лёгкой опаской обнаруживая, что компас его внутреннего внимания, долгое время сбитый с толку, теперь с завидным постоянством указывал на одного и того же тихого, наблюдательного парня с карандашом в руках. Ему нравилось новое направление, которое было на самом деле далеко не новым, а давно забытым и старым, но восставшем из пепла подобно фениксу. По вечерам, когда дом затихал, погружаясь в синеватую темноту, и оставались только они двое в комнате Майка, Уилл испытывал чувство, настолько полное и совершенное, что ему даже не находилось названия. Это было не веселье и не азарт. Это было тихое, глубокое блаженство. Чувство полного, абсолютного покоя и принадлежности. Дверь в комнату была закрыта, но это был не барьер от внешнего мира, а рамка, очерчивающая их собственное, автономное пространство. Здесь, в этом квадратном помещении с различными постерами на стене и разбросанными по полу футболками, Уилл чувствовал себя так, будто сбросил невидимую, но невероятно тяжёлую броню, которую носил постоянно — на улицах Хоукинса, в школе, даже за общим обеденным столом. Ему больше не нужно было многого скрывать: ни своих мыслей, которые могли показаться слишком мрачными, ни своего желания просто помолчать, ни того, как его взгляд иногда застревал на деталях лица Майка дольше, чем следовало бы другу. Ему не нужно было так сильно бояться: что его сочтут навязчивым, что он нарушит какое-то негласное правило, что его попросят уйти, потому что он «мешает». По крайней мере Майк убеждал в этом своего друга, а Уилл в свою очередь старался верить и придерживаться этих слов, хоть порой и было сложно. Он мог сидеть в углу на разбросанных подушках, рисуя в своём блокноте, пока Майк что-то яростно строчил в своей тетради мастера подземелий. Он мог вступить с ним в спор о том, чьи суперспособности круче — у Людей Икс или у Фантастической четвёрки, — и его мнение не высмеивали, а оспаривали с жаром, как равному. Он мог просто лечь на спину на ковре и смотреть в потолок, слушая, как Майк бормочет себе под нос, проверяя урон от заклинания «Огненный шар». И во всех этих состояниях он знал — его принимают. Со всеми его тихими странностями, внезапными отключениями от реальности и этой новой, хрупкой, но упрямой улыбкой, которая стала появляться всё чаще. Майк всегда принимал его маленькие странности, и как же теперь казалось глупо, что Уилл мог забыть об этом простом факте. Даже с осознанием этого не хотелось раскрывать все секреты, ведь некоторые связаны на прямую с лучшим другом. Главной задачей оставалось скрытие самого страшного секрета, который мог бы так легко сломать эту идиллию. Порой это было совсем трудно, но Байерс каждый раз ловил себя и останавливал от излишних слов или действий. Иногда, в самые тихие моменты, наступало нечто особенное. Майк, устав от бездельничества, усаживался в кресло у окна с какой-нибудь потрёпанной фантастикой. Настольная лампа бросала на него узкий конус тёплого жёлтого света. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и далеким гулом холодильника, Уилл позволял себе просто смотреть. Он смотрел, как тень длинных ресниц Майка ложится веером на скулы. Как его пальцы, сильные и ловкие от вечного верчения в руках двадцатигранников, неторопливо перелистывают страницу. Как его губы, обычно такие экспрессивные, сейчас были слегка приоткрыты в сосредоточенном полушепоте, которым он читал про себя. В груди у Уилла не было прежнего чувства ноющей, запретной боли, едкого чувства вины и стыда, которое прежде отравляло каждый его день сильнее, чем сейчас. В данный момент времени резкая вина и стыд соседствовали с совсем иными, светлыми чувствами, которые всё чаще выбирались на поверхность души. Он был благодарен за эту дружбу, которая, пройдя сквозь огонь разлук и непонимания, не сгорела, а закалилась, стала прочнее и глубже. Был благодарен за это возвращение домой — не в географическую точку, а в состояние души, в ощущение, что рядом есть твой человек. Был благодарен за эту новую лёгкость бытия, когда можно дышать, все реже думая о каждом вдохе. И он дышал. Воздух в комнате Майка пах пылью со старых книг, хлопком постиранных простыней и едва уловимым, знакомым запахом его шампуня. Он наполнял лёгкие не просто кислородом, а чем-то более важным — спокойствием и уверенностью. Он медленно, но верно становился счастлив по-настоящему. Потому что это чувство счастья было не яркой, но хрупкой вспышкой фейерверка, обречённой угаснуть. Оно было ровной, прочной землёй под ногами. Почвой, на которую он, наконец, смог ступить после долгого блуждания по зыбким пескам тревоги и одиночества. А когда у тебя под ногами есть такая земля — надёжная, плодородная, твоя, — можно строить что угодно, даже самые запретные планы, главное молчать об этом. Можно просто… жить. И Уилл Байерс, сидя в тёплом круге света в комнате своего лучшего друга, с блокнотом в руках и миром в груди, наконец-то понимал, что это и есть самый главный, самый ценный подарок. И он был бесценен. Очередное утро в доме Уиллеров начиналось с беззаботного завтрака двух семей. Запах кофе, яичницы и подгоревших тостов в тот день был гуще обычного, гуще и слаще, потому что смешивался с другим, неуловимым ароматом — возвращённой нормальности. Огромный кухонный стол в доме Уилеров, ещё пару месяцев назад казавшийся ледяным, пустующим островом в море семейного неблагополучия, теперь был полон, как живой, дышащий организм. Он стонал под тяжестью тарелок, скрипел от каждого движения, но это были звуки жизни, а не запустения. С одной стороны, будто заняв оборонительный, но уже привычный плацдарм, расположилась семья Баерсов. Джойс, в своей вечной тревожной грации, беспрестанно поправляла салфетку, её взгляд метался между тарелкой сына и лицом Джонатана, выискивая малейшие признаки беспокойства. Джойс догадывалась о проблемах своих детей, но никак не могла понять их причину. Единственное, что она могла в таком случае, это внимательно следить за эмоциями детей и при малейшей нужде помогать им. Хоть сейчас адаптация младших Байерсов и начала налаживаться, но это маленькое действие до сих пор присутствует в жизни Джойс и вряд ли исчезнет оно скоро. Джонатан же был погружён в утреннюю задумчивость, медленно размешивая сахар в кофе, но его нога под столом время от времени слегка касалась ноги Нэнси, сидевшей напротив, — невидимый, тихий мостик понимания. Уилл, локтем упираясь в стол, с почти хирургической точностью намазывал на хлеб вишнёвый джем, стараясь, чтобы тот не капнул на скатерть. В этот раз без каких-либо экспериментов. На противоположном фланге, в своём привычном хаосе, царили Уилеры. Тед, как всегда, уткнулся в газету, изредка фыркая или комментируя вслух какие-то абсурдные, на его взгляд, новости, на которые никто, кроме него, не обращал внимания. Карен Уилер, сияющая каким-то новым, не матовым, а живым светом, разливала апельсиновый сок, её взгляд мягко скользил по детям, и в нём читалась тихая, умиротворённая радость от этого шумного сборища. А между ними — Майк. Майк сегодня был заряжен энергией, как батарейка. Он не просто сидел — он излучал движение и большая часть этого излучения была направлена на Уилла. Пока Карен отворачивалась, чтобы подлить Джойс кофе, Майк, с преувеличенно невинным видом глядя в потолок, медленно, как змея, протянул вилку через всю столешницу к тарелке Уилла, целясь в самый хрустящий кусочек бекона. Уилл, не отрываясь от своего бутерброда, вдруг резко опустил свою вилку сверху, накрест, заблокировав атаку с мягким стуком столового прибора о фарфор. Майк фальшиво ахнул от невинности. — Что такое? — спросил он, широко раскрыв глаза. — Я просто проверял… устойчивость стола. —Устойчивость моего завтрака, — без эмоций парировал Уилл, но уголок его губ дрогнул. —Ты же поделишься, — уверенно заявил Майк, уже обращаясь ко всем. — Это известно, что Байерсы — щедрый народ. —Особенно когда их не грабят средь бела дня, — пробурчал Уилл, наконец поднимая глаза. Их взгляды встретились, и в глазах Майка вспыхнула та самая озорная искра, которой так не хватало последние месяцы. Уилл не выдержал и фыркнул, отодвигая тарелку чуть ближе к Майку в немом разрешении. Нэнси, сидевшая между двумя семейными мирами, наблюдала за этой пантомимой с лёгкой, снисходительной улыбкой. Она отломила кусочек тоста и, поймав взгляд Джонатана, подняла бровь, молча комментируя детскую возню их младших братьев. Эта картина одновременно и радовала, и медленно надоедала. Хотя больше радовала, ведь при заселении Байерсов, младшие вели себя странно, редко общались, проводили не так много времени вместе. Сказали бы Нэнси о таком поведении брата во время переезда его лучшего друга в их дом, то она бы не поверила. В мыслях представлялась совсем иная картина, которая была больше похожа на ту, что сейчас разворачивалась за столом. Она действительно рада, что они вновь веселятся, хоть и началось это совсем недавно. Джонатан в ответ чуть качнул головой, и в его обычно хмурых глазах промелькнуло что-то тёплое. Он также был рад за брата, ведь как никто другой понимал его проблемы в общении с другом. Стол скрипел, стулья постанывали, фарфор звенел. Воздух был наполнен не только запахами, но и низким, насыщенным гулким оркестром бытия: Тед ворчал на статью о налогах, Карен и Джойс перебрасывались парой фраз о предстоящих покупках — коротких, но тёплых, по-настоящему семейных. Нэнси что-то тихо спрашивала у Джонатана о плёнке для фотоаппарата. И поверх всего этого — смешки, легкие пинки под столом, тихое соперничество Майка и Уилла за последний блинчик, которое Джойс разрешила, разломив его пополам со словами: «Хватит, как два котёнка». Этот хаос был живым, тёплым, почти осязаемым. Уилл, отбивая новую, уже более настойчивую атаку Майка на его тост, ловил себя на мысли, что этот стол больше не казался пустым или чужеродным. Он был полон. Полон жизнью, шумной, иногда раздражающей, но настоящей. Жизнью, купленной страшной ценой, оплаченной болью и потерей, но теперь, под утренним солнцем, которое рисовало золотые полосы на скатерти через щели в занавесках, думалось не о цене. Ещё пару недель назад стол был полон людей, но Уилл этого не ощущал, ведь был слишком погружен в собственные мысли о вмешательстве в жизнь Уиллеров. Сейчас же он вновь чувствовал себя в этом доме не просто желанным гостем, а настоящим жителем. Думалось только о простых вещах: о сладости джема, о хрусте бекона, о том, как смешно морщится Майк, когда пьёт апельсиновый сок, и о тихом, прочном ощущении, что он здесь — свой. Это было его место. Рядом с лучшим другом, который снова стал тем самым Майком, только лучше, взрослее, внимательнее. Другом, который теперь не стеснялся положить руку ему на плечо, проходя мимо, или подмигнуть, деля украдкой конфету. Их близость больше не была тяжёлой, натянутой струной. Она была лёгкой, как летний ветерок, и прочной, как скала. Стоило только провести тяжкий разговор с собственным разумом и расставить все точки по своим местам. Порой они вновь разбегались и вместо ровных предложений с констатацией фактов оставались рваные мысли, которые так и норовили смешаться в одну кучу. Теперь разбегались они не так далеко, а уверенность лучшего друга заряжала силой на сбор мыслей в исходное положение и вид предложений. Когда последний блинчик был разделён, а сок допит, общая энергия за столом начала менять вектор. На смену сытому, расслабленному хаосу пришла деловая суета. Майк уже переминался с ноги на ногу у своего стула, мысленно примеряя не только новый доспех для своего паладина, но и мысленно прокладывая маршрут до дома Дастина. Уилл, аккуратно сложив свою салфетку, собирался отойти к телефону, чтобы позвонить Лукасу и Дастину, — старый, проверенный ритуал сбора партии. Их планы мягко, но неумолимо прервала Джойс. Она встала не резко, а как-то очень весомо, и этот простой жест заставил затихнуть даже Теда, который как раз собирался углубиться в спортивную рубрику. Она не хлопала в ладоши и не повышала голос — её тишина сама по себе потребовала внимания. — Ребята, — сказала она, и её взгляд скользнул по Уиллу, Майку, затем включил в круг Нэнси и Джонатана. — Можно вас на минутку? Прежде чем вы разбежитесь. В её голосе не было тревоги, но была та сосредоточенная серьёзность, которая появлялась только тогда, когда дело касалось «тех самых» вопросов. Карен встревоженно посмотрела на неё, но Джойс мягко улыбнулась в ответ, мол, «всё в порядке, но важно». Она жестом пригласила их в сторону, в небольшой угол между кухонным гарнитуром и дверью в гостиную — место, достаточно уединённое, чтобы говорить не для всех ушей, но и не таинственное, чтобы вызвать панику. Майк и Уилл обменялись коротким взглядом — в нём не было страха, а скорее острое, живое любопытство. Нэнси с Джонатаном подошли следом, их позы были более сдержанными, готовыми к чему-то взрослому и ответственному. Джойс, убедившись, что Тед снова погрузился в газету, а Карен занялась мойкой чашек, понизила голос и повела детей в другую комнату. — Вчера, после работы, я пошла к Хопперу, — начала она, и имя прозвучало как пароль, отпирающий дверь в параллельную реальность, которая всегда была с ними, просто скрывалась под слоем обыденности. — Он наконец рассказал о вашем плане с передвижением по тоннелям более подробно. Хоп за это время уже проверил отмеченные вами на карте пути. Ранее Джим запретил детям помогать ему в первоначальных исследованиях, пока было не известно, насколько могут быть опасны тоннели. Некая неизвестность настораживала и немного пугала каждого. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок, знакомый и чуждый одновременно. Он знал, что совсем скоро настанет момент исследования и для них, но не мог окончательно отделаться от воспоминаний, связанных с этими местами. Майк замер, все его мысли о фэнтезийных подземельях мгновенно испарились, заменились на былое негодование, что им было запрещено помогать. Нэнси насторожилась, а Джонатан, скрестив руки на груди, лишь глубже ушёл в себя, его взгляд стал острым и аналитическим. — Он проверил основные ходы, те, что были отмечены на старой карте… той, что мы тогда использовали, — продолжила Джойс, обращаясь скорее к старшим детям, которые помнили тот кошмар в деталях. Женщина крайне надеялась, что страхи этого места по большей части обошли младших, но ошибалась. — И говорит, что карта эта… очень далека от истины. Она как детский рисунок по сравнению с тем, что там на самом деле. Основные линии верны, но имеют погрешности, а множество мелких ответвлений и вовсе отсутствуют. Тоннели похожи на долгий лабиринт, а карта лишь кривая зарисовка. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Он хочет составить новую, подробную и полную, чтобы мы знали, на что можно рассчитывать и могли прокладывать нужные пути. Чтобы у нас на руках был точный план того, что осталось под нашим городом. Окончательный. — И он считает, что это… безопасно? — тихо, но чётко спросила Нэнси. В её голосе звучал не страх, а холодный расчёт и беспокойство. — Джим говорит, что там сейчас тихо, — ответила Джойс, подбирая слова. — Там пусто, совсем нет движения, нет той… слизи и лоз, никаких признаков жизни, как высохшая, мёртвая паутина. В проверенных зонах так точно, и я думаю, что такое наблюдается и в других частях тоннелей. Но он один, и он, — тут Джойс позволила себе тень улыбки, — как он сам выразился, в картографии подземных местностей разбирается не лучше, чем в вышивании крестиком, а задача большая и сложная. Её взгляд перешёл на младших, и в нём была сложная смесь тревоги и решимости. — Он был бы… очень рад помощи. Я убедила его в вашей самостоятельности и уверенности. Если бы у него были помощники, которые могут и слушаться, и думать, и чертить. Вся ваша партия. Только на расчищенных, проверенных участках. Ни шага в сторону, по крайней мере без сопровождения кого-то взрослого. Майк, который слушал, затаив дыхание, вдруг оживился. Его ум уже работал, анализируя, планируя. — Нам может понадобиться ещё больше людей для такого масштаба, — сказал он быстро, почти по-деловому. — Не только мы можем помочь, но можно позвать и Стива с Робин. Стив уже бывал там, он знает, на что это похоже. А Робин… думаю, как только мы позовем Стива, то она будет идти в подарок, независимо от КПД её действий. Мы сможем разбиться на группы, охватить больше, сверять данные по рации и заходить дальше по маршруту. Взрослые же будут рядом. Он говорил уверенно, и в его тоне не было ребяческого восторга, а была стратегическая ясность. Джойс смотрела на него, и в её глазах читалось удивление и… гордость. Она кивнула. — Я согласна, но не совсем. Никуда не отходить с проложенного маршрута без меня или Хоппера. Да, Нэнси, Джонатан, Стив и Робин старше вас, но это не значит, что их безопасность важна меньше. Запомните, — голос Джойс стал ещё ниже и серьезнее, чем был до этого, — правило остаётся: только где ступала нога Хоппера. Это не игра в первооткрывателей. Это инвентаризация. Понятно? — Понятно, — хором, но тихо отозвались Майк и Уилл. Нэнси кивнула с деловой отстранённостью, Джонатан повторил движение девушки — молча, но твёрдо. — Хорошо, — выдохнула Джойс, словно сняв с плеч часть тяжести. — Тогда действуйте, свяжитесь с остальными, обсудите и договоритесь о нашем новом деле. На этом совещание было окончено. Майк почти физически вибрировал от энергии. Он схватил Уилла за рукав. — Пошли к рации. Созвонимся с Лукасом и Дастином, потом надо будет найти Стива и Робин. Нэнси, Джон, вы с нами? — Мы заедем к Стиву, — сказала Нэнси, обменявшись быстрым взглядом с Джонатаном. — Узнаем, вместе ли они и будут ли готовы к вылазке. Через несколько минут Майк и Уилл были в комнате первого, у своего импровизированного командного пункта. Майк взял в руки рацию, его пальцы уверенно нашли нужную кнопку. — Лукас, Дастин, приём. Срочно. Кодовое название: «Картограф». — его голос в микрофоне звучал чётко и собранно. — Нужно собраться. Есть задание от высшего командования. Встреча у старых рельс через 20 минут. Будет много нового. Пока из динамика посыпались взволнованные вопросы, Уилл смотрел в окно. За спиной у друга он чувствовал не тревогу, а странное, сосредоточенное спокойствие. Они снова были командой. Не просто игровой партией, а чем-то большим. И им снова предстояло спуститься вниз, но на этот раз не в панике, не в слепом ужасе, а с фонарями, картами и холодной, ясной целью: наконец-то нанести на карту прошлые кошмары, чтобы они больше никогда не могли застать их врасплох. Майк отложил рацию, и её пластиковый корпус глухо стукнул о стол. В комнате повисло молчание — не просто отсутствие звука, а густая, тяжёлая тишина, которую резал лишь треск помех в динамике, похожий на шипение ядовитой змеи. Уилл наблюдал, как по лицу друга пробегают тени, меняя его черты: сосредоточенная ярость на непрошеную опасность, которая снова вторгалась в их жизнь, сменялась холодной, почти чужой взрослой решимостью. Но была и третья тень — мимолётная, но острая, как укол иглы. Забота. Или, скорее, тревога за другого. — Они будут на рельсах, — проговорил Майк, глядя куда-то мимо Уилла, в стену, за которой, казалось, он пытался разглядеть их обоих — и Лукаса, и Дастина. — Лукас вроде как дома, а Дастин… — он запнулся, губы его сжались в тонкую линию. — У него… был какой-то странный голос, боюсь, что-то снова случилось. Слова повисли в воздухе, наполненные невысказанным. «Странный голос», «что-то случилось» — этого было недостаточно, чтобы описать то, что они оба слышали. Это был не просто тихий или грустный голос. Это был голос, из которого ушла суть Дастина. Нет того металлического, вечно готового к сарказму оттенка, нет этой прыгающей, гиперактивной энергии, что прорывалась даже в шёпот. В трубке прозвучало что-то плоское, выдохшееся, словно говорящий был не просто подавлен, а… пуст. Как радио, настроенное на мёртвую частоту, где только белый шум и тишина. Уилл кивнул, медленно, потому что его собственные мысли уже понеслись вперёд, навстречу тревоге Майка. Он знал этот голос. Он слышал его отголоски ранее в школе — короткие, односложные ответы, взгляд, уставленный в пол, а не в глаза собеседнику. Это был голос человека, который слишком много видел и теперь носил эту увиденную тьму внутри, как раскалённый уголь, который нельзя ни выплюнуть, ни проглотить. Смерть Эдди выжгла в Дастине что-то жизненно важное — не просто веру в справедливость, а веру в саму возможность счастливого конца для таких, как они, «странных». Теперь Хендерсон был похож на корабль с перебитым килем: на плаву, но неспособный держать курс, дрейфующий по воле течения собственной боли. Только казалось, что совместно проведённое время стало хорошо сказываться на друге, но этот голос резко перечеркнул все надежды. Кажется, что-то действительно случилось, и это что-то вернуло его в прежнее состояние, из которого Дастина было так трудно вытащить. — Но он придёт, — Майк сказал это с какой-то не свойственной ему, хрипловатой уверенностью, больше похожей на заклинание. — Он всегда приходил. Уилл снова кивнул, на этот раз твёрже. В этом была их вера, их последний, незыблемый догмат. Мир мог рушиться, небо могло расколоться, но когда звучал клич партии — тот самый, с оттенком старой, детской срочности, — Хендерсон появлялся. Даже если ему приходилось вытаскивать себя из самой густой трясины отчаяния по шершавой верёвке собственной воли. Это был не выбор, а рефлекс, глубже, чем страх, сильнее, чем горе. Принадлежность к их маленькому, исковерканному судьбой племени была, возможно, единственным, что ещё удерживало в Дастине того самого Дастина. Уилл понимал это на уровне инстинкта, потому что и он сам, в самые тёмные свои дни, во времена посещения лаборатории и в Калифорнии, цеплялся за мысль об этом коде, об этом немом обещании: там, в Хоукинсе, есть люди, для которых твоё существование — аксиома. Они всегда придут и помогут. И вот теперь им снова предстояло позвать его. Не в игру, а в настоящие подземелья, в темноту, в которой уже приходилось бывать. И Уилл видел, как эта мысль отбрасывает свою тяжёлую тень на решимость в глазах Майка. Они не просто планировали разведку. Они собирались снова взвалить на плечи друга груз, который, казалось, вот-вот раздавит его окончательно. Будто текущее состояние было настолько шатким, что малейшее дуновение ветра могло вновь сломить друга, но альтернативы не было. Оставить Дастина в стороне — значило бы совершить худшее предательство. Значило бы дать ему понять, что он сломался настолько, что его больше не считают способным, частью команды. Это убьёт его вернее любой твари из Изнанки. Молчание между ними было теперь другого качества. Оно было наполнено общей, тяжёлой ответственностью. Они шли не просто отмечать тоннели на карте. Они шли, чтобы, среди прочего, снова попытаться найти и вытащить на свет своего друга. И оба знали — на этот раз фонарик дружбы мог оказаться слишком слаб, а тоннели в душе Дастина — слишком глубоки и темны.

***

Через двадцать минут они уже стояли у заросших бурьяном и ржавчиной старых железнодорожных путей на окраине города — месте их старых, еще довоенных (в их личной войне) советов. Воздух здесь всегда был другим: пахло пылью, горячим металлом и чем-то горьким — то ли полынью, то ли памятью. Лукас был уже там. Он прислонился к прогнившей шпале, но его поза была менее расслабленной, чем обычно. Спина оставалась прямой, взгляд скользил по опушке леса, а не по облакам. В нем чувствовалась бдительность солдата в увольнении, который не может до конца отпустить ситуацию. В руках он вертел стержень от шариковой ручки — нервный, монотонный жест. — «Картограф», а? — скептически хмыкнул он, увидев подходящих друзей. Уголок его рта дрогнул, но в глазах не было веселья. — Звучит как название для скучного урока географии мистера Кларка. Ожидал чего-то эпичнее. «Операция „Лабиринт Минотавра“» или хоть «Рейд в Глубины». — Сейчас не время для крутых названий, а это и будет урок географии, — парировал Майк, опускаясь на корточки перед небольшой площадкой утрамбованной земли. Он подобрал обломок кирпича и начал рисовать им условные контуры. — Только местность — подземная. Экзамен будет по выживанию. Без шанса на пересдачу. Он быстро, четко, без лишней пафосности начал излагать суть, пока кирпич выцарапывал в грунте схему: дом Хоппера, лес, условный вход в систему. Его голос был ровным, деловым. — Хоппер проверил основные пути, те, что мы знаем по старой карте от лаборатории. Они… пустые, даже мёртвые, и это то, что нам нужно для спокойного передвижения. Но карта — детский лепет. Он говорит, что ответвлений, тупиков, каверн — в разы больше. Наша задача — пройти по его следам и составить идеальную схему. Не «где-то тут», а желательно с точностью до шага. Размеры, углы, состояние грунта, отметки о возможных обрушениях. Лукас слушал, перестав вертеть ветку в руках, которую он нашёл, пока ждал друзей. Его брови сдвинулись. — Значит, нужно не просто идти и смотреть. Нужно чертить, отмечать развилки, тупики, замерять диаметры ходов, состояние сводов, — он начал перечислять, тут же переключаясь в рабочий режим, анализируя, что может пригодиться. — Компас для ориентации, длинная рулетка — метров двадцать минимум. Мелки или яркая краска для разметки пройденных ходов, чтобы не ходить по кругу. Упаковка свежих батареек и по фонарику на человека. Также рации с чистыми каналами, чтобы не потеряться и докладывать. — И защита, — тихо, почти невнятно добавил голос сзади. Они обернулись. Дастин подходил к ним медленно, почти нерешительно, ступая по шпалам так, будто они могли провалиться. Его кепка была надвинута так низко, что почти полностью скрывала лицо, а руки были засунуты глубоко в карманы ветровки. Он выглядел не просто грустным, а каким-то… уменьшившимся, сжавшимся в себя, как ёж. — Защита от чего? — спросил Майк, вставая и отряхивая ладони. В его тоне не было вызова, только вопрос. — Хоппер говорит, там пусто. — Хоппер видел не всё, — Дастин пожал плечами, не глядя ни на кого, его взгляд был прикован к ржавому рельсу. — Он тоже человек, мог не заметить щель в стене или не услышать шорох с другой стороны пласта или… — он замолчал, и в паузе повисло немое, общее для всех них воспоминание: чёрная, шевелящаяся стена в туннеле под школой, «тихие» места, которые внезапно оживали, преследовали, нападали. — Лучше быть готовыми, хоть к чему. Хоть к крысам, — добавил он, но все поняли, что он имел в виду далеко не крыс. Его тон был не паникёрским, а устало-прагматичным. Это был голос человека, слишком хорошо знавшего цену ошибки, цену беспечности. Цену доверия к чужому «всё чисто». В этот момент Хендерсон подошёл достаточно близко, чтобы друзья увидели его лицо, которое тот тщательно пытался скрыть за кепкой. Его бровь была разбита, а к ней с самого лба сползал синяк приличных размеров. Друзьям стало понятно, что он вновь нарвался на «правидцев» в лице пацанов со школы и произошла потасовка. Такое происходило и не раз, но обычно партия была рядом в такие моменты, а тут ситуация иная. Взгляды друзей стали резко обеспокоенными, и в них застыл немой вопрос. Секундную тишину вновь разрушил Майк, который не хотел вновь вгонять друга в тоску с вопросами и нарушать обсуждение плана. Лучше будет поговорить об этом перед расчётом. — Согласен, — без препирательств сказал Майк. Его взгляд удалился от Дастина и на секунду встретился с взглядом Уилла, и в нём читалось понимание: с Дастином сейчас надо не спорить, а принимать его осторожность как данность, как важный вклад в общую безопасность. — Значит, будем готовы к обоим вариантам. Будем чертить, как академики, и осматриваться, как… как мы сами. Сейчас — только планирование и сборы. Джойс сказала: днем, примерно к двум часам, нужно всем собраться в хижине у Хоппера, чтобы обсудить детали с ним лицом к лицу и с Оди. Она в курсе всего. При упоминании Оди в воздухе что-то дрогнуло, но не порвалось. Майк произнёс её имя ровно, спокойно, как имя любого другого члена их странного, расширенного «отряда» — без тени прошлой неловкости или особого выделения. Лукас кивнул, приняв это как факт, а Дастин лишь глубже уткнул подбородок в воротник, но тоже кивнул разок, коротко. — Вот только собраться всем скопом — плохая идея, — продолжил Майк, возвращаясь к тактике. Он снова присел, стирая ладонью предыдущие наброски и рисуя схему подступов к хижине. — Слишком заметно. Особенно сейчас, когда по городу, по слухам Джонатана, снова начали сновать эти армейские джипы. Не такие, как раньше, не «прожекторные», но… наблюдающие. Идти будем по очереди и разными маршрутами. — Как партизаны, — тихо, но с одобрением сказал Уилл, наконец-то вступая в разговор. Он всё это время молча слушал, наблюдая за друзьями, и его тихий голос прозвучал весомо. — Именно, — подтвердил Майк. — Первая группа: я, Уилл и Лукас. Мы идём через старую вырубку, от заброшенной водонапорной башни. Это самый длинный, но самый незаметный путь. Вторая группа: Дастин, Стив и Робин. Вы двигаетесь по просёлку со стороны озера, у Стива есть машина, это будет легче. Третья группа: Нэнси и Джонатан. Они приедут позже, на своей. Интервалы — двадцать минут. — А как с оборудованием? — спросил Лукас. — Все эти рулетки, фонари? Нести с собой? — Часть — да, в рюкзаках, — ответил Майк. — Но основное — мелки, краска, блокноты, дополнительные батарейки — будет ждать нас в хижине. Хоппер, думаю, что-то уже приготовил. Наше дело — составить список того, чего не хватает, и сразу же распределить, кто что достаёт. У кого какие возможности. Вопросы? Предложения? Дастин, Лукас? Лукас покачал головой, его лицо было сосредоточено — он уже мысленно проверял снаряжение в своём гараже. Дастин молча вытащил руку из кармана и показал большой палец вверх. Жест был маленький, но значимый. Он был в деле. — Тогда разойдёмся, — заключил Майк, раздавив рисунок подошвой. — Связь по рациям на канале «Дельта» в 13:30 для последних уточнений. Понятно? «Понятно», — прозвучало в ответ, уже более уверенно. И когда они разворачивались, чтобы идти, Уилл поймал себя на мысли, что в этой деловой, почти сухой атмосфере совета было что-то невероятно важное. Они больше не были просто детьми, напуганными невидимым ужасом. Они были командой, готовящей операцию. Со своими ролями, рисками и планом. И в этом было горькое, но необходимое утешение. Спустя пару часов ребята, но теперь лишь трое, встретились вновь на рельсах и пошли в сторону лесной хижины. Путь через старую вырубку оказался тихим и, как и предсказывал Майк, безлюдным. Под ногами хрустел сухой валежник, а между стволами сосен висели длинные, пыльные паутины, серебрящиеся в косых лучах дневного солнца. Они шли молча, прислушиваясь не столько к лесу, сколько к собственным мыслям. Лукас шёл первым, его взгляд методично сканировал местность и сразу прокладывал маршрут, Майк — в середине, держа в руках сложенную самодельную карту, которую им предстояло сегодня исправить, а Уилл замыкал колонну, чувствуя странное спокойствие от этого молчаливого, дисциплинированного шествия. Хижина Хоппера возникла перед ними внезапно, как огромный пень, оставшийся после срубки древнего древа, появившийся среди остальных деревьев. Дым из трубы вился тонкой, почти прозрачной струйкой — знак, что кто-то дома. Майк, не подходя близко, дал условный сигнал свистом — короткая высокая нота, затем две низких. Они придумали это совсем недавно, когда Джойс вновь заговорила о безопасности. Через мгновение дверь приоткрылась, и в проёме показалась Оди. Она кивнула, мягко улыбнувшись, и помахала рукой, приглашая заходить. Внутри пахло, как всегда, древесиной, дымом и чем-то металлическим — то ли оружием, то ли старой техникой. Хоппер, в своей вечной клетчатой рубашке с закатанными рукавами, стоял перед большой картой, приколотой к стене. На ней поверх старой, куцой схемы из лаборатории уже были нанесены новые, чёткие, сделанные уверенной рукой пометки. Обилие новых записей на карте стало затруднять её прочтение вовсе. — Первые, — хрипло констатировал Хоппер, оглядев их. — Хорошо. Значит, дисциплина пока не ахти, но есть. — Мы движемся по плану, по группе раз в 20 минут, — парировал Майк, подходя к карте. Его глаза сразу же загорелись азартом исследователя. — Это уже ваши новые данные? Карта, приколотая к стене грубыми канцелярскими кнопками, была гибридом — причудливым и жутковатым. В её основу легла та самая, выцветшая и помятая схема из лаборатории Хокинса, которую они когда-то использовали как священный Грааль. Но теперь она была почти не узнаваема под слоем новых, уверенных и резких пометок, сделанных жирным чёрным грифелем и красным карандашом. Хоппер тяжёлой рукой прижал дрогнувший угол карты, снова закрепляя его кнопкой. Его палец, толстый и в царапинах, лёг на знакомое всем место — старую тыквенную плантацию на краю городских земель. — Главный вход, тот самый, на тыквенном поле, — его голос прозвучал глухо, как будто он говорил не о карте, а вспоминал ту самую грязную дыру в земле. — Он на месте, не осыпался, не зарос. Он повёл пальцем внутрь, от входа. Линия на карте упиралась почти сразу в развилку, где одна черта расходилась на три. — Примерно здесь я обнаружил развилку, — он обвёл их все разом, — каждый путь которой ведёт к лаборатории. — Хоппер ткнул в левую ветку. — Этот путь прямой, но в конце есть завал, дальше него я не прошёл, а на карте отметил лишь примерное расположение, нужно свериться. — Палец перешёл на центральную. — Центральный путь опаснее, начинает резко сужаться, и в дальнейшем придётся исследовать ползком, но рядом... — он показал на мелкий кружок, — дыра, как от крота, узкая, но интересная. Без верёвки и фонаря на лбу — не пролезть. — И, наконец, палец мужчины указал на правую ветвь. — А эта... хитрая. Широкая, ровная, идти легко, но чем дальше, тем сырей становится, и потолок всё ниже нависает. По моим внутренним расчётам, должна проходить чётко под лабораторией, можно будет попытаться найти или проделать вход. Майк, стоя вполоборота, впитывал каждое слово. Его взгляд бегал по линиям, но видел уже не чертёж, а тёмные коридоры. Он мысленно раскладывал их партию по этим ходам: Лукас, внимательный и осторожный — на сложную правую ветвь, чтобы следил за сводами. Сам он пойдёт в центральную, узкую — нужно быстро принимать решения, если что. А вот Уилла... Уилла лучше не пускать в самые опасные ветки. Ему, может, поручить вести записи у развилки, координировать. Мысль о том, что Уилл снова окажется в этой паутине, заставляла его желудок сжиматься, но лицо он сохранял спокойное. Нет эмоциям. Только план. — Это ещё не всё, — Хоппер оборвал его размышления. Его палец вернулся к точке входа и пошёл от неё в обратную сторону, где линии на карте были не такими густыми и зловещими. — Если от той дыры пойти в противоположном направлении, к городу, а не к лаборатории, то можно найти много новых ходов. Тоннели проходят под всем городом, и одна из ветвей совсем рядом с хижиной, так что у нас есть более удобный вход. Майк замер, и в его глазах вспыхнула та самая искра — не азартная, а расчётливая. Он всё понял. — Значит, вы сначала проверяли дороги, ведущие к лаборатории, — сказал он, и это было не вопросом, а подтверждением. — Умно. Не стоит забывать и о важности путей под городом, нам нужен вход не только у этого места, — Майк ткнул пальцем в метку, которая обозначала лабораторию, — но и у новых врат, которые активно исследуют. Мы должны вести постоянное наблюдение за этим местом, а без безопасного подхода это будет совсем трудно. — Он уже листал блокнот, набрасывая схему. — Значит, так: одна группа идёт по хитрой правой ветке к лаборатории, вторая — по левой и центральной. Но! Мы ставим человека здесь, на развилке, где эта безопасная дорога начинается. И если по рации кто-то крикнет «проблемы», мы не бежим назад, к тыквенному полю, где нас могут ждать. Мы отступаем сюда, по этой безопасной петле, к точке близ хижины. Шанс, что там будет западня, — меньше. Хоппер смотрел на него, и его суровое лицо смягчилось едва заметной гримасой одобрения. Он даже кивнул, коротко и твёрдо. — Близко к истине. Но запомни, пацан: командую здесь я, и делать вы будете то, что скажу вам я, без исключений. Решения остаются за мной, а за вами, детьми, только исполнение приказов. Всё, всё записывать: где шире, где уже, где капает вода и особенно этот участок у хижины... — он снова указал на точку, — его нужно отметить и проложить от него точные дороги к городу. Пока Майк, Лукас и Хоппер погрузились в обсуждение геометрии тоннелей, измерений и точек входа, Уилл остался немного в стороне, хоть и вникал в суть разговора, понимал важность обсуждения плана. Он стоял, слегка прислонившись к косяку, и его взгляд, блуждавший по знакомым трещинам на брёвнах стены, вдруг встретился с Оди. Она стояла у печки, протянув к теплу ладони, и в этом простом жесте было что-то новое — не бегство от внутреннего холода, а простое, мирное наслаждение теплом. На её лице, обычно собранном в маску сосредоточенности или отстранённого изучения мира, теперь лежало мягкое, почти застенчивое выражение. Уголки её губ дрогнули, сложившись в лёгкую, не требующую усилий улыбку, предназначенную только ему. Она негромко щёлкнула языком, привлекая внимание, и жестом, едва заметным кивком, указала на кухонный стол. — Может, чай сделаем? — прошептала она, и в её шёпоте слышалась не тайна, а доверие. — Пока они там… — она едва заметно качнула головой в сторону Хоппера, Майка и Лукаса, чьи голоса нарастали, споря о триангуляции и периметрах безопасности, — договариваются и чертят линии. Облегчённый вздох сам вырвался из груди Уилла. Он кивнул, чувствуя, как напряжённые мышцы спины наконец расслабляются. — Да, — выдохнул он в ответ, и это короткое слово прозвучало как согласие не только на чай, но и на это приглашение в нормальность. — Отличная идея. Он последовал за ней в крохотное пространство кухни, отделённое от основной комнаты невысокой деревянной стойкой, которую Хоппер, видимо, соорудил самостоятельно, заваленной ключами, гвоздями и пачкой соли. Здесь пахло иначе: не пылью и старыми картами, а дымом, хвоей и сладковатым запахом ягодного чая, который Хоппер, кажется, покупал ящиками. Или где он их вообще брал, ведь выходить в магазины для него крайне опасно, особенно после одного случая, когда семья Уиллеров незапланированно узнала о чудесном выживании Хоппера. Тогда пришлось в срочном порядке придумывать правдоподобную историю о секретном задании начальства свыше и что сейчас он тайно расследует происходящие аномалии в городе с точки зрения закона, и что крайне важно сейчас сохранять этот секрет в тайне. Оди, двигаясь с привычной, почти танцевальной экономией движений, уже доставала с полки две забавные кружки. Одна, белая, с потрескавшейся надписью «#1 Dad», другая — потёртая синяя, с едва читаемым логотипом какого-то пивного фестиваля 1972 года. — «Папа номер один», — Уилл не удержался от лёгкой усмешки, принимая из её рук жестяную банку с чайными пакетиками. Краска на банке облезла, но внутри, затиснутые друг к другу, пахли корицей и яблоком. Оди фыркнула, и этот звук был лёгким, почти воздушным. —Из акционного магазина на Мейн-стрит. Десять центов за две, так Джойс сказала. Хопп говорит, что керамика толстая, тепло держит часами. В этом вся суть, да? — Она сказала это так просто, как будто это была величайшая житейская мудрость. И они задвигались в этом тесном пространстве, будто отрепетировав танец заранее. Она повернулась к раковине, чтобы наполнить чайник, её движения были плавными и уверенными. Он, тем временем, разложил пакетики по кружкам, аккуратно опуская ниточки с ярлычками за борт. Его пальцы нашли в беспорядке на стойке банку с засахаренным мёдом и единственную относительно чистую ложку. Суета была тихой, почти медитативной. Шум спора из главной комнаты — возбуждённый голос Майка, хриплые вкрапления Хоппера, короткие реплики Лукаса — доносился сюда довольно чётко из-за крайне маленького расстояния. Здесь, у плиты, они создали свой собственный, уютно звукоизолированный мирок, где главным событием было закипание воды. Когда чайник на старой электрической плитке начал издавать сначала тихое, а затем всё более настойчивое пение, Оди повернулась к нему, облокотившись спиной о стойку. Она перекрестила руки на груди, но не защищающим жестом, а скорее так, словно собиралась с мыслями. Свет от единственной лампочки над плитой падал на её лицо, выхватывая короткие, тёмные ресницы и едва заметные веснушки на переносице. Серьёзность в её глазах сменилась тихой, сконцентрированной открытостью. — Я рада, что первым пришёл именно ты, — сказала она, и её голос был таким тихим, что Уиллу пришлось слегка наклониться. Это был шёпот заговорщиков, создающий интимное пространство внутри пространства. — Мне хотелось… просто поговорить. Без всего этого. — Она сделала едва уловимое движение кистью руки, словно стирая с воздуха невидимые схемы, тени монстров и груз прошлых, неловких молчаний. В груди Уилла что-то ёкнуло — тёплой, живой искрой. Он почувствовал, как в уголках рта сами собой потянулись мышцы, в ту же секунду создавая искреннюю улыбку. Это была настоящая радость и толика смущения от откровенного признания сестры, с которой до этого складывались неоднозначные отношения. — И я, — ответил он, и его собственный шёпот прозвучал немного хрипловато от внезапно сдавившего горло волнения. — Я всегда рад поговорить с тобой. Оди потупила взгляд, её внимание привлекла старая царапина на деревянной стойке. Кончиками пальцев она водила по ней, как бы ощупывая давнюю историю. — Раньше у меня… не выходило вот так, просто. — Она искала слова, и в этой непростой честности была особая красота. — Я слишком много думала. О том, что чувствую, о том, что, как мне казалось, я должна чувствовать, что должна говорить, как должна себя вести. Это был такой… шум в голове. Постоянный фоновый шум правил и ожиданий, и из-за этого шума… — она наконец подняла на него глаза, и в их карих глубинах светилась тихая, извиняющаяся грусть, — я пропускала мимо себя что-то важное, настоящее. Я пропускала людей, живущих совсем рядом. Тебя. Ты же всегда был рядом в Леноре. Даже когда мне было страшно до дрожи. Даже когда я совершала ошибки, говорила не те слова или вообще молчала. Ты просто… был, старался помогать. Я только сейчас начинаю осознавать, насколько ты мне дорог, как друг или даже, скорее, как брат. И мне… мне жаль. Жаль, что я не могла просто отпустить этот шум и быть с тобой вот так. Обсуждать ерунду, смеяться над глупыми шутками Майка, чувствовать лёгкость. Уилл слушал, и казалось, его сердце наполнялось чем-то светлым, тёплым и невесомым, словно внутри него распускались сотни крошечных солнечных одуванчиков. Это была радость, но не буйная и кричащая, а тихая, глубокая, укореняющаяся. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была не осторожной тенью, а широким, искренним выражением всего, что он чувствовал. В ней не было и намёка на прежнюю неуверенность или боль. — Оди, не надо никаких извинений, — сказал он мягко, но твёрдо. — Я всё понимаю. Честно. Для всех нас эти годы были… лабиринтом. Со своими ловушками и тупиками. — Он сделал паузу, подбирая слова, желая быть максимально честным в ответ на её честность. — Майк… он рассказал мне о вашем разговоре, о том, как вы всё решили. И знаешь что? Я невероятно рад за вас обоих, хоть и был первоначально шокирован. То, что вы сделали — нашли в себе смелость быть честными… это самое сильное, что я видел. — Он посмотрел ей прямо в глаза, передавая всю свою поддержку. — И если ты когда-нибудь захочешь поговорить… о чём угодно, вообще… я здесь. Мы можем болтать часами или просто сидеть и молчать. Я рад быть твоим названым братом и считаю тебя своей сестрой на все возможные проценты. Ответной улыбке Оди, которая озарила её лицо, мог бы позавидовать рассвет. Это была улыбка облегчения, принятия и глубокой благодарности. Казалось, последний невидимый лёд, всегда лежавший между ними тонкой, хрупкой плёнкой, растаял без следа, открыв тёплую, живую воду понимания. — Спасибо, Уилл, — прошептала она, и в этом коротком слове был целый мир. — Это… это очень многое для меня значит. Правда. Я думаю, нам давно стоило… Она не успела договорить. Громкий свист раздался совсем близко от домика. Через десяток секунд, за которые ни один из присутствующих не успел среагировать, последовал настойчивый стук. Грохот в дверь, тяжёлый и нетерпеливый, разрезал тишину хижины, как топор. Звук был настолько резким и чуждым их интимному кокону, что оба вздрогнули, будто их окатили ледяной водой. В главной комнате голоса моментально смолкли. Уилл увидел, как Хоппер резко поднял голову, его лицо стало каменным. Майк инстинктивно метнулся к окну, отодвинув край занавески, чтобы выглянуть наружу, его поза выражала готовность ко всему. — Наверное, это Дастин с остальными, — проговорил Лукас, но даже его обычно уверенный голос был пронизан той же внезапной, острой напряжённостью, что висела теперь в воздухе. На плите чайник, забытый всеми, зашипел выкипающей водой, выпуская клубы пара. Оди и Уилл переглянулись. В этом мгновенном, безмолвном взгляде промелькнула целая гамма чувств: досада от прерванной близости, тревога от неожиданного вторжения, и — самое главное — твёрдое, беззвучное обещание. Это не конец, мы обязательно продолжим, но позже. Обязательно. Их тихий разговор, такой хрупкий и драгоценный, был отложен, но не отменён. Нить между ними была протянута, и её уже нельзя было разорвать. Дверь распахнулась, впустив внутрь не только вечернюю прохладу, но и вихрь совсем иной энергии. Первым, сгорбившись и не поднимая головы, словно неся на плечах невидимый груз, вошёл Дастин. Его кепка была надвинута так низко, что скрывала взгляд, а руки он так и не вынул из карманов своей ветровки. Он молча кивнул в сторону Хоппера и брёвенчатых стен, будто подтверждая: «Да, это я. Ничего нового». За ним, протискиваясь в проём, возник Стив Харрингтон. На нём была дорогая, но мятая рубашка с расстёгнутым воротником, и на лице застыло выражение человека, которого только что оторвали от чего-то важного или, как минимум, комфортного. Его взгляд скользнул по собравшимся, выказывая знакомую смесь озадаченности и скрытой тревоги. — Прекрасный день для лесных прогулок, ничего не скажешь, — пробурчал он, снимая с плеча спортивную сумку, явно собранную второпях. — Надеюсь, у вас есть очень, очень веская причина, Хоппер, со всем уважением. Нас оторвали от очень важного для всех здесь присутствующих дела, ну, в общем, я был занят. Истинным торнадо, ворвавшимся в хижину, стала Робин Бакли. Она влетела следом, её глаза, широкие и живые, моментально сняли сканером всё помещение: карту на стене, серьёзные лица, чайник на плите. На её лице расцвела улыбка, яркая и непосредственная. — Вау! Настоящий штаб! — воскликнула она, её голос звонко прозвучал в наступившей тишине. — Привет всем! О, шериф Хоппер, здравствуйте! Очень рада, что вы живы, действительно сложно представить город без вас. — Она почти что подпрыгнула от возбуждения, но её взгляд сразу же зацепился за фигуру у стойки. Оди. Она стояла, замерши с кружкой в руках, и наблюдала за новоприбывшими с тихим, изучающим любопытством. Казалось, она на мгновение растворилась в тени, но Робин её сразу заметила и не могла противостоять собственным эмоциям. — А это… О, боже, о боже, боже, это же она! — Робин забыла про всё на свете. Её глаза загорелись. Она стремительно пересекла комнату, протягивая руку, словно боялась, что видение исчезнет. Робин бесконечно быстро тараторила, казалось, что её мысли и слова не успевают друг за другом. — Привет! Я Робин! Робин Бакли. Я так много о тебе слышала буквально отовсюду, твои друзья многое рассказывали! Ты… ты же Одиннадцать! Настоящая! Ты невероятно крутая, просто потрясающая! Это невероятно! Ты выглядишь… — она запнулась, пытаясь найти подходящие слова, и в итоге выпалила, почти не думая: — Совершенно нормально! В лучшем смысле! Ну, знаешь, после всего, что было! Её поток слов был таким быстрым и громким, что даже Стив поморщился, хотя и был самым привыкшим к такой манере речи. Он тяжело вздохнул и положил руку ей на плечо, слегка притягивая к себе. — Робс, эй, притормози турбины, — сказал он, но в его голосе сквозь раздражение пробивалась привычная снисходительность. — Не сноси крышу окончательно. Поздоровалась и хватит. Тут, кажется, дело посерьёзнее, чем автограф-сессия. Робин замерла, послушно замолчав, но её глаза продолжали сиять неподдельным интересом. Она окинула взглядом комнату, и её мозг, всегда работавший на гиперскорости, мгновенно сложил картинку: напряжённые лица, подробная карта, атмосфера секретности. Веселье сменилось деловой сосредоточенностью. — Ладно, ладно, Стив, не душни, — отмахнулась она, но уже другим тоном. — Ты прав, обстановка явно не для светских бесед. — Она повернулась к Хопперу и Майку, скрестив руки на груди. — Так. Объясняйте, что, где, когда и, самое главное, почему нас сорвали с моего ВАЖНЕЙШЕГО собеседования на радио? Я была в одном шаге от того, чтобы рассказать им всю подноготную про синтезаторы нового поколения! Это было искусство! Теперь же я не уверена, что нас возьмут на эту работу. Оди в этот момент находилась в настоящем шоке. За доли секунд приятное спокойствие сменилось на безумный вихрь, состоящий целиком из слов и эмоций. Такое она видела крайне редко, и подобная эмоциональность нового человека крайне настораживала. Оди понимала, что она – друг, иначе бы её не приглашали сюда. Хоппер, наблюдавший за этой сценой с каменным лицом, наконец, хрипло кашлянул. — Собеседование подождёт, девушка. Садитесь все. — Его взгляд скользнул по Стиву и замершему в углу Дастину. — Раз уж собрались, будем работать. Объясню один раз. Робин, словно щенок, уловивший команду, тут же уселась на краешек табурета, её поза выражала готовность впитывать информацию. Стив, с неохотой, опустился на диван рядом с молчаливым Дастином, положив свою сумку на пол. В воздухе повисло ожидание. Уилл, стоя с Оди у кухонной стойки, перехватил её взгляд. В её глазах он прочитал недоумение от напора Робин, но и тень благодарности за то, что Стив её остановил. Он сам чувствовал странное облегчение. Хаотичная энергия новоприбывших, хоть и взбудоражила атмосферу, но также развеяла тяжёлое, гипнотическое напряжение, висевшее над картой. Теперь это снова была команда. Разношёрстная, шумная, но команда. Их тихий разговор был прерван, но мир вокруг снова пришёл в движение. И в этом движении была своя, шумная безопасность. Прошло ещё полчаса напряжённого ожидания и тихого обсуждения, когда снаружи послышался приглушённый рокот двигателя автомобиля Нэнси, а затем хруст веток под колёсами. Через минуту дверь хижины вновь открылась, впустив последнюю группу. Вошли Нэнси и Джонатан, а следом за ними, к удивлению Уилла, — его мама. Джойс была одета не в свою обычную рабочую форму из магазина, а в тёмные джинсы, крепкие ботинки и поношенную куртку Хоппера, которая висела на ней мешковато, но выглядела на удивление уместно. В руках она несла старый, но прочный рюкзак. — Мама? — не удержался Уилл, оторвавшись от кружки с остывшим чаем. — Ты же… ты же должна быть на работе до восьми. Джойс встретила его взгляд, и в её глазах светилась твёрдая, непоколебимая решимость, та самая, что вела её сквозь огонь и кромешную тьму. —И была, — коротко ответила она, ставя рюкзак на пол. — Но я договорилась, что уйду пораньше. Я не собираюсь оставаться в магазине, раскладывая консервы, пока вы все будете там, внизу. — Её взгляд обвёл всех присутствующих, задержавшись на Уилле, Майке, на Оди. — Я доверяю Хопперу, но не оставлю вас там одних. Я иду с вами и точка. Хоппер, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул. Казалось, он хотел возразить, сказать что-то о лишнем риске, но, взглянув в её упрямые, горящие глаза, лишь потер переносицу. — Ладно, — прохрипел он сдавленно. — Только слушаться. Без геройств. Всем понятно? — Не дожидаясь ответа, он грузно поднялся с кресла. — Хватит болтать. Пора выдвигаться. Всё снаряжение проверено? Фонари, рации, батарейки, маркеры, рулетки? После короткого гулкого подтверждения от всех собравшихся Хоппер кивнул и направился к выходу, жестом ведя всех за собой. Он обогнул хижину и повёл их к старому,покосившемуся сараю, который стоял в нескольких метрах от домика. Дверь была заперта на тяжёлый амбарный замок. Хоппер достал ключ, щёлкнул, и дверь со скрипом отворилась. Внутри пахло пылью, старой краской и сырой землёй. В центре сарая, там, где когда-то, видимо, хранились дрова, зияла чёрная дыра в полу, обрамлённая свежевырытой землёй и подпёртая деревянными балками. В самую её глубь вела крепкая, самодельная лестница. Оттуда тянуло холодным, затхлым воздухом подземелья. Майк замер на пороге, его глаза расширились. — Это… та самая точка, рядом с хижиной. Вы говорили, что она близко, но я не думал, что… прямо под сараем. Хоппер, уже спускаясь по первой ступени, бросил через плечо: — Ради такого «удобства» пришлось копать полдня. Зато теперь у нас есть тыловой вход. Не стойте столбом, спускайтесь по одному, осторожно. Он помогал им сходить, подавая руку Джойс, поддерживая под локоть Робин, которая не могла скрыть взволнованного азарта. Вскоре все оказались в земляном тоннеле. Стены были неровными, на них оставались признаки былой жизни, высохшие остатки тех корней. В свете фонарей на них блестели капли влаги, а воздух был холодным и неподвижным. Хоппер включил свой мощный фонарь, луч которого прорезал темноту, выхватывая развилку впереди. Он обернулся к собравшейся в тесном пространстве группе. — Слушайте внимательно, нужно будет разделиться. Группа первая: Джойс, Нэнси, Робин. — Он указал лучом вправо относительно их положения. — Ваш путь — правый, самый безопасный из тех, что ведут к лаборатории. Вам нужно пройти по нему до самого здания, точнее до его предположительного места, ориентируясь по внешней карте. Нужно будет осмотреться и сделать несколько меток в местах, где можно будет попробовать проделать дыру наверх. Тщательно всё промерять: длину, высоту, ширину, углы поворотов. Каждые десять метров — маркировка. Никаких самодеятельных «разведок» боковых ответвлений, если найдёте. Только основной путь. Понятно? Джойс кивнула, её лицо было сосредоточенным. Нэнси, проверяя рацию, ответила понятливым кивком головы. Робин энергично подняла большой палец вверх. — Группа вторая: Стив, Дастин, Одиннадцать. — Луч переместился на центральный ход, который вёл в сторону тыквенного поля. — Вы идёте туда, где уже были пару лет назад, не будете доходить до лаборатории. Задача — детально картировать все извилистые ответвления в той зоне. Особое внимание — любым изменениям в грунте, новым трещинам. Дастин, ты знаешь, на что смотреть. Дастин лишь кивнул, не поднимая головы. Стив вздохнул, но сжимал в руках фонарь с деловой хваткой. — Группа третья: Майк, Уилл, Джонатан, Лукас. — Хоппер показал на левый тоннель, уходящий в противоположную от лаборатории сторону. — Вы — единственные, кто идёт в противоположную сторону, к городу. Ваша задача — тщательно отмечать путь на карте, делать на ней же пометки о том, что находится рядом, на поверхности. Исследуйте этот путь до конца, до метки, которую я оставил. Ищите любые признаки близости к поверхности, те самые возможные расщелины. Дальше не вздумайте заходить, и будьте осторожны. Даже если дорога кажется безопасной, это ещё не значит, что всё именно так. Майк встретился взглядом с Уиллом, и в его глазах читалась готовность к миссии и ответственность за возложенные надежды. Он лишь кивнул. — А я, — хрипло заключил Хоппер, — проверю левую развилку от трёхрукавья у лаборатории. Ту, что с баррикадой и риском обвала. Её надо обозначить на карте как опасную зону, но для начала полностью обследовать. — Я иду с тобой. Фраза прозвучала негромко, но с такой кристальной чёткостью, что заглушила даже эхо шагов под сводами. Все замерли. Оди сделала шаг вперёд, отделяясь от группы Стива и Дастина. Её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь неповиновения, который Хоппер знал слишком хорошо. Хоппер медленно обернулся. Его лицо, освещённое снизу лучом фонаря, казалось высеченным из гранита. Оно исказилось в недоумении и подкрадывающейся злости. — Что? — хрипло выдавил он, как будто не расслышал, но всем было ясно — он расслышал прекрасно. — Я сказала, я иду с тобой, — медленно повторила Оди, не моргнув и глазом. — В левую развилку. Тишина в тоннеле стала густой, тяжёлой, как сырая глина. Дастин отвернулся, уставившись в стену, но имея теперь не только полностью отрешённый, но и теперь беспокойный вид. Стив замер с полуоткрытым ртом. Бывший шериф крайне пугал его, а тут маленькая девочка, хоть и со сверхспособностями, резко ему перечила. Оди тоже его пугала в такие моменты. Майк и Уилл обменялись тревожными взглядами, они также прекрасно понимали, что последует за этим протестом. — Нет, — голос Хоппера был низким и плоским, как удар лопаты о камень. — Ты идешь с Стивом и Дастином. Это не обсуждается. — Почему? — не отступала Оди. В её тоне не было каприза, только холодный, аналитический вызов. — Это самый опасный участок. Идти туда одному — нелогично. Глупо. Мы не глупые. Я могу быть подстраховкой, причём очень хорошей, я смогу тебя защитить при возможном обвале. — Потому что я так сказал! — рёв Хоппера внезапно вырвался наружу, оглушительный, наполненный такой первобытной яростью и страхом, что все невольно попятились. Он сделал шаг к ней, и казалось, его огромная фигура заполнила собой весь тоннель. — Ты поняла?! Там может быть всё что угодно! Обвал, который похоронит тебя заживо! Газ, от которого ты задохнёшься, даже не поняв! Проклятая память о том месте, откуда я тебя вытащил! Я не позволю! Ни за что! Он дышал тяжело, его грудь ходила ходуном. Казалось, он вот-вот схватит её и силой потащит в безопасную сторону или вовсе вытащит обратно в хижину. Но Оди не дрогнула. Она стояла, вжавшись в землю пятками, её тонкие плечи были расправлены, как у капитана корабля. Голос её был твёрд и уверен. — Я не боюсь завалов, — сказала она тихо, но так, что каждое слово было отчеканено из стали. — И не боюсь газа, да откуда ему там вообще взяться? И уж тем более памяти, теперь нет. Я боюсь того, что ты пойдёшь туда один и не вернёшься. Кто тогда будет кричать на меня за непослушание? Этот тихий, почти философский вопрос, заданный без тени сомнения, обезоружил Хоппера на секунду. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала настоящая буря: ярость, страх, бессилие и та самая душераздирающая любовь, которую он так отчаянно пытался спрятать под грубостью. — Одиннадцать... — его голос надломился, стал хриплым, почти умоляющим. — Пожалуйста. Не делай этого. Иди с другими в безопасное место. Ради меня. — Нет, — её ответ был простым и окончательным. — Ты мой отец, ты воспитывал меня по-настоящему, и именно ты защищал меня. Теперь моя очередь защищать тебя. или пытаться это сделать, пока ты упрямо жертвуешь собой. Я иду. Девушка видела, что не убедила его. Видела, как его челюсти сжались, как в глазах затвердело прежнее решение. Хоппер собирался приказать, а потом, возможно, просто взвалить её на плечи и действительно вынести её прочь из этих чертовых тоннелей. И тогда Оди совершила манёвр. Она отступила на шаг, разорвав порочный круг их противостояния, и повернулась к Лукасу. Он стоял, застыв, с глазами, полными тревоги за них обоих. — Лукас, — сказала Оди, и её голос снова стал деловым, спокойным. — Поменяйся со мной местами. Иди с Дастином и Стивом, картировать извилистые ходы, а я займу место в группе Хоппера. Думаю, парни смогут справиться втроём на простой дороге, а с извилистыми ходами потребуется больше помощи. Лукас остолбенел. Он посмотрел на Хоппера, чьё лицо стало пурпурным от ярости и неверия. Стало совсем страшно. — Оди, я... — начал он. — Это не просьба, — мягко, но не оставляя сомнений, перебила его Оди. — Это необходимость. Ты лучше меня справишься с картографией, а я... я нужна там. Хоппер, казалось, сейчас взорвётся. Его лицо совсем исказилось в гримасе ярости.Ему каждый подобный спор давался с огромным трудом, мужчина не мог терпеть, когда ему перечат. Обычно все прогибались под его суровым голосом, но только двум дамам удавалось спорить с ним на равных. Одной из них и была Оди. — Ты не имеешь права отдавать приказы! — проревел он. — Я сказал, ты идешь с Стивом! Это окончательное решение! — Нет, — снова сказала Оди, уже поворачиваясь к нему. Теперь в её глазах читалась не только решимость, но и какая-то бесконечная, взрослая усталость от этой борьбы. — Это не конец. Это выбор. Ты можешь либо потратить драгоценное время и силы, пытаясь заставить меня подчиниться. Либо принять, что я иду с тобой, и мы сделаем это вместе. Быстрее и безопаснее для обоих. Она подождала, выдерживая его испепеляющий взгляд. Казалось, воздух между ними трещал от напряжения. — Я не прошу разрешения, Хопп, — наконец прошептала девушка так тихо, что услышал, наверное, только он. — Я предупреждаю о возможных вариантах. Я — твой щит. Хочешь ты того или нет. И она взяла свой рюкзак и перешла за его спину, встав так, чтобы он физически не мог двинуться по тоннелю, не столкнувшись с ней. Хоппер смотрел на неё. Он смотрел на эту хрупкую, невероятно упрямую девочку, которая вдруг стала женщиной, готовой бросить вызов самому мраку ради него. Вся его ярость, всё его отцовское «нет» разбилось об эту тихую, несокрушимую стену её воли. Он проиграл, и в глубине души, в том месте, которое он никогда никому не показывал, он почувствовал не поражение, а странную, горькую гордость. Он тяжело, со свистом выдохнул, опустил плечи. — Чёрт... Чёрт побери! — выругался он, но уже без прежней силы. — Ладно, но клянусь Богом, Оди, если ты сделаешь хоть один шаг без моего одобрения... — Я буду как тень, — пообещала она, и в её глазах мелькнуло что-то, почти похожее на улыбку. Хоппер мрачно кивнул, больше не в силах спорить. Он посмотрел на Лукаса, который, получив молчаливое подтверждение от Майка, уже переходил к Стиву и Дастину. — Группы! На места! — скомандовал Хоппер, и его голос снова стал грубым, но без той всесокрушающей ярости. — Двигаемся! Он бросил последний, полный немого предупреждения взгляд на Оди, развернулся и грузно зашагал в тёмный тоннель. Оди, не колеблясь ни секунды, пошла следом, её маленький фонарик выхватывал из темноты его широкую спину. Остальные замерли на мгновение, потрясённые только что разыгравшейся драмой. Затем, по ещё одной команде, теперь уже Майка, группа из трёх человек — он, Уилл и Джонатан — развернулись и направились в свою, противоположную темноту. Их шаги отдавались эхом, удаляясь, пока, наконец, не растворились в тишине подземного лабиринта. — Пошли, — тихо сказал он и сделал первый шаг вперёд, в холодную, сковывающую темноту.

***

Их трое. Дорога, петляющая неизвестно куда. И тишина, которая теперь принадлежала только им. Холодный, затхлый воздух тоннеля, казалось, впитывал в себя не только свет их фонарей, но и звуки. После бурного спора и разделения групп тишина, опустившаяся на троицу Майка, Уилла и Джонатана, была почти осязаемой. Они шли по правому ответвлению — тому самому, что уводил в сторону, противоположную лаборатории и тыквенному полю. Джонатан шёл первым. Его фонарь, самый мощный, выхватывал из темноты неровные земляные стены, корни, свисавшие словно жилы, и грубые деревянные подпорки, поставленные, судя по всему, самим Хоппером. В одной руке он держал раскрытую топографическую карту поверхности, сверяя их условный путь с извилистыми линиями дорог и ручьёв Хокинса сверху. Каждые несколько метров он делал паузу, прикидывая расстояние, его лицо в свете фонаря было сосредоточенным и чуть отстранённым. Майк и Уилл шли за ним, соблюдая дистанцию. Работа началась автоматически: Уилл, с рулеткой в руках, отмерял ширину и высоту прохода, тихо диктуя цифры. Майк записывал их в полевой блокнот, параллельно отмечая на своей, более детальной схеме особенности — «левая стена, выход глины», «потолок понижается примерно на 20 см». Тишину тоннеля, густую и почти физически ощутимую, нарушил не очередной скрип грунта под ногами и не шелест рулетки. Её разрезал голос Майка. Это был не его обычный, уверенный тон лидера или саркастичная реплика. Он прозвучал приглушённо, сдавленно, будто слова с трудом пробивались сквозь ком в горле. — Я… я опять его испугался, когда распределялись на группы. Уилл замер, рулетка в его руках перестала сматываться с тихим шелестом. Он повернул голову, и луч его налобного фонаря, скользнув по мшистой стене, упал на профиль Майка. Тот смотрел в темноту впереди, но взгляд его был пустым, направленным внутрь себя. На его обычно оживлённом лице застыла тень — не просто тревоги, а чего-то более глубокого, старого. Уголки губ были поджаты в знакомую гримасу, которую Уилл видел в ту зиму, когда всё пошло наперекосяк. — Хоппера? — тихо уточнил Уилл, хотя ответ был очевиден. Он сам почувствовал, как по спине пробежали мурашки, когда тот рёв, низкий и животный, потряс стены тоннелей. — Да, — выдохнул Майк, и это слово вышло со свистом, будто он до сих пор не мог отдышаться. Он наконец опустил взгляд на блокнот в своих руках, но пальцы, сжимающие карандаш, были белыми от напряжения. — Когда он зарычал на неё… Это был не просто крик. Не как когда он орёт на нас за разбитое окно или за то, что мы снова влипли во что-то. Это было… из самой глубины, будто что-то первобытное. Как будто в нём что-то отключилось, и остался только чистейший инстинкт. Как у волка, который готов разорвать любого, кто подойдёт к его щенку. Майк замолчал, глотнув густой, пыльный воздух. Его собственные воспоминания нахлынули вихрем: не просто сегодняшняя сцена, а та, старая, незаживающая рана. Холодные, испепеляющие взгляды Хоппера в машине, когда тот впервые прямо угрожал. Грубые руки, отстраняющие его, немое, но абсолютное «нет», которое стояло между ними целый год до этого, и которое вновь преграждало общение с Оди. Ту невозможность что-либо сделать, что-либо сказать, то чувство полного бессилия и страха перед этой грубой, непреодолимой силой, которая просто забрала самую важную для него девушку. — Я… я забыл, каково это, — прошептал Майк, и в его голосе дрогнула та самая, детская уязвимость, которую он так тщательно хоронил под слоями сарказма и напускной уверенности. — Забыл этот холодный ужас, когда он смотрит на тебя не как на человека, а как на угрозу, как на что-то, что нужно устранить. И сегодня… сегодня это вернулось. На секунду мне показалось, что он не просто запретит ей идти, а вновь начнёт угрожать. Что он… что он снова всё отнимет, запретит ей общаться с нами, с друзьями из-за непослушания, что всё, что мы с трудом наладили за последние недели, снова рухнет. Снова полетит к чертям из-за его безграничной опеки. Слово «снова» повисло в воздухе между ними, тяжёлое, заряженное всей болью прошлого года. Уилл чувствовал его вес на собственной коже. Он видел, как сжались плечи Майка, как он бессознательно потирал ладонью грудь, прямо над сердцем — старый, нервный жест. Уилл отложил рулетку. Он сделал шаг ближе, так, чтобы их плечи почти соприкасались в узком проходе. — Она тоже боялась, — сказал он мягко, но очень чётко. Его голос был якорем в этом море тёмных воспоминаний. — Я видел её глаза. Это не был страх перед ним. Не страх, что он её наругает или накричит. Она боялась за него. Боялась, что он пойдёт в самую опасную дыру один. Боялась его упрямства, которое может стоить ему жизни, поэтому она и пошла. Не назло, не чтобы доказать что-то. Чтобы… прикрыть его спину. Майк слушал, и постепенно напряжение в его челюсти начало спадать. Каждое слово Байерса проходило сквозь душу, успокаивая нервы. Он кивнул, медленно, как бы переваривая слова. — Я знаю, — прошептал он. — В голове-то я это понимаю. Просто… — он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и старые страхи, — просто иногда, в такие моменты, я забываю. Забываю, что они — не просто шериф и его подопечная, не просто взрослый и ребёнок, которых свели вместе обстоятельства. Они — семья. Настоящая, со всей этой… дикой, неистовой преданностью, которая сильнее любых правил и приказов. Он для неё — отец, тот, кто вытащил её из ада и дал дом, а она для него… — голос Майка снова дрогнул, но теперь уже от другого чувства, — она для Хоппера — всё. Его второй шанс, его причина держаться, и когда что-то угрожает этому… он превращается в того самого зверя, который способен на самые разные, а порой и на страшные вещи. Не чтобы съесть окружающий мир, а чтобы защитить свой. Он сказал это, и в его словах не было уже прежней горечи или обиды. Было горькое, но чистое понимание. Признание силы той связи, которую он когда-то считал помехой. Сейчас Майк видел, как сильна и важна эта связь для обоих. Уилл смотрел на него, и в его сердце шевельнулась тёплая волна — не только за Один и Хоппера, но и за Майка, который наконец-то это увидел. — Семья — это самое сильное, что у нас есть, — тихо сказал Уилл, и его мысли на мгновение унеслись в детство. К Джойс, к её бессонным ночам у радио, к её глазам, полным неизбывной тревоги и любви. К тому, как сильно мама волновалась из-за него, скольким жертвовала ради поисков и сколько страха пережила. К Джонатану, который всегда был тихой скалой поддержки рядом. Брат всегда помогал, был очень важной частью жизни, особенно в трудные моменты. Он был второй родительской фигурой, ведь мама часто была занята и чисто физически не могла находиться рядом постоянно, хоть и очень пыталась. Часто её навязчивость в этом плане переходила все границы, в отличие от Джонатана. Тот был более деликатный в этом плане, и ему всегда было проще открыться, он был тем, к кому можно было прийти даже когда Джойс переставала быть центром мира. Семья была самым важным в жизни младшего Байерса, да и не только для него. Вся семья Байерсов дорожила друг другом. — Даже когда она выглядит как старый, ворчливый шериф и девочка, которая может сдвинуть грузовик силой мысли. Особенно в такие моменты, когда кажется, что люди настолько разные, что просто не могут быть семьёй, но это не так. Они держатся друг за друга, потому что знают, как легко всё может рухнуть. Этот страх… он не разъединяет, он сплавляет их вместе. Намертво. Майк встретил его взгляд, и в темноте тоннеля его глаза блеснули отражённым светом фонарей. В них читалось облегчение — не только от того, что его поняли, но и от того, что ему вновь открылись в чём-то сокровенном. — Да, — просто сказал он, и в этом коротком слове было принятие. Он больше не боялся того зверя в Хоппере. Он начал понимать его природу, и, как ни парадоксально, это понимание принесло не страх, а странное уважение и… чувство защищённости. Если у Оди есть такой человек, готовый превратиться в монстра ради неё, значит, с ней всё будет в порядке. Даже если этому «монстру» иногда придётся рычать и на неё саму. Он вздохнул, и этот вздох был уже более свободным. Поднял блокнот, снова сосредоточившись на цифрах. — Ладно. Давай дальше мерить. А то Хоппер нас потом заругает уже по-настоящему, если мы карту испортим. Уилл кивнул, поднимая рулетку. Но в тишине, снова опустившейся между ними совсем ненадолго, теперь витало не напряжение, а новое, общее понимание. Они измеряли не просто тоннель. Они, в каком-то смысле, прочерчивали границы того сложного, хрупкого и невероятно прочного мира, который все они — каждый со своими страхами, ранами и преданностью — пытались построить над этими тёмными лабиринтами. Они продолжили работу, и разговор сам собой перетёк в более спокойное русло: обсудили новый альбом The Clash, который Джонатан принёс на прошлой неделе, глупую ошибку Дастина в последней D&D-кампании в клубе. Временами Уилл ловил себя на том, что улыбается в темноте. Это была странная, сюрреалистичная нормальность: болтать о музыке, измеряя туннель к своей возможной гибели. Но в этой нормальности была своя, хрупкая безопасность. Впереди Джонатан, казалось, был целиком поглощён сложной топографией карты, склонившись над ней так, что был больше похож на старую корягу, чем на человека. Его палец медленно скользил по извилистым линиям лесных троп и контурным отметкам высот, мысленно проецируя их на сырые земляные стены вокруг, но по большей части это была лишь видимость концентрации. На самом деле, его внимание было расщеплено. Большая его часть, как радар, была настроена на два тихих источника звука позади — на Майка и Уилла. Его слух и чутьё, отточенные годами необходимости слышать то, чего не говорят вслух, выхватывали из гула их шагов и скрипа рулетки обрывки диалога, приглушённый вопрос Майка. Паузу, чуть более затянутую, чем обычно, и затем — лёгкий, почти неслышный звук, от которого что-то ёкнуло в груди Джонатана. Смешок Уилла. Не тот нервный, сдавленный смешок, который вырывался у него, когда он пытался вписаться в общую беседу, а совсем другой. Короткий, тёплый, идущий откуда-то из глубины, почти счастливый. Смешок в ответ на что-то сказанное именно Майком. И в груди Джонатана, под рёбрами, там, где годами жила привычная, ноющая тревога за младшего брата, поднялось знакомое, едкое чувство. Раздражение, острое и колючее, как заноза. Майк Уиллер. Мысль пронеслась с чёткостью ярлыка. Снова здесь, снова в центре его вселенной. Джонатан не оборачивался, но видел их в мысленном поле, как на фотоплёнке: Майк, с его вечной готовностью принять позу лидера, даже когда лидерство сводилось к замеру ширины туннеля. Его голос, всегда чуть громче, чем нужно, всегда несущий в себе уверенность, которая казалась Джонатану напускной, хрупкой ширмой, но которую Уилл, видимо, принимал за чистую монету. И Уилл… Джонатан видел изменения, происходившие с братом за последние недели, с пугающей ясностью. Видел, как тот, кто вернулся из «Роллер-мании» согнувшимся, будто стараясь стать меньше, незаметнее, теперь начинал расправлять плечи. Как его взгляд, обычно скользящий по земле или замирающий где-то в пустоте, теперь всё чаще искал глаза Майка, задерживался на нём. Как в его улыбке появилась та самая лёгкость, которую Джонатан не видел с тех самых пор, так давно, до всего этого кошмара. «Опять эта чёртова карусель, — пронеслось в его голове, и мысль была горькой, как полынь. Он с силой ткнул пальцем в очередную условную отметку на карте. — Заводится снова. Тот же самый механизм. Майк просто существует рядом, очаровывает, Уилл тянется к ним, как растение к свету. А потом… потом свет гаснет или поворачивается в другую сторону. И Уилл остаётся в темноте, с ещё одной трещиной внутри. Хватит ли у него кусочков, чтобы снова склеиться, если это повторится?» Он вспомнил прошлое лето. Молчание Уилла. Его рисунки, становившиеся всё мрачнее. Ту невысказанную боль, которая витала в их доме густым туманом. И причину этого тумана звали Майк Уиллер. Тот, кто был слишком занят своими драмами, чтобы заметить, как тонет его лучший друг. Тот, который практически не замечал изменений в парне, которого считал одним из самых близких людей, знал большую часть жизни и звал лучшим другом. Но тут же, как бы в противовес этой едкой волне, из глубины поднялось другое чувство. Медленное, тяжёлое, но невероятно тёплое. Облегчение. Чистое, почти физически ощутимое. Он не мог отрицать факты. Уилл изменился вновь, и на этот раз в лучшую сторону. За последние несколько недель он стал не просто спокойнее, а он стал живее. В его глазах появился огонёк — не лихорадочный блеск тревоги, а ровный, тёплый свет заинтересованности. Он снова стал болтать за ужином, пусть и немного. Снова взялся за краски и альбомы, которые пылились в углу подвала. И самое главное — он снова начал шутить. Тихие, ироничные ремарки, которые заставляли улыбнуться и чуть шокироваться даже их маму. Джонатан знал, знал с абсолютной, не требующей доказательностью точностью, что центром этого возрождения, осью, вокруг которой снова начал вращаться мир Уилла, был Майк. Их возродившаяся дружба, какая бы она ни была сейчас — более зрелая, осторожная, но от того не менее важная. Джонатан ловил себя на том, что, слыша за спиной этот тихий обмен репликами, этот самый редкий смешок брата, его собственное тело отзывалось. Вечно напряжённые мышцы между лопатками, тот самый узел тревоги и ответственности, что он носил в себе с одиннадцати лет, слегка, едва заметно, расслаблялся. Его плечи, обычно приподнятые к ушам, опускались на сантиметр, вернулись в нормальное положение. Это было бессознательно, но от того не менее показательно. Его брат был счастлив. Пусть это «счастлив» было хрупким, пусть он зависел от капризного внимания другого человека, пусть он вызывал у Джонатана приступы старого, защитного раздражения, но это был факт. Уилл улыбался, и ради этого, Джонатан понимал где-то в самой глубине своей уставшей души, можно было проглотить и собственную неприязнь, и все свои страхи. Потому что вид брата, выходящего из тени своего страха, был важнее. Бесконечно важнее. Сам же он постарается быть рядом в самые важные моменты, вне зависимости, плохие или хорошие. Он поддержит младшего в каждом шаге на пути дружбы с Майком, который был так важен. При любом возможном плохом исходе Джонатан не будет себя сдерживать, он поможет брату справиться с эмоциями и честно проведёт воспитательную беседу с Уиллером. Да хоть со всей их семьёй. Нужно будет поговорить с Нэнси. Он снова взглянул на карту, пытаясь загнать этот внутренний хаос обратно в рамки логики и расчётов. Но в его сознании уже поселилась эта двойственность: настороженный страж, готовый в любой момент встать между братом и потенциальной болью, и уставший, но бесконечно любящий человек, который видел настоящее исцеление и не мог не благодарить за него даже тот самый источник прошлых ран. Он вёл их вперёд по тоннелю, сверяясь с компасом, но его истинный путь пролегал где-то между этими двумя полюсами собственного сердца. — Джон, — голос Уилла заставил его вздрогнуть. Он обернулся. Уилл стоял рядом, протягивая свой блокнотик с набросками сечения тоннеля. — Посмотри, тут интересный изгиб. И грунт меняется. Похоже на старый оползень. Джонатан кивнул, принимая блокнот, и на секунду их взгляды встретились. В глазах Уилла он не увидел ни тени былой потерянности. Только сосредоточенный интерес исследователя. И что-то ещё — тихую, глубокую уверенность. Джонатан потрепал его по плечу, коротко и грубовато, как умел. —Хорошо подмечено. Отмечай. Они двигались дальше, пока не упёрлись в грубую красную метку, выведенную баллончиком на стене — граница, до которой дошёл Хоппер. Под ней была нацарапана стрелка. Майк остановился, упёршись подошвой ботинка в грубую границу красной краски на стене — последний рубеж, отмеченный Хоппером. Он направил луч своего фонаря дальше, в сгущающуюся темноту. Тоннель за меткой казался живым существом, замеревшим в ожидании: он заметно сужался, свод опускался ниже, но не прерывался, а словно втягивался в себя, образуя извилистый, дразнящий коридор, терявшийся во мраке. — Думаю, стоит пройти ещё немного, — сказал Майк, обернувшись к Джонатану. Его голос в тишине прозвучал не как приказ, а как предложение, вынесенное на обсуждение. Но в нём чувствовалась та самая, знакомая Джонатану, внутренняя пружина — упрямое желание докопаться до сути, увидеть, что там, за углом. — Хотя бы метров сто. Не для геройства, а чтобы оценить потенциал. Если этот ход ведёт куда-то в значимое место, лучше знать это сейчас. Джонатан почувствовал, как в животе зашевелились черви тревоги. Он медленно свернул карту, не столько чтобы посмотреть на неё, сколько чтобы выиграть секунду. Его пальцы сжали бумагу чуть сильнее необходимого. — Хоппер чётко велел не соваться дальше его меток, — произнёс он, и его голос прозвучал плоским, почти официальным тоном старшего, на которого возложили ответственность. — Он тут за старшего. Мы уже практически нарушили протокол, просто будучи здесь. Рисковать дальше — безрассудство. — Он — за старшего в опасных зонах, — парировал Майк. В его тоне не было вызова, только холодная, почти клиническая логика. Он указал фонарём на стены вокруг. — Посмотри. Нет трещин, нет подтёков, грунт сухой и плотный, нет Хоппера. Он сам сказал: этот участок — самый безопасный. Мы не лезем в неизвестность, мы уточняем уже существующие данные. Это не нарушение, это… улучшение картографии. В любом случае к этому месту придётся возвращаться. Джонатан нахмурился, его взгляд перешёл с Майка на Уилла, который молча слушал, стоя чуть в стороне. И в этот момент заговорил Уилл. Он не вступил в спор, а просто подошёл ближе, развернув свой блокнот с аккуратными схемами и столбцами цифр, и начал говорить. — По моим замерам и расчётам, — сказал он тихо, но очень чётко, — мы сейчас должны находиться практически прямо под восточной окраиной старого парка у средней школы. — Он провёл карандашом по своему чертежу, затем показал на карту в руках Джонатана. — Если вектор и угол наклона тоннеля остаются постоянными, а по последним двадцати метрам это так, то теоретически он может вывести нас прямо под центр парка или очень близко к нему. Уилл поднял глаза на брата, и в них не было ни мальчишеского задора, ни желания просто «посмотреть, что там». В его взгляде читалась сосредоточенная, почти учёная серьёзность. — Было бы стратегически полезно знать точку для потенциального… аварийного выхода, своеобразного люка. Если что-то случится с основным входом у хижины или на поле. Нам в любом случае придётся делать новые входы, и лучше знать, где именно лучше будет их делать. Это не приключение, Джон. Это планирование на случай провала. Джонатан слушал, и его первоначальное сопротивление начало давать трещины. Он смотрел на брата — не на того испуганного мальчика из «Роллер-мании», а на молодого человека, который с холодной головой анализировал данные, думал на шаг вперёд. Аргументы Уилла были взвешенными, лишёнными эмоциональной шелухи. Это был голос не младшего брата, нуждающегося в защите, а партнёра, предлагающего разумное решение. Джонатан перевёл взгляд на Майка. Тот не давил, не подначивал. Он просто стоял, ожидая, его поза выражала готовность принять любое решение, но в глазах читалось понимание важности этого выбора. Вес ответственности, давивший на плечи Джонатана, вдруг показался не таким невыносимым. Он делил его не в одиночку. Он вздохнул — долгий, тяжёлый вздох, в котором смешались усталость, остатки тревоги и зарождающееся доверие. — Ладно, — наконец сказал он, и это слово прозвучало как щелчок отпирающегося замка. — Но только эти сто метров. Ни шагу дальше, и первое, что мы делаем — не связываемся с Хоппером по рации. Я позже придумаю, как лучше донести информацию, чтобы избежать серьёзного выговора. Майк кивнул, и на его лице мелькнуло быстрое, деловое выражение удовлетворения. Уилл ответил коротким кивком и радостной улыбкой. Что-то в атмосфере изменилось. Прежде они были группой под началом Джонатана, по крайней мере условно. Теперь они стали командой. Чёткой, слаженной, почти беззвучной в своей эффективности. Майк шёл первым, его фонарь выхватывал из темноты каждый новый изгиб, каждую особенность рельефа. Он отмерял шаги, сверял их рулеткой, тихо диктуя цифры. — Поворот налево, градусов тридцать. Ширина — метр двадцать. Высота — два двадцать. Уилл, идущий следом, почти вплотную, тут же фиксировал данные в блокноте, его карандаш быстро выводил символы и линии. Время от времени он останавливался, чтобы измерить рулеткой что-то особенное — выступающий корень, изменение состава грунта. Джонатан, идя теперь не впереди, а следом за ними, наблюдал. Его роль сместилась: он вёл общее наблюдение, сверял их внутреннюю схему с картой поверхности, следил за временем и атмосферой. И по мере того как он наблюдал, последние остатки раздражения таяли, как иней под утренним солнцем. Он видел, как они работают. Не просто рядом, а вместе. Майк, делая очередное измерение, ловил взгляд Уилла и кивал — мол, «записал?». Уилл в ответ поднимал большой палец. Между ними пролетали короткие, тихие реплики, понятные только им двоим. — Помнишь тот поворот у ручья? — мог сказать Майк, имея в виду их старый маршрут в лесу. —Тот, где Дастин упал в крапиву? — уточнял Уилл, и в его голосе прорывался сдержанный смешок. —Именно. Вот этот угол похож. И они оба тихо смеялись, не прерывая работы. Это был не смех легкомыслия, а смех общности, напоминание о связи, которая была сильнее любых тоннелей. Джонатан смотрел на них, и в его груди, вместо привычной горечи, поднималось что-то иное. Горьковатое, да, но и тёплое. Благодарность. Не Майку лично, а ситуации. Обстоятельствам, которые позволили его брату не просто выжить после всего, но и снова найти точку опоры в сложной для всех ситуации, найти её в человеке, который, при всех своих недостатках, сейчас был здесь — сосредоточенный, ответственный, работающий в унисон с Уиллом, как две части одного механизма. Они были хорошей командой. И в этом мрачном подземелье, среди сырости и страха, Джонатан позволил себе на мгновение просто признать этот факт, смириться с ним и даже… найти в нём долю странного, неловкого утешения. Именно в такой момент из рации на поясе Джонатана раздался хриплый, искажённый голос Хоппера: — Всем группам, приём. Время прошло достаточно для совместной работы, может, кто не заметил, но прошло уже больше 3 часов. Начинаем отход к точке сбора. У вас двадцать минут, чтобы вернуться к развилке у входа. Повторяю: двадцать минут на отход. Не задерживаемся. Майк и Уилл переглянулись. Они как раз подошли к месту, где тоннель делал резкий поворот, и по всем их расчётам, это и был предположительный центр под парком. — Успеем, — уверенно сказал Майк. — Но нужно оставить здесь ясную метку, на будущее. Джонатан кивнул, оглядываясь. Уилл уже опустился на одно колено, доставая из рюкзака прочный складной нож. — Оставим метку под ногами, тут грунт мягкий, будет видна надпись, но нужно что-то ещё более заметное, — сказал он, уже начиная работу. — Попробую воткнуть нож с верёвкой в потолок, — предложил Джонатан, доставая свой, более массивный нож и кусок ярко-оранжевой паракордовой верёвки. — Так будет заметнее с дальнего расстояния. — Он выбрал место на своде, где, как ему показалось, корни создавали более плотную структуру. Подняв руку, он с силой вонзил остриё в землю между переплетением древних корней. Это было ошибкой. Раздался резкий, сухой треск, совсем негромкий, но ужасающий в своей окончательности. Треск, обозначающий раскол грунта, издал не корень, а пласт спрессованной, высохшей глины вокруг него. Потолок начал осыпаться. В первую секунду — мелкая пыль, а сразу следом — куски слежавшейся земли размером с кулак. Прямо над головой Джонатана огромный, иссохший, мёртвый корень, толщиной в руку, некогда бывший частью могучего дерева на поверхности, начал отрываться от свода всей своей массой. Через доли секунды он окончательно открепился от потолка и стремительно упал. — Уилл! — это был даже не крик, а животный вопль ужаса, вырвавшийся из груди Майка раньше, чем он сам это осознал. Время замедлилось для каждого в группе. Уилл, услышав хруст, только начал поднимать голову. Он увидел тень, падающую на него, и замер, мозг отказывался обрабатывать угрозу за секунды до неизбежного. Джонатан отпрыгнул в сторону, почувствовав, как острый конец корня чиркнул по его виску, заливая глаз кровью и пылью. Он понял, что целостный корень летит вниз, прямиком на младшего брата, но помочь Джонатан не в состоянии, ведь всё происходит за доли секунд, мышцы ещё не успели среагировать и преодолеть расстояние в пару метров для защиты. Майк же находился буквально в одном шаге от Уилла. В этот момент он не думал. Он действовал. Он был ближе. Одним стремительным движением руки он вовсе уничтожил разделявшее их расстояние в менее чем 30 сантиметров. Его рука впилась в запястье Уилла и затем, с силой, о которой сам не подозревал, он дёрнул — не на себя, а в сторону, прочь от эпицентра падения. Уилл, лёгкий, застигнутый врасплох, грузно рухнул с и так сидящего положения. По инерции Майк упал вслед за ним. Грохот. Туча пыли, вставшая столбом. Мелкие камешки ещё несколько секунд барабанили по их курткам и каскам. Тишина. Глухая, оглушающая. Всё произошло за секунды. Первым пришёл в себя Майк. Он приземлился практически на своего друга, но во время собственного падения смог частично удержаться, скорректировать движение. Сердце Майка колотилось где-то в горле, дико и бешено, выбивая один и тот же бешеный ритм. Его правая рука всё ещё мёртвенной хваткой сжимала запястье Уилла, пальцы впились в ткань рукава так, что, казалось, порвут её. Страх, холодный и тошнотворный, только сейчас накатил на него волной, заставив содрогнуться всё тело. Он едва не закричал от этого леденящего страха за собственного лучшего друга, который мог серьёзно пораниться, ведь эти чертовы корни и лозы были увесистыми, хоть и хрупкими. Уилл откашлялся от пыли. Его мир состоял из звона в ушах, запаха свежей земли и… тепла. Тепла тела над ним и огненного обруча на своём запястье. Он медленно поднял голову, его взгляд был мутным от шока. Он увидел лицо Майка совсем рядом — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых читался немой страх. Чувствовал свою собственную руку, зажатую в его. Это ощущение — паника Майка, переданная через это железное сжатие, и странная, непреложная безопасность этой хватки — смешалось в нём в один клубок непонимания и острого, щемящего смущения. Его кожа под перчаткой горела. — Уилл! Уилл, ты в порядке?! — Джонатан, с окровавленным лбом, уже был рядом, на коленях. Его руки дрожали, а глаза были наполнены самого настоящего, яркого и громкого ужаса, а голос резко стал надрывисто высоким от нервов, когда он пытался осмотреть брата. — Боже мой, ты не ранен? — Я… я в порядке, — насилу выдавил Уилл, его голос звучал сипло. Он попытался приподняться, и Майк, словно очнувшись, тут же ослабил хватку, помог ему сесть. — Скорее больше испугался резкости произошедшего. Джонатан, ты… у тебя кровь. — Ерунда, царапина, — отмахнулся Джонатан, но его глаза бегали по Уиллу, выискивая любые признаки травмы. Горячая боль разочарования над самим собой разнеслась по телу. Из-за собственной глупости и неосторожности он подверг брата опасности. Видя, что тот цел, его собственное напряжение начало медленно уменьшаться, смениваясь окончательно давящей, гнетущей волной вины. — Чёрт… Это я… Я такой идиот. Я не подумал, что это может так… — Ничего страшного, — быстро перебил его Уилл, кладя свою свободную, дрожащую руку на плечо брата. — Никто не пострадал здесь, кроме тебя самого. Просто это неожиданно. Лучше будет позаботиться о тебе. Но Джонатан уже не слушал. Он схватил Уилла в объятия, грубо, почти болезненно крепко, прижимая к себе. Этим жестом он выказал всё своё волнение, переживания и заботу. Он чувствовал, как мелкая дрожь пробегает по телу брата. — Прости, — прошептал он ему в ухо, голос сорвался окончательно. — Прости, малыш. Уилл, немного ошеломлённый, обнял его в ответ одной рукой, похлопывая по спине. «Всё хорошо, Джон, всё в порядке», — бормотал он успокаивающе. Для младшего Байерса в этот момент действительно не произошло чего-то слишком страшного, и он не понимал такой резкой реакции в свою сторону. Сейчас больше волновал сам Джонатан, который так резко и болезненно воспринял свою ошибку. Свободной рукой, в знак поддержки, Уилл обнимал брата в ответ. А его другая рука… она всё ещё лежала там, где её оставил Майк. И через мгновение Майк, не глядя, не выпуская его из поля зрения, снова накрыл её своей ладонью сверху. Уже не хваткой страха, а просто… держа. Как будто проверяя, что он здесь, что он цел. Это было инстинктивно, неосознанно. Джонатан, отпуская брата, заметил этот маленький жест. Его взгляд скользнул по их соединённым рукам, затем перешёл на лицо Уилла — смущённое, отводящее глаза, но и не пытающееся высвободиться. И на лицо Майка — всё ещё бледное, но уже более собранное, с тенью старой, знакомой Джонатану упрямой решимости в глазах, которая теперь была направлена на защиту. И что-то в Джонатане сдалось. Вина никуда не делась, но поверх неё поднялось другое понимание. Понимание важности момента для этих двоих. Он медленно поднялся, отряхивая колени. — Ладно, братишка, надеюсь, всё действительно в порядке. — сказал он хрипло. — Отмечаем это место как «нестабильный свод» крупными буквами и идём назад максимально быстро. Они собрались, потушили мелкие очаги паники. Тронулись в обратный путь, но пошли иначе. Джонатан снова шёл впереди, задавая темп, но теперь он лишь изредка бросал взгляды через плечо. Потому что за ним шли они. Майк и Уилл. Плечом к плечу в узком проходе. И в свете фонарей Джонатан видел, что их руки вновь соединены. Не крепко, не нарочито, а просто… пальцы Майка обхватили запястье Уилла, но совсем не шевелились, будто боялись разрушить это прикосновение малейшим движением. Уилл шёл, опустив голову, но не от стыда, а как будто весь его мир сузился до этой единственной точки контакта. Он действительно боялся пошевелиться, боялся даже дыхание слишком громко выпустить, чтобы не нарушить это хрупкое, немое таинство, возникшее из гула обвала и тишины после него. Смущение Уилла было огнём под кожей. Каждый нерв был натянут, как струна, от этого прикосновения. Он слышал, как Майк тяжело дышит рядом, чувствовал лёгкую дрожь в его пальцах — отзвук адреналина. И в этой дрожи, в этой немой хватке было больше слов, чем они могли бы произнести за всю дорогу назад. Он не понимал, что это значит. Он только знал, что не хочет, чтобы это прекращалось. Джонатан, пройдя ещё десяток метров, вздохнул про себя — вздох, в котором смешались усталость, принятие и капля грусти. Он незаметно ускорил шаг, отдаляясь от них ещё на несколько метров, увеличивая пространство в тёмном тоннеле. Пусть у них будет этот момент. Эта тихая, выстраданная близость после вспышки опасности. Его роль сейчас — не мешать и вести их домой. Всё остальное… всё остальное они разберут сами. Наблюдая за тем, как тени от их сцепленных рук танцуют на стене, Джонатан впервые за долгое время позволил себе надеяться, что, возможно, на этот раз всё сложится как надо.