Осколки целого

Следующие несколько дней текли медленно и густо, как тёплый, почти полностью растаявший мёд. Напряжение, сжавшееся в комок после вылазки в тоннели, не исчезло, но осело глубже, на самое дно сознания, превратившись в фоновый, низкочастотный гул. Страхи подростков стали по немногу остывать и отходить на второй план, сменяясь общим бытом вновь. Жизнь в доме Уиллеров обрела новый ритм, где обыденность – тепло и забота стали первостепенной важностью во взаимоотношениях. Каждый домочадовец был занят своей работой. Тэд много времени проводил в своём кабинете, разбирая офисный завал, который копился много месяцев и вновь обрушился вместе со спокойствием города. Карен, после собралась для поддержания семейного очага и приятного быта, а это в последнее время стало занимать слишком много сил из-за Тэда. Джойс постоянно пропадала на собственной работе, а сразу после мчалась на радиостанцию, где помогала с уборкой. Нэнси и Джонатан также были все в делах, мыслей об учебе и колледже уже не осталось, было совсем не до этого, но когда находилось свободное время они предпочитали проводить его по раздельности, отдыхая от общности друг друга и тяжести общения. У Уилла была тоже ответственная работа по составлению и переносу карты тонелей. Эта работа, разворачивавшаяся в подвале, стала для Уилла и Майка настоящим святилищем, местом силы и молчаливого перемирия с реальностью. Каждый день они сидели в подвале вдвоем и старательно чертили. Вернее Уилл чертил, а Майк пытался помогать, но чаще только мешал и замедлял работу, но его общество было приятным и даже подобные мелочи не доставляли дискомфорта, а только грели душу. Холодный, пахнущий сыростью и старыми красками воздух подвала был теперь не пугающим, а сосредоточивающим. В центре, на огромном ящике из-под инструментов, служившем им столом, лежал их ковчег — большой лист ватмана, постепенно обраставший паутиной линий. Уилл погружался в процесс, как в медитацию. Он стремился забыться в монотонном, почти механическом перечислении деталей: острый запах графита и ластика, прохладная гладь ватмана под ладонью, точный вес металлической линейки, лёгкий шелест кальки. Он выстраивал порядок из хаоса: здесь — синим карандашом — водопроводные коммуникации, скопированные с муниципальных планов, которые добыла Нэнси. Здесь — красным — контуры тоннелей, нанесённые со слов Стива, с пометками «холодная точка» или «звуковой резонанс». Зелёными пунктирами — предполагаемые пути перемещений, вычисленные Лукасом по замерам магнитных аномалий. Каждый символ, каждый миллиметр в выбранном масштабе был гвоздём, прибивавшим его сознание к твёрдой почве реальности. Пока он думал о лекалах и проекциях, ему не нужно было думать о влажном тепле чужой руки, сжимавшей его в кромешной тьме, или о леденящем шёпоте, который иногда накатывал во сне, подобно отливу, унося с собой куски спокойствия. Майк же в этой тихой вселенной был не учеником, а скорее благоговейным ассистентом. Он не был специалистом, его натура — порывистая, эмоциональная — плохо ладила с такой кропотливость, но его желание помочь, быть рядом, внести свой вклад, было искренним и трогательным до боли. Он внимательно слушал тихие, размеренные инструкции Уилла. — Майк, здесь, на пересечении координат от Нэнси и данных Лукаса, по идее, должен быть узел, — Уилл водил кончиком остро заточенного карандаша над ещё чистым участком бумаги, его голос был низким, лишённым всякой тревоги, чистым концентрацией. — Но посмотри на логику сетки. Здесь явный провал, значит данные не точны, нужно будет вернуться... Майк,склонившись так близко, что его тень сливалась с тенью Уилла, всматривался в сложную схему. Он не всегда сразу понимал, но чувствовал. —Может, просто завал? — предлагал он, и его дыхание, тёплое и неспешное, шевелило мелкие пряди волос Уилла на виске. —Не похоже, — Уилл качал головой, не отрывая взгляда от линий. — На чертеже Стива тут стоит отметка «холодная точка», но не «завал». Скорее… ответвление, которое либо ведет в никуда, либо тут забыли что-то отметить. И Майк кивал, впитывая. Он брал огромную деревянную линейку, полученную от Хоппера, тяжёлую и чуть липкую от старого лака, и аккуратно, с зажатым языком между зубов, отмерял сантиметры, сверяясь с ключом масштаба. Его пальцы, обычно ловкие в обращении с циркулем или даже велосипедной цепью, здесь двигались с осторожной, почти церемонной точностью. Он был «младшим картографом»: точил карандаши до идеальных игольчатых кончиков, когда они ломались под нажимом; подкладывал под ватман мягкий картон, чтобы линии были чёткими; аккуратно стирал ластиком крошечные погрешности, сдувая серые крошки, чтобы они не размазались. Они работали в тишине, прерываемой лишь музыкой их труда: скрипом графита, убаюкивающим шуршанием бумаги, мягким стуком линейки о дерево ящика. Изредка их руки тянулись к одному и тому же инструменту — к тому же синему карандашу или циркулю. Пальцы сталкивались в воздухе, и Майк тут же отдергивал свою руку с неловкой, извиняющейся ухмылкой, будто нарушил тишину в библиотеке. Уилл же чувствовал, как от этого мимолётного, случайного касания по его щеке разливается тихий, смутный жар, не имеющий ничего общего с лихорадкой Страницы наоборот. Это было просто человеческое тепло. Присутствие. Иногда, когда Уилл, углубившись в вычисления, замирал, уставившись в одну точку, Майк, не произнося ни слова, молча протягивал ему именно тот карандаш, который был нужен или ставил рядом стакан с остывшим лимонадом, обёрнутый салфеткой, чтобы не оставлять кругов на их священном листе. Это молчаливое взаимодействие, эта синхронность, рождённая не из слов, а из совместного погружения в одно дело, стали для Уилла самым прочным якорем. В этом подвале, в круге света от настольной лампы, не было ни Зла, ни страха, ни путаницы в чувствах. Была только карта. Была работа, которую они делали вместе. Линия за линией, узел за узлом, они не просто чертили план подземелий — они выстраивали тихую, понятную вселенную для двоих, где всё было ясно, предсказуемо и подчинялось простым, незыблемым правилам черчения. И в этой вселенной Уилл позволял себе просто быть. И наслаждаться моментом, когда друг, старательный и сосредоточенный, дышал рядом, отмеряя ему сантиметры спокойствия. В один из таких дней мягкую и интимную идилию во вемя работы по переносу частей карт после очередного иследования подвал разразился скрипом двери. Звук был негромкий, но он врезался в их тихую сосредоточенность, как камень в гладкую поверхность воды. Оба вздрогнули, и Уилл, оторвавшись от бумаги, увидел на последней ступеньке силуэт брата. Джонатан зашел в обитель, засунув руки в карманы поношенных джинс. Его взгляд сразу скользнул по столу, заваленному чертежами, карандашами, линейками, задержался на их склонившихся друг к другу спинах, и что-то в его глазах дрогнуло – сложная смесь понимания и лёгкой, едва уловимой отстранённости. — Привет, — произнёс он, и его голос в подвальной тишине прозвучал громким звуком, в тон скрипу. Майк откинулся на спинку табурета, машинально улыбнувшись и слегка склонив голову. Уилл от неожиданности звука и движения рядом, чуть качнулся на стуле в сторону. Немое смущение быстро настигло его в моменте, хоть оно и было абсолютно глупым. Джонатан не раз видел их за работой, но элемент неожиданности и сломленность личного момента сыграла свою роль. Уилл почувствовал, как по его щекам разливается знакомый предательский жар. Он знал, что краснеет, и от этого краснел ещё сильнее. Это было глупо — они же просто работали! Но присутствие брата, его молчаливый, всё видящий взгляд, вдруг сделало их уютный мирок уязвимым и каким-то... интимным. Он попытался сделать вид, что тщательно вытирает ластиком невидимую точку. — Привет, — ответил Майк. — Что-то нужно? — Нет, ничего, — Джонатан медленно спустился вниз, но не подошёл ближе. Он словно чувствовал невидимый барьер. — Просто заглянул. Карта... продвигается? Он сделал шаг вперёд, чтобы разглядеть ватман, и Уилл невольно прикрыл его рукой, будто защищая живое существо. Жест был мгновенным, инстинктивным. Джонатан заметил это. Его взгляд скользнул с карты на раскрасневшееся лицо брата, на его пальцы, вцепившиеся в край бумаги, потом перешёл на Майка, который смотрел на Уилла с мягкой, почти незаметной улыбкой. И в этот момент Джонатан понял. Не всё, конечно, но он понял главное: здесь, в этом пыльном полумраке, между линиями карандаша и отсветом настольной лампы, происходит что-то важное, что-то хрупкое и личное. Нечто, во что ему, старшему брату, защитнику, вломиться сейчас было бы... нечестно, как вломиться в чужую молитву. Он почувствовал себя незваным гостем. Лишним в этом моменте. — Выглядит сложно, — сказал он, отступая назад, к лестнице. Его голос стал глуше. — Не буду мешать. Мама просила подбросить её к Мюрею, так что меня пару часов не будет дома. Уилл, наконец, оторвал взгляд от стола. — Сейчас? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная забота, смешанная с облегчением, что напряжение спало. — Да, она на обеденном перерыве. Заберу её и поеду. — Джонатан уже поднимался по ступенькам. Он обернулся на полпути. — Не засиживайтесь тут до ночи. Ладно? — Ладно, — хором отозвались они. Джонатан исчез, и скрип двери наверху прозвучал как точка, поставленная в коротком, но значимом диалоге. Тишина в подвале сгустилась вновь, но теперь в ней витало лёгкое смущение. Майк первым его развеял. — Ну что, — сказал он, пододвигаясь ближе и снова беря в руки циркуль. — Где мы остановились? На этом «провале»? Уилл кивнул, стараясь загнать мысли о брате и его понимающем взгляде куда подальше. Он снова погрузился в линии, в масштаб, в логику сетки, но где-то на краю сознания теплилась благодарность. Благодарность за то, что Джонатан увидел и отступил. За то, что оставил их в старом подвале на едине.

***

Джонатан ехал по пустынным улицам Хоукинса, и в голове у него роились мысли. Не о карте, не о тоннелях, не о надвигающейся угрозе. Он думал о собственном брате. О той осторожной, бережной близости, что висела в воздухе подвала. Он всегда знал, что Уилл и Майк — особенные друг для друга, но раньше это была дружба, шумная, полная игр и смеха. Теперь... теперь это было что-то другое. Тише. Глубже. Что-то, от чего сердце сжималось не от тревоги, а от странной, горьковатой нежности и осознания, что Уилл, его маленький, ранимый брат, нашёл в этом хаосе свою тихую гавань. И эта гавань спокойствия и доверия была не с ним, Джонатаном, а с Майком. «И слава богу», — вдруг, неожиданно для самого себя, подумал он. Потому что он, Джонатан, сейчас был не в состоянии быть ничьей гаванью. Парень и сам был кораблём с потрёпанными парусами, пытающимся не утонуть в море собственных проблем: невысказанных чувств к Нэнси, гнетущей ответственности, страха за мать и брата. Он забрал Джойс с работы. Женщина выскочила к машине, пряча под плащом какую-то папку, её лицо было бледным и напряжённым. — Спасибо, солнышко, — сказала она, запыхавшись. — Договорились с Мюреем о встрече на квартире, сказал что-то срочное. — Что случилось? — спросил Джонатан, выезжая на трассу. — Не знаю, но когда Мюррей говорит «срочно» и это не может ждать до вечера, лучше не медлить. Квартира Мюррея, которую он временно снимал по дешевке после апокалипсиса, встретила их знакомым хаосом и запахом кофе, пережжённых микросхем и паранойи. Сам Мюррей, в растянутом свитере и с трёхдневной щетиной, открыл дверь, огляделся по сторонам и тут же втянул их внутрь. — Без Хоппера? — спросил он, хмурясь. — Он с Оди дома,— коротко ответила Джойс. — Что случилось? — Случилось то, что наша любимая военно-научная братия ускоряет темп, — Мюррей провёл их к столу, заваленному спутниковыми снимками и испещрёнными пометками картами. — Получил информацию из... надёжных источников. Их «эксперимент» по установлению контакта перенесён на следующий месяц. Джойс ахнула, прикрыв рот ладонью. Джонатан почувствовал, как у него похолодело внутри. Мало того, что военные яро рвались попасть в изнанку, так ещё и собирались туда ехать целым скопом. Изначально планировалось первое путешествие только осенью, но теперь его перенесли, а планы группы ещё не готовы для того чтобы им помешать. — Когда конкретно? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Точную дату не знаю, но ориентировочно — конец месяца, число может двадцатое или около того. У них какие-то новые указания от такой жуткой женщины, кажется она сейчас там всем руковадит — Мюррей снял очки и устало протёр глаза. — Это значит, что все наши планы сдвигаются и полностью меняются. Мы точно не сможем их остановить сейчас, а значит нужен план на следующее время. Вашим юным картографам там, в подвале, нужно работать быстрее, а остальным нужно проводить в подземельях больше времени. Нам нужна не идеальная карта, а рабочая, а главное понятная. С обозначением всех потенциальных точек проникновения и, что важнее, отхода. Всё еще нужно проложить путь на базу, причём срочно, эти следует заняться уже сейчас, чтобы до конца недели был готовый путь. Ещё нужно быть готовыми ко всему. Мюрей всё время монолога ходил по квартире и из разных её уголков доставал разные предметы. Самодельные датчики, рации, винтовки и еще некоторые вещи, Джойс смотрела на это снаряжение, как на орудие пытки. Мужчина ещё не произнес ничего, но женщина уже понимала ход мысли и он ей не нравился. — Я не могу позволить... — Мам, — тихо, но твёрдо сказал Джонатан. Он впервые за долгое время посмотрел на неё не как на хрупкую, нуждающуюся в защите женщину, а как на соратника. — Мы не можем позволить им открыть эту дверь. Кто бы там ни был, мы уже внутри этой войны. Просто некоторые из нас до сих пор надевали каски. Джойс закусила губу, потом кивнула, смахнув предательскую слезу. Она была сильной. Она всегда была сильной. Просто материнское сердце разрывалось на части. Она знала и понимала, что рано или поздно будут настигать рисковые и откровенно опасные моменты и ситуации, в которых будут учавствовать и её дети, но чем ближе это было, тем страшнее. Они провели у Мюррея ещё час, внимательно слушая его инструкции, запоминая частоты, коды, условные сигналы. Когда они уезжали, вечер уже сгущался над городом. В машине царило тяжёлое молчание. — Ты прав, — вдруг сказала Джойс, глядя в тёмное окно. — Мы внутри этого ужаса и его нужно устронять. Просто Уилл... он тоже внутри, но по-своему, по другому. Его связь с этими монстрами куда глубже и я так за него боюсь. Вдруг что-то случится? — Она повернулась к сыну. — Ты заметил, что они вновь сблизились с Майком? — Видел, — коротко кивнул Джонатан. — Это... это хорошо. Меня это так радует, после того, как они почти не говорили, как мы только заехали в дом Уиллеров. Ему нужна эта опора. Сейчас особенно. — Знаю, — сказал Джонатан и после недолгой паузы добавил — И мне не помешало бы найти свою. Джойс положила руку на его плечо, и это простое прикосновение сказало больше любых слов поддержки. Материнское сердце всенда чувствовало беспокойство и проблемы детей особенно чутко. Он вез её домой, в дом, где теперь жили две семьи, сплетённые в один клубок страха, надежды и любви. Где в подвале, под жёлтым светом лампы, два мальчика чертили карту, которая, возможно, должна была спасти их всех. И где он, Джонатан Байерс, наконец-то понял, что его роль — не просто наблюдать и защищать. Его роль — действовать. Даже если для этого придётся пролезть в самое пекло.

***

Если бы потребовалось составить досье на идеального нелегала, способного раствориться в системе и вынести из неё её же секреты, Мюррей Бауман был бы живым воплощением этого идеала. Его гений был не кричащим, а прикладным, разносторонним и отточенным до блеска годами паранойи и противостояния с государственной машиной. Он свободно говорил на четырёх языках, включая русский (остаток увлечения холодной войной) и сухой, технический язык чертежей и спецификаций. Его знания в точных науках — физике, химии, радиоэлектронике — были глубокими, пусть и беспорядочными, собранными из рассекреченных отчётов и украденных учебников. Карате, изученное не для дисциплины, а для выживания в тюрьме строгого режима, где он однажды провёл восемь месяцев за «несанкционированный доступ к правительственной связи», довело его реакцию и контроль над телом до автоматизма, но главным его талантом была сваха — не в романтическом, а в разведывательном смысле. Он был мастером соединения разрозненных фактов в единую картину, а людей — в нужные цепочки доверия. Он мог быть кем угодно: уставшим инженером, ворчливым прорабом, занудным архивариусом. Его поддельные документы были произведениями искусства: не просто качественные копии, а документы с историей, с лёгким износом, с правдоподобными пометками, выдерживавшие любую, кроме самой глубокой, проверку. Именно его вызвали на помощь, когда паника от обнаруженной правды стала леденящим комом в горле каждого знакомого. Мюррей мог совладать с полученной информацией и внедриться в самую глубь военной базы. Воздух был густ от дыма, тревоги и беспомощности. Джойс, сжав в руках фотографии со странной установкой над разломом, говорила быстро, срываясь: — Они не запечатывают! Они строят вокруг него… как будто ангар! Или шлюз! Нэнси, бледная, но собранная, выложила на стол увеличенные снимки, где были видны лебёдки, генераторы, люди в химзащите, а не в сапёрном снаряжении. Джонатан молча кивал, его камера лежала рядом как немой свидетель. — Им нужен доступ, — хрипло заключил Хоппер. — Контролируемый. Они хотят не избавиться от дыры, а… использовать её. — Для сбора информации такого уровня нужен источник внутри, — сказала Джойс, глядя прямо на Мюррея. — Человек. Который может там работать, слушать, смотреть. Который может достать чертежи. Мюррей, сидя на единственном свободном ящике посреди огромной радиостанции, поправлял очки, его мозг уже работал, просчитывая варианты, риски, необходимые ресурсы. — Вы описываете шпиона, Джойс. Не информатора-любителя, а профессионала. У них там будут проверки биографий, допуски, паранойя на уровне рефлекса. — У нас нет профессионалов! — взорвалась она. — У нас есть ты! Ты доставал невозможное раньше! Ты знаешь, как они мыслят! — Знание их мышления и умение в нём плавать — разные вещи! — парировал он, но уже без прежнего жара отказа. Его любопытство, этот вечный двигатель, уже щёлкало и гудело. Перед ним была самая сложная, самая безумная головоломка в его жизни. Государство строит портал в ад, а я должен украсть у них план этого портала. Это было… великолепно в своём сюрреализме. — Бауман, — голос Хоппера прозвучал как скрежет камня. — Если они откроют там что-то… или вытащат оттуда… прошлогодний пикник в СССР покажется нам весёлой прогулкой. Мюррей тяжко вздохнул. Он смотрел на эти лица — измученные, отчаявшиеся, но полные упрямой воли. Он ненавидел героизм, но обожал сложные задачи. Это была самая сложная на его памяти. Через неделю, с идеальным пакетом документов на имя Марвина Блэкета, бывшего прораба с закрытого объекта в Неваде (реального человека, чья карьера трагически и невыразительно прервалась два года назад), Мюррей прошёл проверку. Его легенда была выверена до мелочей: налоги, военный билет, даже запись о штрафе за превышение скорости в Альбукерке в 1982-м. Он получил жёлтую карточку подрядчика с ограниченным доступом. Его задача была скучна и конкретна: курировать заливку бетонных укреплений по периметру основного сооружения. Первые дни он был идеальным работягой: немного ворчливым, дотошным в мелочах, не лезущим в чужое. Чертежи, которые он получал, касались только его участка — фундаментов, опалубки, подвода коммуникаций. Он изучал их с профессиональным видом, одновременно запоминая всё: расположение вышек, график смен охраны, марки машин, лица. По вечерам, сидя в своей каморке в вагончике для подрядчиков, он записывал наблюдения чернилами в корешок технического справочника, который мог спокойно забирать домой. Он умел слушать. На перекурах, у кофемашины, в столовой. Его уши, настроенные на частоту паранойи, вылавливали обрывки: — …группа «Гамма» прибывает на следующей неделе для калибровки сенсоров… — …если уровень пси-фона в секторе 7-Г стабилизируется, перейдём к фазе активного зондирования… — Глава нервнячиет, собирается добится результатов за кратчайшие сроки..... — Невозможно нормально подготовится к прониктновению в эту дыру так просто..... — Коллинзу хоть бы чертежи не растерять, он с ними как с ребёнком ходит….. Так он узнал два ключевых факта. Первый: они не просто наблюдают. Они готовят рейд, проникновение. Второе: ключ ко всему — главный инженер проекта, майор Джек Коллинз. И все чертежи — у него. Мюррей начал операцию сближения. Он «случайно» столкнулся с майором Коллинзом у себя на участке, указав на потенциальную нестыковку в схеме подвода кабеля, которая могла привести к перегрузке. Он сделал это не выскочкой, а с усталым профессионалом, которому жаль будущих проблем. Коллинз, мужчина лет пятидесяти с умными, уставшими глазами за стёклами очков, оценил. Он был инженером в душе, замученным бюрократией и военными, которые «хотят невозможного вчера». Мюррей стал попадаться ему на глаза в «правильные» моменты: когда у того ломался калькулятор Мюррей «случайно» имел запасной, когда он ругался на некачественный бетон Мюррей согласно кивал, предлагая техническое решение. Он говорил с ним на одном языке — языке напряжений, нагрузок, КПД. Он не лебезил. Он был коллегой. Немного циничным, уставшим от дураков, но болеющим за дело. Через пару недель Коллинз начал кивать ему при встрече. Через месяц — предложил вместе выпить после смены в единственном уцелевшем баре «Последний приют», где тусклый свет и плохой виски скрывали тени под глазами у всех. — Иногда кажется, мы строим не исследовательский центр, а мавзолей для собственного любопытства, — проговорился как-то Коллинз за третьим бурбоном. — Главное, чтобы мавзолей не рухнул на голову строителям, — философски заметил Мюррей, и они оба хмыкнули. Однажды Коллинз позвал его к себе в кабинет — крошечную комнатку в административном вагончике — обсудить проблему с вентиляцией в одном из нижних ярусов. И вот он, момент истины. На стене — сводная схема объекта «Купол». Мюррей, делая вид, что изучает вентиляционные шахты, впивался глазами в детали. Его мозг фотографировал. И тут он увидел их: тонкие, пунктирные линии, уводящие от верхушек вышек до нижних технических этажей. Карты всех строеный со всеми прохрдами и слепыми зонами. — А это что? — невинно спросил Мюррей, ткнув пальцем. — Секретные ходы для тайных совещаний? Коллинз фыркнул. — Аварийные выходы на основном плане. По регламенту. Хотя, между нами, — он понизил голос, — если здесь рванёт так, как некоторые боятся, от этих выходов будет немного толку, но приказ есть приказ. Должны быть пути для эвакуации отмечены. Даже… — он махнул рукой в сторону стены, за которой, как все знали, была сама Расщелина, — оттуда. Он разоткровенничался, показывая другие детали: «Вот здесь у нас глушилка связи, на случай если «гости» начнут транслировать что-то… неприятное. А это — помещение для изоляции «контактёров» после выхода». Уходя, Мюррей «задел» стопку бумаг. Листы рассыпались. Извиняясь, он стал собирать. Самый нижний, с деталировкой узла энергоснабжения одного из внутренних модулей, и вместе с ним и те самые чертежи, он ловко прижал к своей папке. Коллинз, помогая собрать остальное, ничего не заметил. Но Мюррей знал — этого мало. Нужны общие планы. Нужен масштаб. В ту же ночь, когда смена охраны менялась, а на объекте воцарилась сонная тишина, он вернулся. С обычной, не бросающейся в глаза отмычкой (ещё один полезный навык) он справился с простым замком кабинета за сорок секунд. Он не зажигал свет, работал при помощи миниатюрного фонарика с красным светофильтром. Он знал, куда смотреть. Планшеты с чертежами стояли у стены. Он снял с них кальку с основными схемами — разрез сооружения, планировку первых трёх подземных уровней, схему инженерных сетей. Он не стал брать всё — это вызвало бы переполох. Он взял достаточно, чтобы понять структуру. Чтобы найти слабые места. Он положил в карман не только чертежи, но и пару отчётов о «пси-активности» в разных секторах, просто валявшихся на столе. Работа заняла меньше пяти минут. Он вышел, запер дверь и растворился в ночи, как призрак. На следующий день он был снова на своём месте, Марвин Блэкетт, ворчащий прораб. А в его укрытии на заброшенной ферме уже лежали ключи к крепости. Он передал первое, зашифрованное сообщение Джойс и остальным. Игра началась. И Мюррей Бауман, гений, мастер перевоплощений и человеческой свахи, был в своей стихии.

***

Тишина подвала давила на виски, но внутри Уилла всё гудело. Она давила не точечно — она обволакивала всё его тело, как тяжёлый, влажный войлок, впитывая каждый звук и превращая его в собственное, усиленное эхо. Скрип дома наверху, обычно незаметный фон, теперь вновь отдавался в его черепе глухими, угрожающими ударами. Завывание ветра в печной трубе звучало как приглушённый стон из самых стен. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, где тени от уличного фонаря за окном рисовали жутковатые, постоянно меняющиеся узоры. Не Векна, не его голос. Просто свет и тень, но этого было достаточно. Каждый вечер теперь начинался с этой тихой битвы: тело умоляло о забытьи, а разум, натянутый как струна, отказывался отпускать контроль, боясь, что стоит закрыть глаза — и тьма поглотит его снова. Но это внешнее безмолвие было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Там гудело. Низко, монотонно, как трансформаторная будка на окраине города. Это был не голос — это был шум самой тревоги, чистый, нефильтрованный страх, лишённый даже образа или имени. Казалось, если он прислушается достаточно внимательно, то различит в этом гуле миллионы микроскопических трещин, медленно раскалывающих его рассудок. Каждый вечер теперь был ритуалом. Ритуалом поражения. Он ложился с надеждой, что сегодня — сегодня усталость возьмёт своё. Что его веки сами собой сомкнутся, и он провалится в чёрный, беззвёздный, но безмятежный не-сон, но едва он гасил свет, как начиналась битва. Его тело, измученное за день, буквально ныло, умоляя о покое, но разум… Разум был на взводе. Он был тем сторожем, что отказывался покинуть пост, даже зная, что враг уже внутри крепости. Он вцеплялся в сознание мёртвой хваткой, отказывался «отпустить руль». Страх был не эмоцией, а физическим законом его нынешнего существования: закрой глаза — и тьма не просто наступит, она поглотит. Она потечёт в уши, в рот, в лёгкие, она найдёт те самые трещины в гуле и разорвёт его изнутри, выпустив на волю всё, что прячется за этим шумом. Он не знал, сколько прошло времени — час, два? Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Дыхание Джонатана с соседнего матраса было ровным, слишком громким в этой тишине. Этот звук, обычно успокаивающий, сейчас казался ему упрёком. Все спят. Все могут. А он — нет. Он чувствовал себя неисправной деталью. Той самой шестерёнкой в некогда отлаженном, хрупком, но работающем механизме их новой, сборной семьи, которая заела, треснула и теперь угрожала своим скрежетом остановить всё. Сжав зубы, он отбросил одеяло. Холодный воздух подвала обжёг кожу, но это было лучше, чем лежать в парализующем страхе. Надо двигаться. Налить воды. Пройтись. Сделать что-нибудь нормальное. Это была не стратегия, а инстинктивное бегство. Бегство в «нормальное». В то, что делают обычные люди ночью, когда не могут спать. Он потянулся к своей толстовке, накинул её на пижаму, и ткань, холодная и немного грубая, ещё раз напомнила ему, что он здесь, в реальном мире, а не в лабиринте собственных страхов. Он сделал шаг, потом другой. Его ноги понесли его к лестнице, к свету кухни, к возможности сделать что-то простое и понятное. Кухня, обычно полная дневной суеты, сейчас дышала спёртым, удушающим теплом. Единственным источником свежести был слабый поток из приоткрытой форточки, но и он словно уставал, едва пересекая порог. Всё пространство было залито медовым, густым светом одинокой лампочки под навесными шкафами. Этот свет не освещал, а законсервировал комнату. И в центре этого застывшего мира, за кухонным столом, сидела Нэнси. Её поза была неестественно прямой, спина не касалась спинки стула. Обе её руки — изящные, с тонкими запястьями и коротко подстриженными ногтями — с силой обхватывали большую керамическую кружку с потускневшим рисунком. Пальцы были сцеплены так плотно, что костяшки выступили белыми островками на бледной коже. Казалось, она не просто держала кружку, а выжимала из неё последние капли тепла, которого не было в её собственном теле. Кружка была пуста. Её взгляд был устремлён в стену, но не фокусировался ни на чём. Он был абсолютно пустым. Девушка выглядела не просто уставшей, а выглядела иссушенной, как будто все её внутренние ресурсы — решимость, ярость, даже страх — были потрачены до капли на что-то другое, оставив после себя только эту хрупкую, отстранённую оболочку. Звук его шагов заставил её медленно, почти механически повернуть голову. Её глаза нашли его и в них не вспыхнуло испуга, не мелькнуло раздражения от нарушенного одиночества. В них просто отразилось лёгкое, отдалённое удивление. — Уилл? — её голос был низким, немного хриплым от молчания или, возможно, от сдержанных слёз. — Что ты не спишь? Вопрос прозвучал не как выговор, а как констатация факта. Как будто в этом доме уже никого не удивляло ночное бдение. — Не… не могу, — пробормотал Уилл, почувствовав внезапный прилив стыда. Он стоял посреди кухни в пижаме и толстовке, чувствуя себя ребёнком, застигнутым врасплох. — Воды хотел. Нэнси кивнула, и её жест к свободному стулу был небрежным, но дружелюбным. — Садись. Уилл послушался, налил себе стакан воды из-под крана и сел на против девушки. Они сидели в молчании, и это молчание было не неловким, а тяжёлым. Оно было общим. Оно было тем, чем дышали все в этом доме — страхом, который выгорел, оставив после себя пепел усталости. Тиканье часов на стене отмеряло секунды этого перемирия. Она была первой, кто сломал эту гнетущую паузу. Голос её прозвучал низко, без эмоций, словно она комментировала погоду за окном, а не ворошила чьи-то ночные демоны. — Кошмары? — спросила она, всё ещё не глядя на него. Уилл инстинктивно кивнул, потом, осознав, что её взгляд всё ещё прикован к столу, сглотнул ком в горле, присел на стул, стоящий у противоположного конца стола и ответил. — Да, — выдавил он, и это прозвучало хрипло, чужим голосом. Нэнси наконец медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни жалости, ни любопытства — лишь плоское, уставшее понимание. То самое, что бывает у людей, слишком часто видевших одни и те же тени. — У меня тоже, — сказала она просто. Слишком просто. — Наверное, в наше время это… норма. Ненормальная норма. Она произнесла это с такой горечью, что Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не констатация, а приговор. Девушка не ждала ответа, просто продолжала смотреть на него, и её взгляд стал чуть острее, чуть более сосредоточенным. Он уже не был пустым. В нём читалась привычная для Нэнси аналитическая хватка, только теперь максимально ослабленная под гнетом усталости и направленная не на загадку, а на него самого. — Что тебе обычно снится? — спросила она вдруг, и её тон был деловым, почти клиническим. — Если не секрет, конечно. Ты же понимаешь, что не должен молчать, если тебя что-то беспокоит? Уилл был ошарашен вопросом. Он привык к беспокойству матери и брата, мог понять беспокойство Майка и друзей, но Нэнси... — Разное — прошептал он, опуская глаза. — В основном изнанка, будто тени прошлого стараются усугубить и так происходящий ужас на яву. Он не ожидал, что выговорит это вслух. Слова вырвались сами, под давлением её прямого, обезоруживающего взгляда. Нэнси кивнула, как врач, услышавший описание симптома. В её голове началса более глубокий мыслительный процесс, завязанный на собственных страхах. Сейчас хотелось поговорить хоть с кем-то, но возможности не представлялось, а вот идеальный кандидат, который разлкляет данную проблему. Этот разговор можно сделать исцеляющим для обоих. Нэнси не забывает, что она старшая и не должна рассыпаться на осколке при младших, но можно показать, что она тоде человек с проблемами, тем самым утешить подростка и немного выговарится самой. — Мне тоже снятся кошмары — это прозвучало быстро и та неожиданно, как признание, которое ты не ждешь — Часто связанные с семьей, с Джонатаном тоже. Сейчас такое видимо действительно в норме. Я это говорю для того, чтобы ты понял, что не один в этом. Я знаю, что тебе сложно чем-то делится, да и я явно не лучший для этого человек, но ты же знаешь, что рядом есть действительно близкие люди. Это странное, мрачное признание стёрло последние барьеры. Они были не старшей сестрой и младшим братом друга. Они были двумя солдатами в окопе среди страхов, сравнивающими собственные раны. — Мне при кошмарах помогает одно, — продолжила Нэнси, её голос приобрёл практичные, почти инструктивные нотки. — Когда понимаю, что это сон, то пытаюсь найти несоответствие. Часы без стрелок, зеркало, в котором нет отражения… Если найду — могу иногда себя разбудить. Или хотя бы изменить сон. Посоветовать не могу, но… делюсь опытом. Она смотрела на него теперь с той самой, немного отстранённой готовностью помочь, которая была в ней всегда. Нэнси надеялась, что собственные слова смогли помочь подростку, который был так дорог для важных ей людей. — Тебе нужна помощь? — повторила она вопрос, но теперь в нём было больше конкретики. — Я не психолог, но иногда просто поговорить действительно помогает. Поделись подробней о своих снах и проблемах, это не поможет решить их, но должно успокоить. — Нет, я могу справиться сам. Спасибо, ты уже помогла мне. Уилл уже хотел было поднятся со стула и уйти в подвал, но его действие было прервано очередным предложением. — Может чаю? С ромашкой всегда успокаивает и после будет легче уснуть. Нэнси не стала настаивать. Она лишь слегка приподняла бровь, приняв его отказ в небольшом сеансе как факт и поднялась с места, ещё не договорив фразу. Девушка размеряными движениями начала орудовать на кухне, заваривая тот самый чай, не дожидаясь ответа, тем самым давая понять, что ответ тут только один единственный. Уилл не был против небольшого чаепития, ведь точно знал, что вернувшись сейчас не сможет уснуть вновь. Ситуация казалась откровенно странной, но всё же происходящие внушало некое спокойствие. Они никогда не были близки и от того, и появилось ощущение спокойствия. Даже другой человек, не будучи близким, мог испытывать похожие страхи и поддерживать. Этот факт приносил в жизнь гармонию, хоть и очень пугающую. Нэнси быстро управилась с поставленной самой себе задачей и направилась к столу. Она села, обхватив свою кружку, и её взгляд стал мягче, почти материнским, хотя усталость в её глазах никуда не делась. — За тебя все беспокоятся. Искренне. Мама, Джонатан… — она сделала крошечную паузу, и в её глазах мелькнула тень собственной, неразрешённой боли, которую она быстро погасила. — Мы все. Даже эта сумасшедшая семья, которая не понятно на чем держится — уголок её губ дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Мы уже давно не чужие. Границы стёрлись. Особенно… — она задумалась, подбирая безопасные, нейтральные слова, — особенно с тех пор, как вы с Майком снова стали неразлучны. Это… заметно. И это хорошо, каждому было сложно смотреть на ваши разборки и недомолвки, сейчас же всё встало на свои места. Уилл почувствовал, как жар ударил ему в лицо. Он уставился в кружку, где плавал пакетик ромашки, словно в нём была заключена вся мудрость мира. Её слова, такие простые, тронули что-то глубоко внутри — смесь смущения, робкой гордости и страха, что это «хорошо» кто-то может счесть странным. — Да… — пробормотал он в кружку. — Мы… много работаем над картой. Это помогает. — Вижу, но начались ваши привычные взаимоотношения немного раньше, чуть позже вашего переезда к нам. — сказала Нэнси, и в её голосе прозвучала лёгкая, тёплая нота. Она отпила чаю, и её взгляд снова стал задумчивым, будто она видела не кухню, а кадры из недавнего прошлого. — Знаешь, я очень-очень рада, что вы нашли друг друга, вновь. Потому что то, что было до этого… было тяжело смотреть. Она замолчала, давая ему время, но Уилл только сжал кружку крепче, предчувствуя, что сейчас услышит что-то важное. — Когда вы уехали… — начала Нэнси, её голос стал тише, интимнее. — Он опустошился.Он просто… погас, перестал шутить, перестал спорить. Стал тихим, послушным, призрачным. Мама думала, это из-за разлуки, я была с ней согласна, но мы думали немного не о том. Я сначала думала, что это из-за отъезда Оди, ну как никак она его девушка. Майк долгое время молчал, но много звонил.... — Звонил? — переспросил Уилл глухо и с искреннем непониманием. — В Калифорнию, вам, — подтвердила Нэнси, глядя на него прямо. — Сначала каждый день. Потом, когда неделя прошла без ответа, через день. Я заставала его в прихожей, сидящим на полу у аппарата. Он набирал номер, прижимал трубку к уху и слушал тишину долгое время, а потом вешал трубку. Иногда просто сидел, уставившись в стену. Иногда говорил, обращаясь в никуда: «Опять занято». Голос у него был… плоский. Без надежды. Я пару раз сама звонила Джонатону, но тоже было занято, у меня получилось всего раз, а после я начала писать письма и Майку посоветовала тоже. Через время Майк смог дозвонится и трубку подняла Оди, брат оживился на время, но быстро поник, когда она сказала, что тебя нет дома и, что сейчас поговорить не выйдет. Вот тогда я поняла, что скучал он по вам обоим. Особенно по тебе. Уилл не дышал. Перед его глазами встал яркий, мучительный образ: Майк, его уверенный, находчивый Майк, съёжившийся на холодном полу, вцепившийся в трубку как в спасательный круг, который никак не может дотянуться. —Да, в этот момент я поняла, что ваша связь с детсва осталась нерушимой.— продолжала Нэнси — Потом я помогала писать ему письма. И это… это было ещё хуже. Он стал одержим. Писал черновик за черновиком. «Привет, Уилл, как дела в Калифорнии?» — слишком банально. «Привет, Уилл, я тут подумал о нашей последней партии…» — слишком искусственно. Он рвал листок, начинал снова. Сидел за кухонным столом до ночи, вгрызаясь в карандаш. Не смотря на это он быстро сам начал расписывать целые листы текстом и больше моей помощи не понадобилось. Надеюсь ты не устал всё это читать? Я бы возненавидела Джонатана, если бы он мне присылал целые поэмы по несколько раз на неделе. Уилл слушал, и мир вокруг него потерял всякую устойчивость. Всё, во что он верил, все его обиды и убеждения, что Майк забыл его, что легко отпустил, — рассыпались в прах. Вместо этого перед ним был образ человека, разрывающегося от невозможности достучаться, от страха сказать не то, от ужаса перед тишиной в ответ. Непонятно чувство забилось в грудной клетке, медленно перехрля к мозгу и распространялось по всему телу. — Но… — голос Уилла прервался. Он сглотнул. — Но я… я не получил ни одного письма. Ни одного звонка. Только… тишину. — Что? — с тихим недопонимание спросила девушка — Ни одного? Парень лишь кивнул в ответ. В глазах Нэнси заиграло несколько эмоций, одна сменяла другую и они не могли между собой остановится. — Чертов Майк Уиллер, а я то думала, ломала голову, что же пошла не так, а он.... — после недолгого негодования девушка продолдила более спокойным тоном — Майк, конечно, говорил, что боялся, но я не думала, что на столько. Боялся, что письма потеряются. Боялся, что они будут недостаточно хороши, недостаточно «правильны». Боялся, что ты не ответишь. Он… он считал, что уже всё испортил. Я много говорила об этом с ним, думала, что помогла побороть страхи, а он обманул меня. Ну я ему устрою с утра по раньше. Уилл сидел в полном шоке и ступоре, часть слов старшей сестры друга пролетали мимо ушей, но основную мысль он сумел выцепить. Факты не складывались в голове. Письма были, они приходили домой, но они все были адресованны Оди. Уилл читал первые письма вместе с ней и в них для него уделялось не более строки с простой просьбой передать пару слов. Даже тогда они были не более страницы, а с каждым разом становились всё короче и короче. Уилл ни разу не видел тех страниц текста, о которых говорила Нэнси. Голова гудела и не могла обработать информацию. Сознание начало возвращаться в реальность, когда девушка на против заканчивала свой монолог. — Не надо ему говорить об этом. Раз он их не отправил и скрывал это, значит не хотел, чтобы о них знали. Оставим эту его тайну, сейчас это не имеет значения. Я просто понял, что многие слова, сказанные в Калифорнии и наши ссоры были ещё более бессмысленные, чем думал раньше. — Уилл, не растраивайся только и не вздумай винить себя. Если подумал, что наговорил лишнего, то это не так, вина Майка тут есть и это факт. Я не буду лезть в ваши отношения, но настоятельно рекомендую поговорить об этом. Пусть он сам тебе объяснит своё поведение, видимо я знаю совсем немного, да и не красиво с моей стороны было разбалтывать тайны брата. Наступило заветное молчание. Каждый допивал чай, успокаивая собственные нервы и эмоции, которые внезапно стали столь раздражеными и печальными, хотя изначально разговор затевался для успокоения. Девушка допила чай и поставила кружку с тихим стуком. — Так что да, — заключила она, и в её голосе прозвучала тёплая, живая нота. — Я безмерно рада, что это прошло, что вы нашли свой язык вновь. Пусть даже это язык карандашей и карт. Он снова жив. И ты… ты, кажется, тоже начинаешь оттаивать. Уилл не мог говорить. Он мог только кивать, сжимая свою кружку так, что пальцы побелели. Вся вселенная его страданий перевернулась. Майк не забыл. Майк страдал. Майк пытался. Безуспешно, отчаянно, болезненно — но пытался и эта правда, горькая и исцеляющая одновременно, была важнее любых снов о спасении или кошмаров о гибели. Она была якорем в бушующем море его страхов. И этим якорем, как ни странно, оказалась не сила, а чья-то такая же, как у него, хрупкая и упрямая человеческая боль.