Осколки целого

Хижина в лесу, их убежище, их дом, для двух людей оторванных от внешнего мира в силу обстоятельств, обрела новую, странную особенность. В конце главной комнаты, подальше от окон, у стены, около входа в комнату, которая начала служить спальней вновь, для мужчины, хотя ранее в ней не хватало не просто части, а целой стены, но к середине лета Хоппер смог соорудить новую стену из досок и вернуть комнате её истенное предназначение, что означало, что пора прощаться со старым диваном и пора возвращаться на любимую кровать, стояла теперь старая цинковая ванна околоченая деревяными дощечками для большей презентабельности и отделенности пространства. К этому деревяному ящику, оберегающему просторную ванну прилогалась такая же деревянная крышка, которая добавляла полную отдаленность и придовала хоть какую-то шумоизоляцию. Хоппер добыл просторную ванну, бог знает где, ведь у самого в хижине имелся только потрепанный жизнью душ, вычистил до блеска и приспособил под нужды Оди. Каждый день, обычно в послеобеденные часы, когда свет был мягким, а лесная тишина наиболее полной, она начинала свою работу. Работу по поиску главной проблемы, которая трусливо спряталась в дебрях изнанки. Процесс был самым настоящим ритуалом. Оди переодивалась в наиболее легкие вещи, которые будет проще сушить, после пребывания в прохладной, соленной воде и была готова. Погружение в ванну производилось за пару простых движений и за считанные секунды жгучая от количества соли вода обволакивала усталые мышцы. Повязка из чёрного хлопкового пояса, плотная и не пропускающая ни лучика света, туго завязаная на глазах отделяла сознание от всего окружения. Внешний мир исчезал. Оди делала медленный вдох, считала до четырёх, задерживала дыхание, выдыхала. Снова. И снова. Сердцебиение замедлялось. Звуки — потрескивание печки, скрип дерева, далёкий крик птицы — отдалялись, становились фоновым шумом. Наступала внутренняя тишина. — Не напрягай себя слишком сильно — напоминал голос Хоппера из глубины комнаты, где он обычно сидел, делая вид, что читает газету. Любое его слово либо уже не достигала разум девушки, либо сбивало. Хоппер знал это, но не мог всё ещё обойтись без пары ободряющиз фраз, которые произносил скорее, чтобы успокоить себя, нежели Оди. Он знал, что для неё это самые привычные действия и она должна справиться. И тогда она начинала искать. Сознание Оди было тёмным простренством без стен, пола и потолка. Простая, глухая темнота, простилаюшаяся до бесконечности. Это место стало ещё одним домом, в который Оди возвращалась из раза в раз, даже не смотря на всё отвращение, которое она испытывала. Чувство долга перед друзьями было сильнее, только она способна на подобный поиск. Она должна. Девушка напрягала собственный разум, погружаясь в мысли о предмете собственного поиска. Она погружала сознание в бездонный колодец собственной мысли, напрягая извилины, как канат, пытаясь выудить из тьмы забытого ответ, образ, связь.Физически это ощущалось как глубокая, костная усталость, свинцовая тяжесть в основе скелета, делающая каждое движение волевым актом. На её фоне чётко выделялся знакомый спазм лёгкой паники, застрявший где-то между рёбрами, сосущий и назойливый. Раньше такого не было, но после последнего столкновении с Векной стало психологически сложнее делать работу, к которой привыкла с детства. Это в прошлом, отпусти свои страхи. Мантра всплыла сама собой, превратив эмоцию из внутреннего переживания в объект, который можно взять в руки и отложить в сторону. Они, эмоции, были не более чем помехами для ясного ума — рябью на стекле, через которое нужно было разглядеть цель. Появились первые ощущения окружения дома. Она ощутила тепло печки — не её температуру, а присутствие, сонную, инертную ауру тлеющих поленьев. Остро, почти болезненно ярко, ощутила сосредоточенное спокойствие Хоппера, его внимание, натянутое как струна, его готовность в любой миг вскочить. Это было похоже на ощущение крепкой, надёжной стены за спиной. Она скользнула дальше, к порогу. После легкого приступа необосновоной паники ей просто необходимо было походить по родной обстановке. После успокоения нервов дело можно продолжать. И наконец, она пыталась уйти дальше, за пределы дома. В пустоту, в самую её глубь. Туда, где должен был быть Он. Оди представляла Векну не как чудовище из кошмаров, чей образ впечатался в разум до конца жизни, а как тёмную, плотную материю, чёрную дыру, всасывающую в себя все мыслительные импульсы вокруг. Она посылала в темноту безличный зонд — не крик, не вызов, а тихий, нейтральный вопрос-сигнал, как луч сонара. … есть кто… Тишина. Глухая, абсолютная, словно звук тонул в вате. Это была напряжённая тишина, словно тишина запертой двери, за которой кто-то стоит, не дыша. Иногда ей чудились отголоски — шелест, похожий на смех, ощущение липкого, чуждого внимания, скользнувшего по краю её разума и тут же исчезнувшего. В одном из очередных подобных поисков, бродя по улицам изнанки в собственном сознании случилось что-то странное. Проверяя очередной сектор местности на наличие врага, Оди ощутила резкую головную боль. Будто тонкой иглой продавливали виски на сквозь. Девушка сразу схватилась за голову, скревив собственное тело от резкой боли. Хуже этого ощущения был только страх, ведь подобное происходило впервые. В последнее время стали появляться лёгкие недомогания и ощущения тяжелой головы, но такое..... Сознание не зависимо от желаний и действий Оди, само отбросилось обратно в тело. Резко открыв глаза, она столь же резко подорвалась в сидячие положение, сильно ударяясь и снося деревянную крышку от ванны. После многочисленных таких сессий она стала чувствовать себя хуже. Появился постоянный, неотступный озноб, будто внутри засел кусочек льда, который не мог растопить ни чай, ни тепло печки. Усталость стала иной — не мышечной, а ментальной, высасывающей все соки, делающей мысли ватными и тягучими. Потом пришли головные боли. Сначала лёгкие, фоновые, потом — настоящие мигрени, сдавливающие виски стальными обручами, когда каждый луч света, каждый звук становился пыткой. Раньше это происходило только в настоящей жизни, но чтобы во время погружения – впервые. И вот, после особенно долгой и упорной попытки пробиться через барьер молчания, случилось неизбежное. Оди почувствовала, как опора уходит из-под ног даже в сидячей позе. Тёмное зазеркалье сознания закружилось, поплыло. Звук собственного сердца превратился в глухой, отдающий в затылок грохот. Последним, что она успела ощутить, был резкий, холодный порыв воздуха и чувство падения в бездну. Очнулась она на протертом диване, закутанная в грубое шерстяное одеяло. Голова лежала на чём-то приятном и тёплом. Она открыла глаза и увидела потрёпанный подол рубашки Хоппера. Он сидел на полу, держа её за руки, одной рукой растирая запястья. — Всё, — прошипел он, и в его голосе была смесь злости и волнения,— Всё, хватит. Сегодня, завтра, послезавтра — никаких погружений. Оди попыталась возразить, но губы не слушались, выдавив лишь невнятный стон. — Никаких! — повторил он твёрже. — Ты не жертва, которую нужно сжечь на алтаре, чтобы получить ответ. Ты гаснешь на глазах. Мигрени, озноб, а теперь вот это. Это не тренировка, это самоистязание. — Но… Векна… — сумела выдавить она, и собственный голос показался ей слабым и чужим. — Векна подождёт! — Хоппер вздохнул, и его грузное тело слегка опустилось. — Слушай меня. Я… сталкивался с подобным. Не с телепатией, нет, но с людьми, которые пытались выжать из себя всё и сразу. Кончалось это плохо. Силу, нужно растить, как дерево. Постепенно. Ты рвёшь свою психику в клочья, а она, как и тело, требует восстановления. Оди отвернулась, смотря в потолок. Внутри всё сжималось от бессильной ярости и страха. Каждый потерянный день казался предательством по отношению к друзьям, к Макс, ко всем людям города. — Я не могу просто… ждать, — тихо сказала она. — Я и не предлагаю ждать, — Хоппер осторожно помог ей сесть, продолжая укутывать одеялом. — Предлагаю компромисс, и профилактику. Во-первых, только одна тренировка в день, и не всегда — в ванне. Чередуй. Поиски этого чудищя требуют много сил, особенно учитывая твои старания. Это не чистая телепатия, а ещё и знания, умения связанное с пространством, с твоим восприятием мира. Чтобы всем этим пользовоться нужен не только здравый разум, но и здоровье тела, как говорится, в здоровом теле, здоровый дух. Тренировать нужно не только голову. Нужно тренировать тело, которое эту голову носит. Выносливость, координацию, силу. Подвижность тела — даёт отдых голове. Бег, простые упражнения, на свежем воздухе, а не в этой душной хижине. Это единственный здравый способ, который я знаю для борьбы с усталостью и бессилием. Оди молча кивнула. В его словах была железная логика, против которой не попрёшь. И в тоне — не приказ, а предложение. Забота. — Ладно, — выдохнула она. — Что будем делать? — Сначала ты несколько дней просто спишь и ешь, пока усталось не пройдет проностью. Потом — начнём с малого. И вот, спустя пару дней, когда вечерние тени окончательно поглотили лес, они вышли из хижины. Оди была в поношенных тренировочных штанах и тёплой кофте, Хоппер — в своей вечной потёртой куртке. — Маршрут простроен — тихо сказал он. — Бежим по тропе к старой вырубке. Не быстро. Если задыхаешься — переходи на шаг, но не останавливайся. Цель — не скорость, а время, проведенное за нашим делом. Поняла? Оди кивнула. Воздух был холодным и острым, пахнул хвоей и гниющими листьями. Первые шаги дались тяжело — тело, измученное неделями психического напряжения, сопротивлялось, но постепенно ритм нашёлся. Топот ног по мягкой земле, учащённое дыхание, стук сердца в ушах — всё это было жутко, почти дико материально. После бесплотных странствий в сознании эта физическая нагрузка действовала, как отрезвление. Они бежали молча, лишь изредка Хоппер бросал короткие указания: — Ловчее ноги, тут корень. — Не горбись, расправь плечи. Тропа вывела их на опушку, а затем — на полузаброшенное тыквенное поле. Когда-то здесь, видимо, кто-то вёл хозяйство, но теперь поле было захвачено дикой порослью. Кривые, полузасохшие стебли и несколько одиноких, уже тронутых гнилью тыкв, похожих в сумраке на бледные черепа, торчали из высокой бурой травы. Луна, холодная и узкая, серебрила край поля. — Здесь, — сказал Хоппер, замедляя бег. — хорошее место для передышки. И в случае чего — можно сделать небольшую тренировку, но вообще — обычно тут просто переводим дух и бежим обратно. В лесу нас сложнее засечь, чем на открытом месте. Оди, тяжело дыша, опустила ладони на колени. Лёгкие горели, но это был хороший, чистый огонь. Голова, к её удивлению, была удивительно пустой и светлой. Ни намёка на мигрень. Только усталость и странное, почти забытое чувство — что она здесь, в своём теле, и оно ей подчиняется. — Это… неплохо, — призналась она, выпрямляясь. — Вот и отлично, — Хоппер стоял, внимательно оглядывая окрестности, но в его позе была тень удовлетворения. — Значит, так и будем. Днём — покой. Вечером — пробежка сюда и обратно. А ванну… ванну — два, может, но не чаще. Договорились? — Договорились, — Оди посмотрела на заброшенное поле, на тёмную стену леса. Это место стало теперь ещё одной вехой, точкой на карте их странной войны. Не алтарём для ментальных битв, а простым, земным полигоном для выживания. — Тогда пошли обратно, — Хоппер тронулся с места лёгкой, экономичной рысью. — Пока не замёрзли. Оди сделала последний глубокий вдох, вобрав в себя запах увядания и свободы, и побежала за ним, в сгущающуюся лесную темень, оставляя тыквенное поле хранить свою тихую, мёртвую тайну.

***

Хрупкое ощущение нормальности, принесённое ужином, держалось на трёх точках опоры: на стуке вилок о тарелки, на аромате тушёной говядины и на упрямом желании Джойс создать хоть на час островок мира, для любимого человека и девочки, которую с гордостью могла называть дочерью, но островок этот был мал, а море тревоги – безбрежно. Осознание, которое принесла новость от Мюррея, висело в воздухе гуще кухонного пара. Оди молча ковыряла еду вилкой, не в силах проглотить и половины. Её взгляд был прикован к узору на скатерти, но разум метался между холодной ванной в хижине, заброшенными улицами изнанки и стерильной больничной палатой. — Так, — Хоппер отложил ложку с решительным, чуть громким, стуком, разрывая затянувшуюся паузу. — Планы на ближайшее время. Пятая вылазка будет через три дня, около старого завода недалеко от базы. Там самый стабильный участок из найденных, и оттуда идёт новый ход. Оди подняла глаза, встретив его взгляд. Она кивнула, коротко и чётко, давая понять, что продолжит речь. — Он направлен на северо-восток. Мы с Хоппером проследили его примерно на двести метров. Если наши расчёты и карты Мюррея верны, он ведёт прямо под предполагаемый периметр новой базы. Джойс, до этого момента пытавшаяся сосредоточиться на том, чтобы все поели, не выдержала. Она положила ладонь на тыльную сторону руки Оди — жест внезапный, тёплый и немного нервный. — Снова вылазка? И почему пятая? Я помню только три, — в её голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая за ужином, материнская тревога. Хоппер вздохнул, предчувствуя бурю. — Ну, как тебе сказать… — начал он неуверенно, отводя взгляд. — Четвёртую мы… не совсем афишировали. — Что? — Джойс привстала, её стул скрипнул по полу. — Хоппер, ты в своём уме?! Я же просила не строить из себя героев-одиночек! Ты не только сам полез в опасность, так ещё и… — её взгляд переметнулся на Оди, и раздраженность смешался со страхом. — Джойс, — попытался вставить слово Хоппер, но её уже не остановить. — Ты взял её с собой?! Совсем одну! А если бы с вами что-то случилось? Вы двое... — голос её дрогнул, и она сжала губы, не в силах продолжать. — Эх… вот потому я и не хотел рассказывать, — устало протёр ладонью лицо Хоппер. — Успокойся. Объясню. Там был небольшой завал, перекрывающий ключевой проход. Риск минимальный. Я собирался сделать всё в одиночку и быстро. — Но ты бы мог предупредить! Хотя бы меня! — выдохнула Джойс, и в её глазах стояли уже не злость, а обида и страх. — Пожалуйста, не ссорьтесь, — тихо, но твёрдо сказала Одиннадцатая. Её голос действовал как стоп-кран. Все замолчали. — Это была моя идея. Я проследила за ним и помогла, в то время, когда Хопп собирался действовать в одиночку. Всё заняло двадцать минут. Риск был… управляемым. Говорить остальным — значит поднимать всех ночью из-за ерунды. Я не хотела, чтобы Уилл или Майк снова лезли туда из-за пустяка, у каждого и так будет повод вощвращаться в эти места вновь. Оди повернула руку под ладонью Джойс, чтобы та могла её сжать. Это был маленький, почти неосознанный жест — и утешения, и извинения, и благодарности за её страх. — Прости меня, милая, — прошептала Джойс, сжимая её холодные пальцы. — Я не ругаюсь. Я просто действительно волнуюсь за вас, вы оба часть моей семьи — она договорила, качнув головой в сторону мужчины и полнимая на него взгляд — Так что же на этот раз? Пятая вылазка. Мюрей мне рассказывал примерный план. Хоппер, видя, что шторм миновал, с облегчением продолжил, но теперь уже более собранно. — От завода, через новый ход, попробуем пробраться как можно ближе к центру базы. Нам нужен выход на поверхность, который придется сооружать в ручную. Думаю с этим тоже поможет Мюррей, а для внешнего наблюдения за общей обстановкой … Оди подхватила, закончив мысль, пока её рука всё ещё была в руке Джойс: — Церковь Святого Марка на холме. От колокольни должен быть прямой вид на стройплощадку. Идеальная точка. Хоппер согласно качнул головой, его взгляд стал тяжёлым, стратегическим. — Именно. Нужно зафиксировать и сверить с данными вобще всё: вышки, КПП, график патрулей, подъездные пути. Кто бы ни пошёл туда, ему понадобится железная выдержка и внимание к деталям. Особенно к деталям на карте. В комнате повисло молчание. Не нужно было произносить имён вслух. Мысленно все трое видели одну и ту же картину: Уилл, склонившийся над листом ватмана в подвале Уилеров, с тонким карандашом в руках. — Уилл сможет составить карту, — наконец сказала Джойс, и это прозвучало не как вопрос, а как признание неизбежного. Голос её дрогнул. — Но наблюдение… это риск. Их могут заметить. — Риск везде, Джойс, — Хоппер сказал это без упрёка, с усталой прямотой солдата. — Но наблюдение с вышки — это не проникновение на объект. Это сбор информации, без которого мы слепы, а вслепую в эту игру не играют. Особенно теперь, когда мы знаем, чем они действительно занимаются. — Они собираются пройти на ту сторону, — сказала Оди. Голос её был плоским, лишённым колебаний, как чтение сводки погоды, предвещающей ураган. — Через тот самый разлом. Не закрыть его, а пройти. Она посмотрела на Джойс, ища в её глазах не просто испуг, а понимание чудовищного уравнения, которое теперь предстояло решить. Именно этого понимания пугалась сама девушка и жаждала увидеть его и в чужих глазах. — Они хотят изучить его изнутри. Взять под контроль. Или… или выпустить что-то ещё. Мы не можем просто ждать, пока они решат, что включать первым — свет или сирену. Джойс закрыла глаза на секунду, сжав пальцы Оди. Когда она открыла их, в них была уже не просто материнская тревога, а та же стальная решимость, что вела её сквозь все прошлые кошмары. — Тогда нужно всё продумать до мелочей. Вход, выход, сигналы. Им нельзя там задерживаться. Разговор стал деловым, жёстким. Они обсуждали расписания, смены, пути отхода от церкви, как генералы планируют операцию на кухонном столе, заляпанном соусом. Планирование давало иллюзию контроля. Пока они могли что-то обсуждать, чертить в уме маршруты, они не были полностью беспомощны. Когда тарелки опустели, а планы были в общих чертах намечены, Хоппер отодвинул стул. — Помою-ка пока посуду— сказал он, обращаясь в пространство, но взгляд его был направлен на Джойс, — дам вам отдохнуть. Это был тонкий, почти неощутимый манёвр, чтобы оставить их наедине. Хоппер грузно поднялся и стал собирать тарелки, унося их к раковине с таким видом, будто это была важнейшая тактическая задача. Джойс и Оди остались сидеть за столом. Тишина между ними теперь была иной — не неловкой, а насыщенной невысказанной. Джойс не отпускала её руку. — Голова всё ещё болит? — тихо спросила Джойс, её глаза внимательно изучали лицо девушки, выискивая следы усталости, темноты под глазами. — Нет, — ответила Оди, и это была почти правда. После пробежки физическая усталость вытеснила ментальную. — Сегодня было… по-другому. Лучше. — Хоппер прав. Нельзя выжигать себя изнутри, — голос Джойс звучал мягко, но настойчиво. В нём был отзвук опыта человека, который слишком часто видел, как близкие крушат себя, пытаясь спасти других. — Мы тебя терять не можем. Никто из нас. Ты понимаешь? Ты, моя девочка, слишком дорога для каждого из нас. Оди кивнула, комок подступил к горлу. Это «мы» прозвучало для неё как дар, как якорь. Она была не одиноким оружием, как ей порой казалось в самые тёмные минуты. Она была частью чего-то. Ей вновь это напомнили. — Понимаю. Просто… когда я чувствую, то понимаю, что сейчас единственный способ найти его – это мой разум, то не хочется останавливаться— голос её сорвался. — Ты делаешь, — перебила её Джойс решительно. — Ты делаешь больше, чем кто-либо мог бы потребовать и мы найдём способ. Все вместе. — Она наконец отпустила её руку и встала, погладив Оди по волосам быстро и смущённо, как будто не была уверена, что имеет на это право. — А сейчас помоги мне донести эти тарелки или Хоппер всю мою воду расплескает, изображая из себя мойщика посуды. Оди позволила себе слабую улыбку и поднялась. Действие, простая физическая работа — мытьё тарелок, вытирание стола — снова стали якорем, возвращающим к реальности. Шум воды, блеск фарфора, тёплый свет лампы над раковиной. Стоя у раковины и передавая Хопперу вымытые тарелки, Оди посмотрела в тёмное окно. Где-то там была церковь на холме. Где-то там рыли тоннели. И где-то там, в тихой палате, билось сердце её подруги. Они намечали маршруты на карте, но главный путь — к спасению Макс и всего города, а может и мира — всё ещё был скрыт во тьме, но теперь, чувствуя за спиной твёрдое, молчаливое присутствие Хоппера, видя боковым зрением, как Джойс тщательно помогает, зная , что друзья всегда помогут и не будут лгать она знала, что идти по этому пути будет не в одиночку. Славный, практически семейный вечер плавно перетикал в ночь. Летний сумрак с тихой настойчивостью застилал небо. Джойс пришлось в быстром тэмпе прощаться и возвращаться в дом Уиллеров, для проведения ещё одного семейного вечера и сна.

***

Тишина в подвале Уиллеров была особого рода — густой, настоянной на пыли старых комиксов, воске от расплавленных свечей для настолок и сладковатом запахе забродившей газировки, оставшейся на дне банок. Поздняя ночь спрессовала её в нечто осязаемое. Единственным островком жизни в этом застывшем мире был конус света от настольной лампы, падавший на большой стол. Стол походил на поле странной, незавершённой битвы. Фигурки демонов и паладинов из D&D теснились с замусоленными тетрадями по физике, пустыми пачками от чипсов и банками различной газировки, а над этим хаосом царили листы ватмана. Несколько штук, аккуратно разложенных, испещрённых линиями, которые извивались, как корни чудовищного растения. Это были карты тоннелей. Уилл сидел ссутулившись, его тень, гигантская и нелепая, металась по стене за его спиной. В его руке — тончайший карандаш, тщательно отточенный. Рука немного дрожала от усталости, но линия, которую он проводил, была чёткой и уверенной. Чёрный грифель ложилась на бумагу, рождая новый изгиб, новый разрыв. Он сверялся с замызганным, подпорченным влагой блокнотом — полевыми заметками Оди. Её почерк, обычно аккуратный, здесь был нервным, рваным, буквы сползали, будто убегая от чего-то. «Примерно 50 шагов на северо-восток, затем сужение, запах усиливается… нащупала ответвление влево, но не исследовала…» На потертом диване с просевшими пружинами, который уже много ночей служил Джонатану Байерсу кроватью, осторожно, нехотя зашевелилось тёмное пятно. Это был сам Джонатан, закутанный не в одеяло — то единственное, приличное, отправила сегодня в стирку заботливая, но беспощадная к грязи Карен Уиллер, — а в свою старую кожаную куртку. Он ворочался во сне, бормоча что-то невнятное, пытаясь ускользнуть от назойливых щупалец реальности и остаться в царстве Морфея, но жёлтый, резкий клин света от настольной лампы, скользнул по дивану и лёгким, но неумолимым лезвием упёрся ему прямо в лицо, в закрытые веки. Джонатан застонал, но не открыл глаз. Вместо этого он с гримасой судорожно дёрнул головой, пытаясь зарыться лицом в складки прохладной кожи куртки, в её знакомый, успокаивающий запах. Не вышло — свет преследовал его, назойливый, как комар. Он медленно приподнялся на локте. Лицо его было бледным в этом жёлтом свете, а тени под глазами — фиолетовыми, веки слипались от сна. Взгляд, мутный и невидящий, брёл по подвалу, пока не наткнулся на силуэт брата, склонившегося над столом. — Уилл… — его голос вырвался хриплым шёпотом, пропахшим спёртым воздухом подвала, сигаретным дымом (хотя он и не курил здесь, запах въелся навсегда) и той особой, горьковатой усталостью, что копится в глотке после двух часов сна перед тяжёлым днём. — Который час? Ты… что, опять не спал? Уилл с небольшим опосением повернулся в сторону брата и с виноватым лицом ответил. — Прости, не хотел будить, уже действительно поздно... — Ты должен спать, — Джонатан протёр лицо ладонью, сминая остатки сна. — Нельзя так изнурять себя. Карты подождут до завтра. — Я почти закончил, — ответил Уилл автоматически. — Нужно только обозначить точку входа у водосточной трубы завода. Если не сделать сейчас, забуду нюанс, а мама сказала, что совсем скоро будет очередной рейд в тоннели и мне нужно закончить с этим... Джонатан сел, его кости негромко хрустнули. Он смотрел на брата — на его сведённые от напряжения плечи, на тень под глазами, похожую на свежий синяк. В его взгляде не было раздражения, только та самая, тихая и нерушимая забота, которая всегда связывала их сильнее любых слов. — Ты не железный, Уилл. Если мы все свалимся с ног, то Векна может просто ждать и смеяться. Отдых — это тоже часть борьбы. Самая важная, может быть. Уилл замер. Рука зависла над бумагой. Он знал, что брат прав. Знание это было тяжёлым и неприятным, как мокрая одежда. Он вздохнул — долгий, сдавленный звук — и аккуратно положил заточенный до острия карандаш на край стола. — Я понимаю, но.. — Никакого "но", ты уже не первую неделю сидишь с этими картами, да Майк немного помогает, но основная часть только на тебе. Нужно разделить работу или больше отдыхать, нельзя же так постоянно. Упоминание друга обескуражило и так уставшее сознание. Подросток и так понимал некую нелепость своего поведения, но считал долгом выполнить ту работу, на которую сам же и подписался. Не амотря на это, взгляд брата всегда был столь убедительным и ему было тяжело проивостоять. — Ладно, на сегодня можно закончить. Он потянулся к лампе и щёлкнул выключателем. Тёплый жёлтый свет погас, и тьма набросилась на подвал мгновенно, смывая очертания стола, дивана, фигурок. Уилл, не глядя, сполз со стула и плюхнулся на свой матрас на полу. Прохлада постилки встретила его спину. Он закрыл глаза, но сон, этот желанный побег, не приходил, как и ожидалось. Темнота подвала была безопасной, знакомой. Она пахла новым домом, но стоило ему закрыть глаза, как её место занимала другая темнота. Она приходила не образами, а ощущениями. Её нельзя было увидеть, её можно было только почувствовать на коже — липкой, живой плёнкой. Она шептала на языке запахов: сырость плесени, острый дух тления, и что-то ещё — сладковато-кислое, отдававшее медью и гнилыми ягодами. Каждый раз, когда Оди уходила в очередную вылазку в самые недра разума, Уилл ловил себя на том, что его собственное дыхание становилось поверхностным, робким, будто делил с ней этот спёртый, мёртвый воздух. Он представлял, как свет её фонарика выхватывает из мрака осыпающиеся своды, лужи непонятной жидкости, и его желудок сжимался в холодный комок. Оди. Мысль о ней была острой и болезненной. Она не слабела, нет. Она становилась… другой, как будто в ней гасли одни огни и зажигались другие — ледяные, нечеловеческие. В ней появилась стальная, пугающая решимость, которая заставляла всех вокруг умолкать и слушать, но Уилл помнил другой свет — тот, что загорался в её карих глазах, когда она спорила с ним о различных мелочах в биологии, в основном о возможности мутаций растений при определённых условиях, или когда она, смущённо хмыкая, признавалась, что тайком рисует фантастические города в учебниках по истории. Тот свет теперь был приглушён, будто его прикрыли толстым, матовым стеклом. Она отдавала все силы этим странным тренировкам, уходила в себя, в ту чудовищную ванну, и возвращалась оттуда с пустым, далёким взглядом, будто оставила часть своей души в той тёмной воде, куда погружалась. Это было страшнее любого апокалипсиса. Хуже всего, что казалось будто ей не хватает того якоря в виде романтических чувст и мозг совсем отказывался принимать тот факт, что ничего бы не изменилось, а может и стало бы только хуже. И тогда, из самой глубины, выползала мысль, которая жгла ярче всех. Майк. Его лучший друг. Майк, который… который звонил в Калифорнию. В самые чёрные дни, когда Уилл чувствовал себя призраком в солнечном мире, когда стены его комнаты в Леноре смыкались, а телефон на кухне казался инструментом пытки. Мама, смущённо перебирая край фартука, обмолвилась позже: «Он один раз дозвониося, но вы были в школе, а в тот же день Оди вернулась раньше и сама начала с ним говорить, я думала, что и ты позже подключился к разговору ». А Уилл не говорил, он не знал и о последующих звонках. Он ничего не знал. Парень был обижен, растерян, напуган до оцепенения. Он думал, что его забыли, что связь порвана навсегда. В этом смитение и появилась идея картины, когда он вспоминал светлые дни, проведенные в кругу партии, их совместные кампании и истории. Именно переработанная обида, чувство настольгии и сердечная привязанность к друзьям и одному конкретному другу в большей степени легли в основу рисунка. Рисунка который должен был стать отдушиной и последним шагом на пути к романтике, единственным якорем с помощью которого можно было тайно поведать о чувствах, не надеясь на серьёзный ответ. К сожалению в моменте всё стало хуже и негатив затмил голову. А Майк звонил. И вот теперь, здесь, в Хоукинсе, Майк ни разу — ни единого проклятого раза! — не упомянул об этом. Не бросил это ему в лицо в момент ссоры: «Я же звонил, я пытался достучаться!» Не использовал как козырь для оправдания или для того, чтобы вызвать чувство вины. Он просто… вернулся. Встал рядом и снова стал его надёжной стеной, его стратегом, его лучшим другом, его сердцем. Как будто тех месяцев разлуги и не было и от этого осознания в груди Уилла расползалось огромное, тёплое и невыносимо тяжёлое чувство. Виноватости, которая грызла изнутри. Благодарности, которая душила комом в горле и чего-то ещё, более сложного и пугающего, на что он боялся навешивать ярлыки, но что заставляло его сердце биться чаще, когда их плечи случайно соприкасались за столом. Мысли роились, жужжали, бились о стены черепа, как осы в стеклянной банке. Спать было невозможно. Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, и попытался выцепить из этого хаоса один-единственный, якорный образ. Тёмные, непослушные волосы, вечно падающие на лоб. Карие глаза, сужающиеся, когда он что-то обдумывает. Сосредоточенное выражение лица, когда он склонялся над игровым полем или картой, планируя следующий ход, а потом — смех. Тот самый. Который начинался как сдержанное фырканье, а потом разливался по всему лицу, делая его безаботнее и беззаботнее, сминая все морщины , и звучал таким чистым, заразительным хохотом, от которого даже в самые мрачные дни уголки губ Уилла сами тянулись вверх. Уилл задержал на этом образе разум. Вдохнул поглубже, втягивая в себя не воздух подвала, а память о том чувстве — полной, безоговорочной безопасности и понимания, которое было когда-то их миром. С этим образом под веками, с этим именем, не слетевшим с губ, а застрявшим где-то в глубине горла, Уилл наконец, медленно и неохотно, провалился в беспокойный, но всё же сон.

***

Студия радио «WSQK» была не просто помещением – она была физическим воплощением хаоса, застывшего в момент творческого взрыва. Казалось, будто гигантская рука встряхнула склад электронного хлама и вывалила его содержимое в эту комнату с голыми кирпичными стенами и линолеумным полом, пожелтевшим от времени. Ламповые усилители, похожие на маленькие ржавые печи, гудели на полу. Катушки разноцветных проводов – алые, изумрудные, лимонные – сплетались в причудливые, пёстрые гнёзда. В воздухе висела тройная аура: пыль веков, едкий запах олова и канифоли от паяльника и сладковатый, тревожный дух перегретой резиновой изоляции. В самом сердце этого апокалипсиса технических средств стоял Стив Харрингтон. Ранний подъём – а был только летний рассвет– сделал его очень недовольным. Его новая, серая рубашка поло с вышитым логотипом станции (стилизованные радиоволны) уже была испачкана чем-то тёмным у локтя и помята, будто в ней спали, но на лице его была не сонная апатия, а мучительная, почти комическая концентрация. Весь его вид кричал: «Я должен это понять!». В его мощной, привыкшей к бейсбольной бите руке был зажат красный провод с вилкой на конце. Его взгляд, полный решимости, метался между проводом и панелью перед ним, усеянной клеммами. Он выбрал одну, помеченную потёртой жёлтой наклейкой. Логика была проста и, как ему казалось, неоспорима: красный – к жёлтому? Ну, почти. С видом первопроходца, соединяющего два континента, он направил вилку к клемме. Голос, который их оборвал, был не просто резким. Он был острым, как лезвие бритвы, пронизанным таким чистым, незамутнённым раздражением, что Стив физически вздрогнул. — Нет-нет-нет, Харрингтон, не туды его тыкать, я тебя умоляю! Дастин сидел на корточках у противоположной стены, спиной к происходящему, склонившись над зияющим внутренностями блоком питания. Он не обернулся. Он знал. Он видел это преступление против разума каким-то внутренним, техническим зрением. — Это антенный выход, ты это понимаешь? Антенный! Ты хочешь, чтобы вместо шифрованных переговоров майоров о погоде на завтра мы ловили советы по выпечке от тёти Глэдис из Оттавы? Или, что ещё лучше, устроили акустическую обратную связь, которая выбьет стёкла в радиусе двух кварталов и оставит нас троих глухими, немыми и бесполезными? Стив замер, его рука с проводом застыла в воздухе, как у преступника, пойманного с поличным. Обида, горькая и детская, подступила к горлу. — Ой, да все эти штуки выглядят одинаково! — выпалил он, но голос его сдал, звучал защищающимся. — Я думал, тут принцип «красный к красному» работает. Это же логично! — В реальном мире, Стив, — раздался новый голос, сухой и уставший, — принцип «красный к красному» приводит к короткому замыканию, пожару и страховым случаям, которые даже Мюррей не сможет уладить. Робин не отрывалась от главного пульта. Перед ней расстилалась панель управления, достойная космического шаттла: десятки фейдеров, ряды тумблеров, мерцающие стрелочные индикаторы. Её пальцы, бледные и тонкие, скользили над ними, не касаясь, как дирижёр перед опасным оркестром. Но в её голосе не было привычного сарказма. Была усталость, да. Фоновая, как шум в ушах, но под ней – тонкая, звенящая струна возбуждения, натянутая до предела. Через сорок восемь часов. Всего через двое суток её голос прозвучит в эфире. «Утро Хоукинса с Робин». Семь утра. Не самое престижное время, но её время. Её шоу, а в скоре и полноценеый день радиовещания. Островок осмысленного, контролируемого мира в океане абсурда, в котором они барахтались уже так долго, что начало казалось сном. Это прикрытие, да, но это было и якорем. Последним клочком нормальности, за который она цеплялась так сильно, что пальцы немели. И вид Стива, грозящего угробить оборудование, которое было ключом и к прикрытию, и к её маленькому спасению, вызывал не смех, а приступ тихой, холодной ярости. — Ладно, давайте по-человечески, — с тяжёлым, преувеличенным вздохом, в котором была вся боль поколения технарей, вынужденных работать с гуманитариями, поднялся Дастин. За последние недели изменения в нём были тонкими, но для знающего глаза – разительными. Чудовищные фиолетовые тени под глазами, казавшиеся вначале впадинами, слегка посветлели, превратившись просто в глубокую, хроническую усталость, но в движениях вернулась прежняя, стрекозиная резвость. Он метался между приборами, его руки, всегда немного неуклюжие в обычной жизни, здесь двигались с точностью и грацией хирурга. Работа была его спасательным кругом, его кризисной терапией. Пока паяльник в его руке плавил олово, создавая аккуратные, блестящие капли на плате, пока его мозг, острый как бритва, прокладывал маршруты через джунгли схем и частот, он не думал об Эдди. Не позволил себе. Мысли о гитаре, о смехе, о последнем, отчаянном «Смотри!» — всё это было аккуратно упаковано, запаяно в самый дальний отсек сознания и погребено под слоями технических мануалов, графиков и сопротивлений, но загнанная боль, как пар в закупоренном котле, искала выход. И часто этим выходом становилось раздражение. Ядовитое, цепкое. — Мы пытаемся, — сказал он, подходя к главному сканеру – массивному ящику с рядом зелёных светодиодов, похожих на глаза спящего дракона, — настроить этот архаичный кусок железа на частоты, которые, по наводке нашего параноика-в-изгнании, используют военные для своих милых сердцу бесед. Но тут, — он с силой шлёпнул ладонью по корпусу, отчего «глазки» дружно моргнули в панике, — либо помехи такой силы, что их источником может быть сама Изнанка, либо они используют кодировку, которую не взломать без дешифратора размером с этот сарай. Слышите? Он повернул ручку громкости. Из колонок, стоящих на полу, хлынул поток белого шума – не просто шипение, а физиологически неприятный, скрежещущий гул, будто кто-то сыплет песок на барабанную перепонку. И сквозь этот гул – обрывки. Что-то, что могло быть голосом, искажённым до полной потери человечности, превращённым в металлический скрежет, в электронный стон. Звук не пустоты, а пустоты, насильно заполненной чем-то чуждым, что пытается казаться знакомым. От этого становилось не по себе. — Может, просто крикнуть в микрофон: «Эй, ребята в камуфляже! Как там погодка в эфире?» — предложил Стив. Он скрестил руки на груди, изобразив позу стратега, но его глаза выдавали беспомощность. Шутка была плоской, отчаянной попыткой вернуть хоть тень их старой, лёгкой динамики. — Или… заказать им пяток пицц «Пепперони суприм» прямо на КПП? Посмотрим, сколько выскочит получать, сразу карту расположения караулов составим. Дастин медленно, с преувеличенной, почти театральной медлительностью, повернулся к нему. Он смотрел на Стива не так, как смотрят на друга, сказавшего глупость. Он смотрел на него так, будто тот только что предложил слить в водопровод Хоукинса отходы с «Лаборатории», надеясь что система трубопроводов останется жива после такого. В его взгляде не было привычного снисходительного раздражения. Была холодная, почти беспримесная злоба. — Ты гений, — произнёс Дастин. Его голос был ровным, низким, лишённым всяких эмоций, кроме ледяного презрения. — Абсолютный. Неопровержимый. Я лично выдвигаю твою кандидатуру на специальную, учреждённую только для тебя, Нобелевскую премию по тотальной, беспросветной идиотии. Вручать будут, разумеется, посмертно, как Дарвина. Потому что любой, кто озвучивает подобную идею в здравом уме, представляет собой непосредственную и насущную угрозу для всего живого и должен быть немедленно изолирован. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Это было уже не подтрунивание. Это был удар ниже пояса. Стив отшатнулся, будто физически получил пощёчину. Его губы, собранные в обиженную гримасу, задрожали. В его глазах мелькнуло не просто огорчение, а растерянность и боль. Он не понимал, откуда такая жестокость. — Я просто… предлагаю варианты! — выпалил он, но в его голосе уже не было уверенности, только защита. — Нестандартный подход иногда нужен! — Предлагаю помолчать, Харрингтон, — не оборачиваясь, бросила Робин. Её пальцы наконец опустились на фейдер, сдвинув его на миллиметр. Но её голос дрогнул. Уголки её губ, обычно плотно сжатые в ниточку скепсиса, дёрнулись. В её глазах, на секунду оторвавшихся от шкал приборов, отразилась не смешинка, а что-то другое – тревога. Эта перепалка… она больше не была тем безопасным, ритуальным танцем, который так успокаивал в прошлом. Когда самой большой угрозой были школьные хулиганы и тройки по алгебре, они могли позволить себе такие шутки. Теперь же каждое колкое замечание Дастина било наотмашь, каждое глупое предложение Стива звучало, как издевательство над сложностью их реального положения. Между ними натянулась невидимая стена напряжения, и шутки разбивались о неё, оставляя после себя только острые, болезненные осколки. Робин ловила себя на мысли, что ждёт не смеха, а следующей вспышки гнева. И это было страшно. Если студия «WSQK» была хаосом звука, то палата 314 в хоукинсской больнице была его абсолютной противоположностью. Это была капсула, вырванная из потока времени и погружённая в формалин тишины. Воздух здесь был не просто стерильным – он был мёртвым. Он пах хлоркой, лекарственной горечью и чем-то ещё, неуловимым и сладковатым – запахом застоя, медленного угасания. Этот запах пропитывал всё, даже свет, льющийся скупой струйкой из плафона на потолке. Единственным звуком, нарушавшим эту гробовую тишину, был монотонный, безжизненный писк кардиомонитора. Не биение сердца, а его электронное эхо. Маленькая зелёная линия, бегущая по чёрному экрану, была единственным доказательством, что в теле под простынёй ещё теплится жизнь. И это было самым жутким – жизнь, сведённая к писку и зелёной черте. Лукас Синклер сидел на жёстком пластиковом стуле, таком неудобном, что через полчаса всё тело ныло и затекало. Он съёжился, втянул голову в плечи, пытаясь стать невидимкой для этого белого, безжалостного пространства. Магнит боли тянул его сюда каждый деньсрближе к обеду, как и сейчас. Сегодня в его рюкзаке лежала потрёпанная книга. «Хоббит, или Туда и обратно». Он выбрал её, потому что помнил, как Макс, скривившись, говорила: «Твой Голлум больше похож на кота, которому наступили на хвост». Её смех тогда был живым, хрипловатым, заразным. Теперь его собственный голос, ровный и нарочито спокойный, казался чужим. Он заполнял тишину, натыкался на голые стены и отскакивал обратно, приглушённый и одинокий. — «В норе в земле жил-был хоббит», — начал он, и слова казались плоскими, картонными фигурками, которые он расставляет на столе, лишь бы не видеть пустоты. Он ловил себя на том, что прислушивается не к собственному чтению, а к тишине за дверью, к отдалённым шагам. Тишина здесь была настолько плотной, что начинала звенеть в ушах. Иногда ему казалось, что он уже оглох, что этот мир просто лишён звуков, и голос его – лишь иллюзия, рождающаяся у него в голове. Даже звука приборов не было слышно. Макс лежала на высокой больничной кровати, на взбитой до состояния облака подушке, которую он принёс из дома, чтобы хоть как-то смягчить это казённое ложе. Её укрывало тяжёлое больничное одеяло, но под ним тело казалось таким маленьким, таким исчезающе хрупким. Её рыжие волосы, когда-то бывшие её короной, её вызовом миру, теперь лежали безжизненно, тусклыми прядями на белоснежной наволочке. Они потеряли свой медный блеск, свой огонь. Веснушки – те самые, что он когда-то пытался сосчитать в сотнях разных мест, всегда сбиваясь со счёта из-за её смеха или своего смущения, – теперь проступали на её бледной, почти восковой коже тёмными, одинокими точками, как созвездия на абсолютно пустом, чёрном небе. На её ушах плотно сидели наушники. Сам плеер лежал у неё на груди, чёрный пластиковый прямоугольник, похожий на высокотехнологичный амулет или деталь какого-то непонятного механизма. Из наушников доносился едва уловимый, шипящий звук – бесконечное, зацикленное повторение «Running Up That Hill». Лукас ставил кассету каждый раз, когда приходил и менял её, когда сторона заканчивалась, с щелчком, который в тишине звучал как выстрел. Он не знал, слышит ли она. Врачи пожимали плечами, но он знал, что эта песня была последней нитью, связывавшей её с реальностью перед падением. Последним мостом. Если где-то глубоко внутри ещё теплилось сознание, он должен был дать ему этот якорь. Возможно, иррационально, возможно, безнадёжно, но он верил, что ритм, голос Кейт Буш, эта отчаянная попытка «заключить сделку» – могли прорваться туда, куда не могли доктора. Лукас читал, но буквы расплывались, плясали перед глазами, сливаясь в чёрные, бессмысленные червячки. Время шло, а его тревога была не эмоцией. Она была физическим недугом. Тугой, болезненный узел под самой грудной костью, который сжимался с каждым вдохом, мешая дышать полной грудью. Он ловил себя на том, что замирает, задерживает дыхание, следя за зелёной линией на мониторе. Каждый ровный, предсказуемый пик, отмечавший очередное сокращение сердца, был маленькой, тихой победой. Ещё один удар. Ещё одна минута. Ещё один шанс. Но каждая малейшая задержка, любое, самое крошечное колебание ритма, провал линии на миллиметр – это был ледяной укол чистого, животного страха. Страха, который пронзал его насквозь, заставляя сердце бешено колотиться в ответ. Он сидел на краю пропасти, и эта зелёная линия была его единственной верёвкой. Он отложил книгу на тумбочку, рядом с пузырьками таблеток, стаканом с водой и вазой с увядшими цветами, которые он забыл сменить. Его рука потянулась к её руке, лежащей поверх одеяла. Движение было сначала робким, почти боязливым, как будто он боялся её потревожить. Потом – твёрдым, решительным. Он взял её руку в свою. Она была пугающе лёгкой, безвольной, холодной, как фарфоровая кукла. Он сжал её, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей силы, своей упрямой, неистребимой жизни, которая била в нём ключом и кричала: «Вернись!». — Слушай, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались её холодных пальцев. Его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. — Сегодня этот болван Эрик снова ухитрился завалить химию. Даже со шпаргалкой, которую он, представляешь, спёр у Сюзи, а она, оказывается, сама всё напутала в формулах. Миссис Клински чуть не поседела на месте. А Эрика… моя сестра, ты её помнишь, вечно ворчит… она собирается на свидание. С каким-то долговязым старшеклассником из баскетбольной команды, с которым я, кстати, раньше в одной команде играл. Мама, когда узнала, чуть не устроила конец света. Кричала, что запрёт её до совершеннолетия. Но Эрика… она просто посмотрела на неё и сказала, что это всего лишь показательная акция мести какому-то своему бывшему. Мама тогда расхохоталась и отпустила. Вот так. Он говорил о пустяках. Осколках нормальной жизни, которые за стенами этой палаты всё ещё имели значение. Он наполнял убийственную тишину муравьиной суетой школьных драм и семейных сцен. Это был его ритуал. Его молитва. Он рассказывал ей, как все скучают. Как Дастин ушёл с головой в какую-то безумную радиоавантюру со Стивом и Робин. Как Уилл снова превращался в призрака, блуждающего с огромными, совиными кругами под глазами, весь поглощённый своими картами и чертежами и только Майк мог его оттуда вытащить. — Мы все ждём тебя, Макс, — вырвалось у него наконец, когда звук шагов медсестры окончательно затих в конце коридора. Он прижал её холодную ладонь к своему лбу, к своей горячей, живой коже, пытаясь растопить этот лёд. — Просто… дай знак. Любой. Шевельни пальцем. Моргни. Сожми мою руку. Что угодно. Просто дай мне знать, что ты там. Что ты слышишь. Что ты ещё борешься. Ответом была только тишина. Глухая, всепоглощающая, тяжелее свинца. Нарушали её лишь механический писк машины и призрачный, отчаянный голос Кейт Буш, пытавшейся взбежать на холм, который для Макс превратился теперь в абсолютно гладкую, вертикальную стену изо льда и тьмы. Лукас сидел так, сжимая её руку, пока его собственные пальцы не онемели, а в горле не встал тяжёлый, невыплаканный ком. Он был солдатом на самой тихой линии фронта. Где каждое мгновение – это сражение со страхом, а каждое утро – это надежда на чудо, которое снова и снова откладывалось на завтра.

За эти тихим сражением велось тайное и столь же тихое наблюдение. Только оно отличалось от присутствия Лукаса. Это было не осезаемое проявление переживаний, а эмоцианальное. Оди, в очередной раз погрузившись в свою "камеру" для поисков, решила воспользоватся силами для утешения собственных эмоций. Вода в ванне уже остыла, забрав последнее тепло и оставив вместо него солёную, тягучую прохладу. Оди лежала неподвижно, повязка на глазах превратилась в мокрый комок, а собственное дыхание казалось чужим, слишком громким в тишине хижины. Сегодня не было цели. Не было попытки пробиться сквозь барьеры или нащупать тёмную сущность Векны. Сегодня было только желание — острое, ноющее желание ребёнка, жаждущего увидеть друга. Она просто хотела побыть рядом с Макс. Хотя бы в мыслях. Она просто хотела побыть рядом. Хотя бы так. Хотя бы в мыслях. Стоило ей отпустить контроль, расслабить сведённые от напряжения мышцы челюсти, как перед внутренним взором, без усилий, всплыло лицо Макс. Не фотографически чёткое, а смазанное, как воспоминание, вызванное запахом. Улыбка, от которой щурились глаза. Веснушки, рассыпанные по носу, которые Оди в шутку называла «картой сокровищ, ведущей в никуда». Это было тёплое, живое лицо друга и этот образ пронзил её насквозь ледяной иглой осознания: это призрак. Настоящая Макс лежит в больничной палате, и её тело медленно, неумолимо угасает. Мгновение спустя внутренняя картина сменилась. Теперь она видела не память, а реальность, проецируемую её тоской, как проектор на белой стене. Больничная палата. Стерильная белизна, режущая глаза даже в воображении. Яркий дневной свет за окном. Рыжие волосы на подушке, некогда такие яркие и непослушные, теперь лежали безжизненно, как пучок выгоревшей на солнце медной проволоки. Лицо Макс было восковым, неподвижным, веснушки казались тёмными точками на фоне болезненной бледности. Грудь под простынёй едва заметно поднималась и опускалась в такт механическому шипению аппарата ИВЛ. Рядом, в кресле, сидел Лукас. Его голова склонилась на сложенные на краю кровати руки, но даже во сне его брови были сведены, губы поджаты. Он дежурил. Он мог быть там. Он мог держать её за руку, шептать ей что-то, быть рядом в самом буквальном, физическом смысле. А она, Оди, была здесь. В лесу. В ванне с солёной водой. Она могла перемещать взором пылинки в воздухе хижины, но не могла поднести Макс стакан воды. Не могла поправить одеяло. Не могла сказать: «Я здесь». Вина. Она накатила не волной, а цунами — тихой, тёмной, неотвратимой массой, которая сдавила лёгкие, согнула позвоночник, заполнила рот вкусом железа и праха. Это была её вина. Все ниточки в её голове сплетались в один узел самообвинения. Она была в доме Крилов. Чувствовала ледяное дыхание Изнанки, слышала шепот Векны где-то на краю восприятия. И что она смогла зделать? Её «дар» оказался беспомощным, как у ребёнка с игрушечным мечом перед настоящим танком. Она выжила. А Макс… Если бы она, Оди, была сильнее. Если бы поняла всё раньше. Если бы не вовлекла её в эту безумную атаку с самого начала. «Мы полезли в логово зверя, потому что ты, Оди, хотела быть героем. Хотела всё исправить». И самое страшное: если бы год назад в «Старкорте» всё закончилось иначе. Если бы Билли выжил, а она, Оди, умерла. Макс не лежала бы сейчас в этой кровати. У неё не было бы шрамов на руках, не было бы пустоты за глазами в те редкие моменты, когда она молчала. Весь Хоукинс, возможно, был бы цел. Все были бы живы. Нормальны. Счастливы. — Прости, — хрипло выдохнула она в темноту своего разума, и в реальности слёзы горячими ручьями потекли из-под повязки, смешиваясь с солёной водой ванны. — Прости, что я здесь, а не там. Прости, что я жива. Прости, что не могу… не могу ничего. Тоска, чистая, неконтролируемая и всепоглощающая, стала единственным проводником. Она не толкала и не пробивала. Она просто тянула. И пространство сознания сдалось, не выдержав этого давления. Внезапно, без усилий, она снова оказалась там. Но теперь не как наблюдатель за диорамой. Теперь она стояла в самой комнате. Вернее, её сознание проецировалось в пространство с такой интенсивностью, что граница между воображением и реальностью истончилась до предела. Она видела не «картинку», а место. Чувствовала холод, исходящий от кафельного пола, даже не касаясь его. Видела мельчайшую трещинку в краске на стене возле розетки. Слышала — не ушами, а всем существом — едва уловимый, высокочастотный писк какого-то прибора, который раньше не замечала. И видела её. Так близко, что могла бы сосчитать ресницы. Мертвенную бледность губ. Синеватые прожилки на тонких веках. Это было невыносимо. Это было прекрасно и чудовищно, потому что это была она, Макс, и в то же время это была лишь пустая оболочка. Оди протянула руку. Желание коснуться, ощутить под пальцами хоть каплю тепла, было физической болью, но её пальцы прошли сквозь щёку Макс, не встретив ничего, кроме ледяного, пустого пространства. Не стекла. Не барьера. Ничего. Абсолютной, обескураживающей пустоты, в которой застряла душа её подруги. Она была призраком, пришедшим навестить другого призрака. Духом, бессильным перед магией, которая была сильнее смерти. Горечь захлестнула её с новой силой. Она зарыдала, стоя в призрачной больничной палате, и её рыдания были беззвучны для внешнего мира, но оглушительны внутри. Она плакала от вины, от бессилия, от ярости на себя и на весь несправедливый мир. Она плакала, пока образ не начал таять, распадаться на молекулы, уносимые течением её иссякающих сил. Не потому что она устала, а потому что боль стала слишком острой, слишком реальной, чтобы её выдерживать. С судорожным, хлюпающим всхлипом Оди рванула с головы повязку. Холодный уже практически вечерний воздух хижины ударил по мокрому лицу, заставив её вздрогнуть. Она, шатаясь, вылезла из ванны, её тело сотрясала мелкая дрожь — и от холода, и от пережитого шока. Хоппер был рядом мгновенно. Он не спал, он ждал, сидя на диване. Он подхватил её, едва её нога ступила на скользкий деревянный пол. Большое, грубое полотенце пахло дымом и лесом — запах безопасности — и он туго закутал её в него. — Всё, я тут, — его голос, низкий и хриплый, прозвучал как команда «отбой». — Дыши, малышка. Глубоко. Просто дыши. — Я… я видела её, — выдохнула Оди, вцепившись пальцами в его рубашку. Её зубы выбивали дробь. — Я была там. Совсем рядом. И… ничего. Даже воздуха вокруг неё не пошевелить. Это я, Хоп. Я во всём виновата. Мы все тут сидим, строим планы, а она… она там гниёт заживо, и это из-за меня! — Тихо, — он повёл её, почти понёс к стулу у печки, усадил и, присев на корточки, взял её ледяные руки в свои тёплые, шершавые ладони. — Слушай меня. Ты не виновата. Виноват тот, кто её туда запер. Да, он сильнее. Сейчас, но ты не представляешь, как ты выросла за эти месяцы. А сейчас? Ты только что совершила то, на что не способна ни одна машина ЦРУ. Ты сражалась с настоящим злом во плоти. Ты побывала там, не сходя с места. Мы боремся, Оди. И мы будем биться до конца. Пока не вернём её. Оди уткнулась лицом в полотенце, её плечи всё ещё тряслись, но его слова, твёрдые и не терпящие возражений, как скала, о которую разбиваются волны, начали доноситься до неё. Когда она подняла взгляд, в её мокрых, красных глазах, помимо стыда и горя, забрезжила искра чего-то иного — вызова. — Но как? Мы только чертим карты и слушаем статику! Мы просто… ждём, пока они что-то сделают, или пока Макс… Она не закончила, не решилась. — Мы больше не будем ждать, — сказал Хоппер, и его голос приобрёл новую, стальную нотку. Он поднялся, прошёлся до стола, взял потрёпанную папку. — Я рассказал не все детали плана. Мюрей предложил ещё одну авантюру. Он не просто стащил и расшифровал чертежи, он сложил из них пазл. И этот пазл показывает не просто базу. Он показывает часы. Оди замерла, следя за его движениями. — Какие часы? — Часы до вторжения, — Хоппер положил перед ней на стол несколько листов с чертежами, графиками и плотными столбцами текста. Его палец лег на схему, похожую на странный цветок из металлических конструкций. — Они строят не просто укреплённый периметр. Они строят стабильный шлюз. Контролируемый вход. По всей этой технической мути — параметры энергопотребления, расчёты на резонанс, графики испытаний — они не просто караулят дверь в Изнанку, которую открыл Векна. Они её ремонтируют и укрепляют. Делают из случайной трещины — откалиброванными воротами. И очень скоро, — он посмотрел на неё прямо, — они собираются эти ворота открыть самостоятельно. Послать на ту сторону людей, технику, да бог знает что ещё. Мысль повисла в ледяном воздухе хижины. Активное проникновение. Не монстр, пробивающийся в их мир, а люди, идущие в мир монстра. Зачем? Колонизация? Добыча ресурсов из кошмара? Создание плацдарма для какой-то невообразимой войны? Ужас, ранее сконцентрированный на одной больничной койке, расширился, приняв масштаб апокалипсиса. — Мы должны их остановить, — прошептала Оди, и в её голосе не было вопроса, только констатация. — Любой ценой. Если они откроют дверь по-крупному… — Остановить — это один путь, — кивнул Хоппер. — Прямая атака, диверсия к которой мы просто не готовы, у нас нет шансов зделать это сейчас. Мюррей, этот старый параноик, предлагает нечто… более изощрённое. Он называет это операцией «Тень в воротах». Оди насторожилась. — «Тень»? Что это значит? — Это значит, — Хоппер сел рядом, его голос стал тише, но оттого ещё весомее, — что если проход неминуем, то мы должны быть по ту сторону не как разрушители, а как… пассажиры. Невидимки. Его идея в том, что мы не будем взрывать их шлюз. Это слишком рискованно — энергетический выброс может разорвать реальность на мили вокруг или, что хуже, открыть дверь настежь навсегда, да и если получится обезаружить их укрепления, то мы не знаем, что будет дальше с этой дверью и удастсяли нам её закрыть. Вместо этого мы используем их операцию. Мы проникаем на базу, внедряемся в процесс, и в момент активации портала — проходим сквозь него вместе с их группой или сразу после. Наша цель в Изнанке — не их солдаты. Наша цель — Векна. Источник всей этой заразы. Мы ищем его на его территории. Пытаемся нанести удар в самое сердце. План повис в воздухе, настолько безумный, что на секунду даже перекрыл собой ужас. Войти туда. Добровольно. Искать древнее зло в его собственном царстве кошмаров. Это было самоубийством. Это было единственным шансом. — Это… немыслимо, — наконец выдохнула Оди. — Это единственный ход, когда все остальные — проигрышные, — возразил Хоппер. — Если мы атакуем снаружи — мы враги государства, террористы, и нас сотрут в порошок, не дав приблизиться. Если мы будем просто наблюдать — они откроют дверь, и тогда, возможно, бороться будет уже не с чем. Этот план… он использует их силу против их же цели. Их технологию — как наш транспорт. Их слепоту — как нашу маскировку. — И как мы это сделаем? — спросила Оди. Её ум, отбросив эмоции, уже начинал анализировать, цепляться за детали. Слезы окончательно высохли. Теперь в её глазах горел холодный, аналитический огонь, который Хоппер начал в ней ценить даже больше, чем её дар. — Для этого нужны не просто карты патрулей, — сказал Хоппер, указывая на бумаги. — Расписание его тестовых запусков, которые Мюррей уже вычислил по графикам энергопотребления. Нужен доступ к внутренней сети базы, к их чертежам. Наблюдение с церкви — это лишь первый шаг, чтобы понять распорядок и наметить точку проникновения на территорию. Дальше — Мюррей уже копошится со своими «знакомыми», чтобы узнать недостоющую информацию. Он расскажет всё завтра на радиостанции. Нам нужно будет разделиться: одна группа обеспечивает наружное прикрытие и связь. Другая — идёт внутрь. А когда наступит «час Х»… мы используем их же волну, чтобы прорваться на ту сторону. Оди молча смотрела на чертежи. Вина никуда не делась. Она была огромным, чёрным камнем у неё на сердце. Но теперь на этот камень стало можно опереться. Превратить его в твёрдую почву под ногами. Она не могла исцелить Макс сегодня, но она могла пойти туда, откуда пришла болезнь, и попытаться убить её в зародыше. Это было долгом. Искуплением. И шансом. — Тренировки продолжаются, — твёрдо сказала она, поднимаясь. Дрожь в ногах утихла, её поза выпрямилась. — Но теперь я знаю, для чего. Не просто чтобы «стать сильнее». Чтобы выжить там. Чтобы чувствовать, видеть, ориентироваться в месте, где нет карт. Чтобы найти его. Хоппер кивнул, и в его усталых глазах мелькнуло тяжёлое, но настоящее уважение. — Именно. Ты — наш компас в том мире. Наши глаза. Наше оружие. Мы готовимся не к одной вылазке. Мы готовимся к путешествию в ад и к возвращению из него. Скорее всего не один раз. Оди сбросила полотенце. Перед её внутренним взором по-прежнему стояла палата, но теперь она была не конечной точкой отчаяния, а отправной точкой миссии. Она не могла быть с Макс сейчас, но она могла сделать так, чтобы у подруги появилось будущее, в которое можно было вернуться. Хоппер потушил керосиновую лампу. Их поглотила густая, бархатная темнота леса, но теперь она не была враждебной. Она была укрытием. За окном уже зордел закат, а на земле, в глубине леса, военные собирались играть с огнём, не ведая, что в тени их костра уже рождается другая искра — маленькая, яростная, готовая сжечь само пламя изнутри. Впереди была чудовищная работа, невообразимая опасность и шаг за край известного мира, но это был шаг вперёд. Единственно возможный.