Неистовая плоть

Дым висел в воздухе кабинета густыми, сизыми клубами, въедаясь в бархатные портьеры и старинные фолианты на полках. Адам, откинувшись в кресле из черного дерева, затягивался очередной сигаретой, выпуская дым колечками в сторону гостя. Его внешность обманчиво миловидна: золотые кудри, ясные голубые глаза, классические черты, будто сошедшие с фрески. Но все это разбивалось о тяжелый, пронзительный взгляд, о грубую работу крупных, жилистых рук и о непрекращающийся поток матерных словечек, вплетавшихся в речь, будто знаки препинания. — Итак, радио-черт, — хрипло произнес Адам, давя окурок в переполненной пепельнице. — Твои предложения по радиовещанию в новых районах — говно. Полное, беспросветное говно. Кому нахуй нужны твои джазовые патефонные записи, когда можно слушать нормальный рок? Аластор, стоявший у камина, лишь слегка поднял уголок рта в вечной, застывшей улыбке. Его красные глаза мерцали в полутьме. Он был одет безупречно, в свой привычный красный пиджак, перчатки, галстук. Элегантный, невозмутимый, ядовитый. — Моя аудитория, дорогой Адам, ценит атмосферу, — голос Аластора был сладким, как патока, и острым, как лезвие. — А не тот первобытный грохот, который вы называете музыкой. Адам грубо рассмеялся, доставая новую пачку «Беломора». Он разорвал целлофан зубами и вытряхнул сигарету. — Атмосферу? Блядь. Ты хочешь сказать — скуку. Твои передачи слушают только трухлявые оверлорды, которым еблет мозги формальностями. Я предлагаю драйв. Энергию. То, что заводит толпу. — Или приводит к ненужным… вспышкам, — мягко парировал Аластор, его взгляд скользнул по мощной фигуре Адама, по широким плечам, напрягавшим ткань простой черной рубашки. Между ними всегда висело это напряжение. Не просто соперничество за влияние, а что-то более личное, более грязное. Аластор чувствовал это каждый раз, когда их встреча затягивалась. Грубость Адама, его животная, необузданная сила, неприкрытая агрессия — все это вызывало в нем тихое, постыдное возбуждение. Он любил, когда на него давили. Когда ломали его безупречный контроль. Но он бы скорее позволил разорвать себя на атомы, чем показал это. — Вспышки, — передразнил его Адам, вставая. Он был высок, ростом с Аластора, но казался массивнее, монолитнее. Он приблизился, и запах табака, пота и чего-то металлического, опасного, ударил в ноздри радиодемона. — Ты просто боишься всего, что по-настоящему сильно, Смили. Боишься огня. Боишься, что тебя запалят. Аластор не отступил ни на миллиметр. Его улыбка не дрогнула. — Я просто предпочитаю контролируемое горение хаотичному пожару. Адам оказался в сантиметре от него. Их глаза встретились. Голубые, ледяные и безумные, смотрели в красные, насмешливые и скрывающие бездну. — Контроль, — прошипел Адам, и его рука молниеносно вцепилась в галстук Аластора, резко дернув на себя. — Это то, от чего тебя сейчас тошнит. Ты весь изводишься от своего ебучего контроля. Сердце Аластора бешено застучало где-то в горле. Он почувствовал, как по спине пробежал противный, сладкий холодок. Он попытался оттолкнуть Адама, но та рука была как тиски. — Уберите руку, — его голос потерял часть сладости, в нем зазвучал стальной лязг. — Или что? — Адам усмехнулся, и его свободная рука опустилась на бедро Аластора, сжимая его с такой силой, что тот невольно ахнул. Боль была острой, пьянящей. — Ты вызовешь своих теневиков? Прикажешь им разорвать меня? Но мы же цивилизованные грешники, Аластор. Мы ведем переговоры. Он наклонился, и его губы почти коснулись уха Аластора. Голос стал низким, хриплым, интимным. — А я знаю, что тебе нравится, когда переговоры идут в жесткой форме. Ты же любишь, когда тебя прижимают к стенке. В прямом и переносном смысле. Чувствуешь, как вся твоя ебучая надменность трещит по швам? Аластор задрожал. Не от страха. От яростного, неконтролируемого возбуждения, которое поднималось снизу, наполняя низ живота горячей тяжестью. Он ненавидел это. Ненавидел Адама за то, что тот видит это. И обожал это. — Вы… ошибаетесь, — выдохнул он, но это прозвучало слабо. — Ошибаюсь? — Адам грубо провел рукой по внутренней стороне его бедра, выше, к паху. Аластор замер, его дыхание перехватило. — Тогда почему ты так тверд, мистер Радиоволна? Он надавил ладонью через ткань брюк, и Аластор не смог сдержать тихий, сдавленный стон. Его безупречная маска на миг исказилась. В глазах вспыхнула паника, стыд и… жадность. — Вот. Видишь? — Адам засмеялся, и этот смех был лишен всякой веселости. Это был звук торжества хищника. — Ты весь трясешься. Как школяр на первой шлюхе. Только тебе нужно не гладить по головке. Тебе нужно, чтобы тебя прижали, заставили, наступили на горло твоему ебутому достоинству. Он резко развернул Аластора и толкнул его грудью на тяжелый дубовый стол. Бумаги полетели на пол. Аластор ударился ребрами о край, боль пронзила его, перемешавшись с волной сладострастия. Он попытался подняться, но Адам всей своей тяжестью навалился на него сверху, придавив его к столу. — Нет, — прошептал Аластор, но это было ритуальное отрицание. Часть игры. Он выгнулся, пытаясь выскользнуть, и это движение только сильнее прижало его зад к жесткому, возбужденному бугру в брюках Адама. — Молчи, — приказал Адам, и его зубы впились в шею Аластора, прямо над воротником. Не поцелуй, а укус, метка собственности. Аластор вскрикнул, его пальцы вцепились в край стола. Боль была восхитительной. Он почувствовал, как по коже растекается влажное пятно — Адам разорвал кожу. Рука Адама полезла за пояс его брюк, грубо расстегивая пуговицы, дергая молнию. — Вы не смеете… — начал Аластор, но его голос прервался, когда грубая, покрытая шрамами ладонь впилась в его обнаженную плоть. Аластор застонал, низко и глубоко. Его собственная твердость была влажной и пульсирующей в чужой руке. — Я смею все, — прохрипел Адам ему в ухо. Он сжал его, провел большим пальцем по чувствительной головке, выжимая еще одну каплю смазки. — Потому что ты этого хочешь. Ты здесь, в моем кабинете, с моей рукой на своем члене, и твое тело кричит «да», даже если твои губы лгут. Он резко дернул брюки и нижнее белье Аластора вниз, до колен. Прохладный воздух ударил по обнаженной коже. Аластор зажмурился, его уши горели от стыда и возбуждения. Он был полностью открыт, уязвим, пригвожден к столу грубой силой. Адам отстранился на секунду, и Аластор услышал звук расстегивающегося ремня, падение брюк. Потом — шуршание фольги. Смазка. Он готовился. Мысль о том, что Адам носит с собой презервативы и смазку, словно ожидая этого, заставила Аластора содрогнуться от новой волны постыдного желания. Что-то холодное и скользкое уперлось в его напряженное, нетронутое входное отверстие. Аластор задержал дыхание. — Расслабься, — грубо бросил Адам, не делая никаких попыток быть нежным. — Или будет больно. Хотя… тебе ведь и это нравится, да? И он вошел. Резко, одним мощным толчком, разрывая сопротивление мышц. Аластор вскрикнул, его тело изогнулось от боли, которая мгновенно переплавилась в невыносимое, всепоглощающее наслаждение. Он был полон. Растянут. Принадлежал. — Боже… — вырвалось у него, и он тут же укусил губу, чтобы не выдать больше. — Какой боже? — насмешливо пыхтя сигаретой, которую так и не выпустил изо рта, Адам начал двигаться. Медленно, почти издевательски вытаскивая и снова вгоняя себя до предела. — Здесь только я и ты. Грешник и грешник. И то, как ты обхватываешь меня своей грешной плотью. Он ускорился. Его толчки становились все жестче, глубже, безжалостнее. Стол скрипел и содрогался, отодвигаясь по полу. Аластор больше не мог сдерживать звуки. Из его горла вырывались рычащие стоны, прерывистые вздохи, тихие мольбы, смысл которых был потерян. Адам одной рукой держал его за бедро, а другой обхватил его член, синхронизируя движения. Каждый толчок снизу отзывался сжатием сверху. Аластор уже не помнил, кто он. Оверлорд Радиоволн. Хозярин страха. Он был просто плотью, пойманной в ловушку безумного удовольствия, рабом своих самых темных желаний. — Давай же, — рычал Адам ему в ухо, его дыхание было горячим и табачным. — Кончай. Покажи мне, как тебе нравится, когда тебя трахают, как последнюю шлюху. Эти слова стали спусковым крючком. Спазм пронзил Аластора от макушки до пят. Он крикнул, беззвучно, его рот исказила гримаса экстаза, и горячая струя ударила в стол и в руку Адама. Его внутренности сжались в серии конвульсивных толчков, выжимая из Адама его собственную разрядку. Аластор почувствовал, как его наполняет горячая пульсация, и это последнее ощущение полного обладания сломало его окончательно. Он обмяк на столе, дыша рваными, хриплыми вздохами. Запах секса, пота, табака и крови висел в воздухе гуще дыма. Адам вытащил себя, снял и выбросил презерватив в корзину. Он стоял над ним, закуривая новую сигарету, глядя на его беззащитное, дрожащее тело, на следы своих зубов на шее, на капли собственной спермы, стекающие по внутренней стороне бедер Аластора. — Вот видишь, — спокойно сказал Адам, выпуская дым. — Гораздо лучше, чем твой ебучий джаз. Аластор не ответил. Он просто лежал, чувствуя, как безумие медленно отступает, оставляя после себя пустоту, физическую боль и жгучую, всепоглощающую ненависть. К Адаму. И к самому себе.