Неистовая плоть

Зал заседаний гудел. Вокс, возбужденный, что-то доказывал, размахивая руками. Велес скучала, разглядывая когти. Кармилла делала заметки. Аластор сидел прямо, с безупречной улыбкой. Каждое его движение было выверено. Но когда он слегка наклонился, чтобы поправить папку, ткань его красного пиджака натянулась на бедрах. Вокс, сидевший напротив, внезапно замолчал. Его экран-лицо сфокусировался на Аласторе. Потом перевелся на его шею. Туда, где из-под тщательно наложенного тонального средства проступал желто-зеленый край застарелого синяка. А рядом — свежий, розовый след, явно от зубов. — Что-то случилось, Аластор? — просипел Вокс, и в его голосе зазвенела неподдельная заинтересованность. — Выглядите… потрепанным. На вас не напали? Вела внимание переключилось на Аластора. Кармилла подняла глаза. Аластор сохранил улыбку. Но внутри, глубоко в нем, металлическая пробка, которую он был вынужден носить, будто накалилась докрасна. — Пустяки, дорогой Вокс, — его голос звучал ровно и сладко. — Просто неловко повернулся во время трансляции. А это… — он легким жестом коснулся шеи, — неудачная шутка одного старого знакомого. С грубыми манерами. — Очень грубыми, судя по всему, — прошептала Вела, и в ее глазах мелькнуло понимание. Она знала этот почерк. Знакомство с Адамом у нее было давним и… болезненным. Аластор почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Они видят. Они знают. Или догадываются. Его тайна, его грязный, постыдный союз с Первым Человеком, висела в воздухе, как запах грозы. 2. «Тихо, кто-то тут есть?» Они были в подсобке радиовещательной станции, среди катушек с пленкой и старого оборудования. Адам прижал его к стойке с усилителями, его рука зажала рот Аластора. — Тихо, — прошептал он прямо в ухо, его дыхание было горячим от выпитого виски. — Слышишь? За тонкой стеной голоса. Нимбус и Вагнер что-то искали, переругиваясь. Аластор замер. Его тело было прижато к Адаму, его возбуждение, жесткое и требовательное, упиралось ему в спину. Пробка внутри него казалась огромной, невыносимой. — Они могут зайти, — прошипел Адам, и в его голосе была дикая, опасная веселость. — Увидеть своего великого и ужасного босса вот так… с моей рукой на его ебале и с моим членом, готовым его разорвать. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы они все видели? Аластор пытался отрицательно мотать головой, но Адам держал его крепко. — Лжешь, — прошептал Адам, и его свободная рука полезла вперёд, расстёгивая брюки Аластора. Он нашел его член, уже полностью твердый, и сжал. — Ты возбуждаешься от этого. От риска. От возможности быть пойманным. Ты же грязная, развращенная тварь. И он начал двигаться, медленно, едва заметно, вгоняя себя в него, одновременно дроча его. Каждый толчок был мучительным и восхитительным. Аластор зажмурился, прикусив губу до крови, чтобы не застонать. Звуки за стеной были так близко… «Черт, Ним, тут нет этой пленки! Может, у Аластора в кабинете?» «Не лезь ты к нему, он сегодня какой-то… колючий». Адам засмеялся беззвучно, чувствуя, как тело Аластора сжимается в спазме от страха и возбуждения. Он ускорился, уже не заботясь о тишине. Стойка загремела. — Эй, там кто есть? — донесся голос Вагнера. Аластор почувствовал, как его накрывает волна оргазма, тихого, беззвучного, но от этого еще более интенсивного. Его тело обмякло. Адам, сдавленно кряхнув, закончил в него, прижимаясь всем весом, чтобы заглушить звуки. Дверь не открылась. Шаги за стеной удалились. Адам отстранился, с тяжелым дыханием. Он вытер пальцы о брюки Аластора. — Ну что, мистер Радио? Получил свою порцию адреналина? Аластор, сползая по стойке на пол, мог только молча кивать, ненавидя и благословляя его в одном порыве. 3. Немая сцена. Лютик зашла в оранжерею отца без стука. Она хотела спросить про одну старую мелодию для фона своей новой картины. Она застыла на пороге. Адам стоял спиной к ней, у большого тропического растения. Аластор был перед ним на коленях. Голова Аластора была откинута назад, его глаза были закрыты, выражение лица — предельно откровенное, лишенное всякой маски: боль, наслаждение, полная отдача. Руки Адама были в его волосах, не ласково, а властно, направляя ритм. Лютик не издала ни звука. Она отступила на цыпочках, закрыла дверь так тихо, как только могла. Она знала. Она все поняла. И в ее юной, еще не развращенной душе поселилось холодное, щемящее отвращение. И странное, горькое сочувствие к этому гордому, страшному демону, который сейчас выглядел таким… сломленным. И к своей матери, чей легкий смех теперь доносился из сада, такой же ненастоящий, как улыбка самого Аластора. Она никому не сказала. Но с тех пор она не могла смотреть в глаза ни отцу, ни Радиодемону. А в ее картинах появились новые, тревожные цвета: багровый, сизый, цвет увядания и тайного разложения. 4. Ревность (сцена с наручниками). Аластор вернулся с очередного светского раута поздно. На его запястье, поверх перчатки, красовался изящный браслет-талисман — подарок от Зизи, в знак благодарности за помощь с одним назойливым поклонником. Он еще не успел снять пиджак, как из темноты гостиной раздался хриплый голос: — Весело провел время? Аластор вздрогнул. Адам сидел в кресле, в кромешной тьме, освещенный только тлеющим кончиком сигареты. — Это не твое дело, — холодно ответил Аластор, пытаясь пройти к лестнице. Мгновение — и его с силой швырнули на ближайший диван. Адам был на нем, его колени впились в бока, руки прижали запястья к плюшевой спинке. — Это МОЕ дело, — проревел он, и его лицо, искаженное яростью, было так близко. — Ты МОЙ. Каждая дырка в твоем теле. Каждая мысль в твоей ебаной голове. МОИ. Он сорвал с его запястья браслет Зизи и швырнул его через всю комнату. Потом его пальцы вцепились в подаренную ранее пробку, которую Аластор, к своему стыду, все еще носил. — А это что? Ты его так возбудил своим джазовым трепом, что он подарил тебе украшение? Хотел залезть в тебя, как я? — Это не так… — попытался сказать Аластор, но Адам достал из кармана пару тяжелых, стальных наручников. Не декоративных. Тюремных, матовых, с грубыми зазубринами. — Молчи. Он защелкнул наручники на его запястьях, приковав их к кованой ножке дивана. Аластор дернулся, но крепление было нерушимым. Паника, сладкая и знакомая, заструилась по жилам. — Адам… — Я сказал — молчи. И та ночь не была о сексе. Она была о наказании. О демонстрации власти. Адам не прикасался к нему так, как обычно. Он просто был там. Присутствовал. Курил. Смотрел на него, прикованного и униженного. Иногда проводил по его телу кончиком ножа, оставляя тонкие, кровоточащие царапины. Иногда зажимал его нос и рот, заставляя задыхаться, пока в глазах не темнело. Это было хуже, чем любое насилие. Это было полное лишение воли, статуса, достоинства. И Аластор, плача в душе от бессилия, знал, что завтра он снова вернется. Потому что эти наручники держали его крепче, чем любая сталь. 5. Пузырьки, пена и резиновые уточки (мимолетный милый момент). Аластор лежал в огромной мраморной ванне, наполненной почти до краев горячей пеной. Боль в теле притупилась, уступив место приятной истоме. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел позволять себе это. Дверь открылась. Он не обернулся, уже зная, кто это. Адам, сняв рубашку, сел на корточки у края ванны. Он молча смотрел на него. Не было в его взгляде привычной насмешки или злобы. Была какая-то странная, животная задумчивость. Он протянул руку и запустил в воду маленькую, ярко-желтую резиновую уточку. Потом вторую, зеленую. Они весело закачались среди пузырьков пены. Аластор уставился на них, словно увидел нечто сверхъестественное. — Что это? — спросил он наконец, голос охрипший. — Утки, — просто сказал Адам. Он мокрой рукой провел по его мокрым волосам, откидывая прядь со лба. Жест был неожиданно… нежным. — У Викки для Лютика целая стая. Утащил парочку. Для ванны нужны утки. Он взял губку, намылил ее и начал медленно, тщательно мыть ему спину. Движения были грубоватыми, но не причиняли боли. Просто… заботились. Аластор замер. Это было опаснее, чем любое насилие. Это разбивало все его защиты. В горле встал ком. — Зачем? — прошептал он. Адам промолчал. Он просто мыл его, смывая с кожи следы их предыдущих встреч — кровь, сперму, пот. Потом опустил руку под воду, между его ног, и так же методично, без эротического подтекста, вымыл его там, осторожно обойдя чувствительные места, вынув на время пробку, промыв и вернув на место. Этот акт интимного обслуживания был более унизительным и более близким, чем любой секс. — Потому что грязный ты, — наконец хрипло ответил Адам. — И пахнешь мной. Но это мой запах. И смывать его должен я. Он закончил, встал, вытер руки о полотенце. Уходя, он бросил на него последний взгляд. — Утки твои. Не теряй. И он ушел, оставив Аластора одного в теплой воде, среди ароматной пены и двух глупых, веселых резиновых уточек. Аластор взял одну в руку, сжал. Пискнула. И он, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить звук, тихо, безумно засмеялся. Пока смех не превратился в рыдания. Так они и существовали — в порочном круге боли, унижения, принуждения и этих редких, отравляющих душу вспышек чего-то, что почти походило на нежность. Их тайна уже не была тайной. Она витала в воздухе, отражалась во взглядах, звучала в паузах между словами. И фитиль, ведущий к грандиозному скандалу, уже тлел, ожидая лишь одной, последней искры.