По контуру

Тишина — его вечный спутник. Та самая тишина, что расступается перед ним в школьных коридорах, опускается, как занавес, когда он входит в класс. Он — живое воплощение страха, причуда, что крадет самое сокровенное — волю. И потому с ним не говорят. Слова экономят, прячут, как драгоценность, за зубами, бросая лишь опасливые взгляды. Он жаждет их. Этих слов. Каждого шепота, каждого смешка, каждой глупой шутки. Он жаждет звука человеческого голоса, обращенного к нему — не как к угрозе, а как к человеку. Потому что в голосе живет душа, интонация, эмоция — все то, что он может ощутить, прежде чем превратить в оружие. Он знал, что Монома вполне способен дойти сам, но мысль разжать пальцы даже не возникала. Крепко ухватившись за его рукав, ощущая сквозь смятую ткань очертания запястья, он ведёт всё дальше вглубь коридора.  Нейто вовсе не требуется такого рода помощь, но сейчас по-юношески хочется блеснуть своими лучшими сторонами. Изобразить опору. Комната Шинсо аскетична, в миг поглощает их гулкой, неловкой, вязкой тишиной. Дверь щёлкает, оставаясь единственным чётким звуком.  Тихо. Лишь с порога слышно раздражающее тиканье часов на полке над спальным местом — и как он это по ночам выносит.  Неловкость висит в воздухе густым туманом.  Хитоши отпускает его рукав. Зачем вообще был нужен этот жест? Показать себя? Подчеркнуть роль ведущего? Будто бы в собственном доме это не очевидно. Мысли несутся кубарем спотыкаясь и переворачиваясь друг о друга.    — У тебя тут совсем не по-геройски. Никаких плакатов, никаких сувениров. Одиноко. — Я привык. — А я — нет. Монома, чьё лицо обычно не знало смущения, стоит словно на зачёте, который вот-вот провалит. Его взгляд, бегающий по стенам, цеплялся за выцветшие обои, потом за аккуратно разложенную на столе форму и, наконец, за учебник по геройскому праву на тумбочке у входа. Книга была открыта на главе «Правовые аспекты применения причуд в городских условиях». Рядом лежала закладка с логотипом школьного фестиваля. Глупое расположение мебели. Очень глупое. Удобнее было бы расположить её справа от изголовья кровати, а не, считай, в самых ногах. И даже полка была расположена так же глупо высоко, как и, впрочем, всё в этой комнате. — Готовишься ко второму курсу... или гипнотизировать... — словно очнувшись, он резко разомкнул пальцы, которыми теребил край учебника, и нервно провёл по волосам, чтобы не наговорить первых прилетевших на ум глупостей. Сорвавшийся было смешок застрял в горле: шутка вышла такой неуместной, что стало не до смеха. Теперь точно не было понятно, куда деть руки. А Шинсо хмыкнул — было и так предельно ясно, что́ тот имел в виду.  Нейто потянул за пряжку на своём костюме, и с характерным металлическим звяканьем позолоченные часики стали постукивать друг о друга, пока колебание не прекратилось, и они не оказались на той же тумбе. Тишина снова сгустилась, как вязкий-вязкий мёд, который на праздники обязательно передают ближние родственники, став почти такой же физической, осязаемой, вязкой и до тошноты приторной. Неловкий взор теперь ещё тщательней ища спасение упал на собственную руку, потом на руку Шинсо, а от руки Шинсо на тюбик разогревающей мази на столе рядом с формой. Он лежал на самом видном месте, немой свидетель их недавней словесной перепалки.  Воздух в мгновение пропитался всеми всеми обидными словами, которые так и остались между ними со вчерашнего дня. Тишину нарушал только скрип пружинок матраса, когда Монома поёрзав уселся. — Запястье... всё ещё болит? Шинсо, стоявший у стола и демонстративно разглядывавший конспекты, дёрнулся от неожиданности, но не повернулся — гордость не позволила. — Ничего страшного. — Враньё, — протягивая гласные с усмешкой, констатирует он. — Ты им даже ручку сжимаешь как-то боком, непонятно. Сюда дай. Монома всю жизнь ходит по тонкому контуру льда, по острию ножа; даже рамки дозволенного ощупывает радикально. Сразу же, как обмылок, просачивается в чужой пузырь пространства, шагает ближе, с неловкой решимостью тянется к Шинсо. Тот инстинктивно дёргается, чтобы отстраниться, но резкое движение вызывает у него короткий, сдавленный вздох. Блондин цепляет его руку под запястье, аккуратно проворачивает и зажимает в своих ладонях. Проводит пальцами вокруг и находит напряжённую мышцу у большого пальца, залитую расплывшимся синяком. Подушечками начинает разминать: от самых костяшек и по диагонали, сильнее надавливая, переходя к лучевой кости — да так, что она отчётливо чувствуются через тонкую кожу. Какую же глупость он сейчас вытворяет? Это обстановка так на него влияет, а Хитоши бдительность донельзя ослабил, даже носом воротить не думает. — Просто я и накануне обдумывал… — пробормотал Монома и провёл пальцем по рёбрышкам костяшек: бугорок, впадина, бугорок, впадина, — …что если бы наши причуды, ну, сработали вместе. Это было бы мощно. Он снова принялся за массаж, теперь уже сконцентрировавшись на каждом отдельном пальце, разминая и потягивая их один за другим до щелчка. — Ты всё ещё говоришь ерунду. — Да? — Монома нервно хихикнул. — А ты всё ещё не отталкиваешь меня, хотя знаешь, что через прикосновения я копирую чужие способности. — Если бы ты хотел, ты бы уже давно это сделал. — Обижаешь. Хотя, наверное, ты прав.  Всё это было неумелым, даже немного грубоватым; он явно копировал движения, которые видел где-то раньше. Тёр, жал и разминал, и от этого «массажа» было скорее больно, чем приятно. Но в этой неуклюжей заботе была какая-то трогательная толика искренности. Шинсо, молча глядя в стену, сносил это, стиснув зубы. Какой уже смысл был сопротивляться, если через его достоинство внаглую перешагнули, а он и пикнуть не успел? Напряжение медленно начинало уступать место чему-то другому. По завершении Монома снова сжал его ладонь, но на этот раз не для массажа, а просто так — почти рефлекторно, чтобы разрядить давление, которое больше не мог выносить. Шинсо оглядел свою ладонь в руке Мономы, мельком шаркнув по тыльной стороне, где синяк теперь обрамлён разгорячённой, порозовевшей кожей. Он медленно, почти нерешительно, накрыл своей рукой пальцы Нейто, чтобы наверняка остановить его неумелый массаж. Скользнув взглядом исподлобья, Хитоши наталкивается на пристальный ответный. И в зрачках напротив, расширенных от полумрака, он видит начертание самого себя в тусклом-тусклом тёплом свете настольной лампы. Замявшись, юноша делает едва заметное, слабое движение, чтобы убрать руку, но Монома не позволяет ни руке выскользнуть, ни взгляду отпрянуть, отвечая на эту попытку бегства лёгким сжатием. Боль в запястье понемногу отступает, сменяясь теплом прикосновений. И тогда Монома, все так же глядя в глаза Шинсо, наклоняет голову и очень быстро, почти невесомо, льнёт губами к тому самому синяку. — Как ты обожаешь ставить меня в неловкое положение. — Просто не понимаю, зачем ты себя так гробишь, — пауза, слишком долгая что бы быть выделенной на обыкновенные раздумья. — Вчера я был не прав. С тем, что сказал. Ёрзая зрачками, он продолжал и продолжал водить ладонью по руке Шинсо; теперь его движения стали мягкими, почти нежными, но был ли от них толк? — Просто... когда ты так себя ломаешь... это выглядит так, будто ты никого ни во во что не ставишь, кроме Айзавы. А те, кто пытается тебя остановить, выглядят в твоих глазах идиотами. В груди у Шинсо всё сжимается — обида, досада, злость, всё разом. Он и сам не разберёт, что давит сильнее. Внутри всё донельзя паршиво переворачивается.  — Что ты хочешь услышать, а? — в такой обстановке огрызнуться в привычном стиле получается слабо, да и голос подрагивает. — Что у меня ничего не получается? Что Айзава был прав? Что этот дурацкий ментальный контроль — единственное, на что я годен, и даже с ним я облажался? Доволен? Неловкость вернулась, накрыв с головой, но теперь она была другого свойства. Она была колючей и невероятно сконцентрированной между их ладонями. Монома медленно отпустил его руку. На запястье осталось гаснущее тепло, и Шинсо невольно потер это место пальцами, продливая ощущения, словно попытаясь сохранить. — Спасибо. — Я... я просто заметил, что ты в последнее время сам не свой, — голос дрогнул. — Ты будто в осадке. Из комнаты не выходишь, на сообщения в чате общих тренировок отвечаешь односложно. Шинсо отвел взгляд. Мысль о том, что Нейто заметил эти — казалось бы, обыденные — странности в его поведении, была одновременно и тревожной, и странно приятной. С одной стороны — какое ему дело, с другой — спасибо, что кому-то, кроме родителей, до него есть дело. — А... это, — он мотнул головой, отгоняя всё прочь и как можно дальше. — Не стоит беспокоиться. Всё в порядке. Он солгал — и они оба понимали это без единого слова. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок, стоило лишь вспомнить разговор с Айзавой. «Твои техники требуют тонкого контроля, а не грубой силы» — эта фраза жгла его изнутри, оставляя после себя незаживающий ожог. Но признаться в этом Мономе? Раскрыть свою главную слабость перед тем, кто всегда рвётся в бой сломя голову? Несколько месяцев назад подобное признание было бы равносильно добровольной сдаче геройской лицензии. В мире, где от героев ждут несокрушимой силы, такая уязвимость казалась непростительной слабостью. А сейчас… Сейчас ему даже хочется рассказать. И даже почему-то уже не так страшно. — Ты можешь хоть минуту смотреть на меня, не отрывая глаз? — голос Нейто с разочарованием дрогнул. — Смотри на меня, чёрт возьми, смотри! — Тебе легко говорить. — Шинсо едко хмыкнул и вновь отвел взгляд. Почему-то именно в этих голубых глазах он терялся больше всего.  — Раз такой умный скопировал бы мою причуду и заставил. Хитоши медленно поднял голову. У него всегда была специфичная манера улыбаться в самые неуместные тому моменты, или уместные лишь ему одному: губы растягивались в узкую, упрямую линию, уголки решительно поползли вниз, и всё это на фоне фиолетовых глаз, казавшихся пустыми, создавало выражение не столько радости или смущения, сколько глубокой, хронической усталости от всего. Никакого голливудского сияния, только кривая, проступающая на его лице гримаса. Но именно эта неидеальность, это отсутствие всякой попытки понравиться сводили Нейто с ума. Для него в этой улыбке было больше правды, чем во всех ослепительных улыбках мира, вместе взятых.  — Мне не всё равно. — И что? — Шинсо бросает ему прямо в лицо, — Что мне делать с этой... твоей заботой, гений?  Рука в изгибе ползёт вверх, нащупывая затылок. Пальцы упираются и чешут — медленно разгоняя немую дурь. Голова под тяжестью ладони чуть наклоняется. Замри, чеши — и жди, когда там, внутри, что-то встанет на место.  — Упакуй её и засунь куда подальше. Мне твои подачки не нужны. От собственных слов по спине пробежали мурашки. Его захлестнула волна — странная смесь из давней тоски, дикого раздражения и... невыносимого, острого желания. Не желания доказать что-то, а простого, человеческого желания коснуться. Просто дотронуться. Вновь, но уже без конкретной цели, которую, например, имел Нейто. Просто упереться лбом в плечо и помолчать, помолчать под чужое дыхание или рассказ... И да, чёрт побери, хотелось просто заткнуться и перестать нести эту ахинею. Он ненавидел свой язык — этот клубок нервов и импульсов, лишённый костей и стыда, который всегда влезал туда, куда не следовало. И даже сейчас он не изменял традициям. Хитоши смотрит на него тяжелым, изучающим взглядом. На лице — целая буря невысказанного; уста подрагивают и ломаются по бокам, опять кривенько играя перевёрнутую лыбу — на неё почему-то не требуется столько усилий, сколько на обычную, да и выглядит получше, ну, как ему кажется. Вместо ответа Монома медленно приближает лицо. Он останавливается в сантиметре от его губ, давая время оттолкнуть его. Дыхание смешивается, горячее и неровное. — Можно? — шепотом. Шинсо не отвечает словами. Он лишь слегка наклоняется вперед, завершая дистанцию. Поцелуй неискусный, неуверенный — просто прикосновение, дрожащее и продолжительное. Это был шанс, единственный и мимолётный. Рука сама потянулась вперёд, кончики пальцев легонько коснулись плеча Мономы, а затем скользнули вверх, к шее. Чужие губы были плотные и тёплые. Немного сухие. Давили сильно, без сомнений. Он почувствовал их форму, каждый изгиб. Во рту появился инородный вкус — кофе и что-то ещё, резкое. Нейто же почувствовал податливую мягкость и чёткий, напряжённый контур. Время остановилось. Так же, как и дыхание Шинсо, когда он захватил чужие губы чуть увереннее. Мир сжался до стремительного, неловкого, по-идиотски смелого движения. Вдыхать даже через нос было до одури страшно, а чтобы разомкнуть губы для полного вдоха — не хватало смелости. Да и пока что не было особой необходимости. Монома отпрянул, захватывая воздух первым, его руки — медленно, почти нерешительно — скользнули вверх, задержались на плечах и обвили шею Шинсо, притянули ближе. В изгибе локтей перекрещиваясь на затылке… Тише. Ниже. Ещё ниже. Ладони приникли к противоположным плечам, коснулись, вцепились, поползли ещё и ещё ниже — лёгкий перехват: одна погрузилась меж фиолетовых прядей волос, вторая съехала на плечо, увелась по предплечью, прошлась по спине. В этот миг не существовало ни Академии, ни причуд, ни прошлых обид — только они.  Затем поцелуй смазался и тоже сместился. Не оборвался, а превратился в череду едва слышных, влажных прикосновений. Губы Шинсо скользнули по уголку его рта, оставили легкий, горячий отпечаток на щеке, коснулись мочки уха, заставив Моному непроизвольно вздрогнуть от дыхания, и наконец, оттянули ворот рубашки и приникли к ямочке у основания шеи и плеча. Каждое такое прикосновение сопровождалось тихим, чмокающим звуком, от которого по телу разливалась стыдливая волна жара. Хитоши начал отступать, попятился назад. Его руки скользнули вниз и обхватили талию Нейто, мягко, но настойчиво утягивая за собой. Он хотел прижать его к себе, стереть ту ничтожную дистанцию, что ещё оставалась между ними, целовать бледные плечи, руки, — а в ответ — тихий, сдавленный вздох. Но это всё же был ответ, если язык повернётся так это назвать. Монома, опережая его, уступил этому движению — и в то же время парировал его. Позволив увлечь себя вперёд, он на ходу опустился на колени, ловко поставив их по обе стороны от бёдер Хитоши, идеально вписавшись в его пространство. Теперь он нависал над ним, упираясь коленями в матрас: его живот оказался на уровне губ Шинсо, а смущённое, запыхавшееся лицо — над самой макушкой. Дистанция не исчезла. Она стала другой: более осознанной и от того — ещё более напряжённой. Он задирает ему рубашку всего на пару сантиметров, ровно чтобы обнажить полоску кожи на животе, чуть ниже центра. Кончики его пальцев, а потом ногти, легонько, как кисточкой, проводят по ней сверху вниз. Эффект мгновенный. От мурашек Монома втягивает живот и вздрагивает, будто по нему пустили разряд. Хитоши ровно срезанными ноготками ведёт круг вокруг чужого пупка, едва доводя до конца. Правая сторона от чего-то чувствительнее. Мышцы легонько сводит, а с губ спокойный вздох слетает. Он непроизвольно выгнулся, вдавливаясь в Шинсо, и подавился тихим, сдавленным звуком — не то смех, не то стон. Приятно, щекотно. Шинсо сразу же прижимается губами к коже под рёбрами. Тепло от дыхания проникает глубже, чем прикосновение. Ладонями обхватывает бока, чувствуя, как тело под ними замирает, а потом снова вздрагивает. Держит так некоторое время, кончиками пальцев простукивая по бокам, легко и медленно. Кожа под ними становится горячей, натянутой. Каждое движение рождает новые мурашки, новые тихие спазмы в мышцах. Воздух гудит в ушах, когда все эти чувства прокатываются по позвоночнику прямо в голову, заглушая всё вокруг на микро-мгновение. — Стой-стой... — резко вдохнул он, и в голосе проскользнула сдавленная усмешка. — Щекотно... чёрт... Он послушался, замер на миг, убрав руку. Затем пальцы нашли край рубашки, скользнули вниз, расстёгивая несколько нижних пуговиц. Ткань разошлась, открыв кожу, и он тут же приник к ней губами. Сначала это были робкие, исследующие прикосновения, а потом — неторопливое, сосредоточенное выцеловывание. Он водил губами по животу, ощущая под ними каждый вздох, каждое подрагивание, пока не нашёл ту самую точку.  И тогда... тогда он повторил движение — медленнее и чуть увереннее. Ногти оставляли на чувствительной коже невидимые полосы, по которым разливался жар. Губы мягко, поочерёдно опускались на маленькие шрамики на боку — даже он помнил, после какой тренировки они появились.  — Щекотно?  — Это... хуже, — он бессильно мякнет в его объятиях, а Шинсо мычит, когда под тяжестью чужого тела его собственная спина, сползая вбок с подушки, натыкается на холодную металлическую грядушку кровати. Несимметрично. Нейто больше не пытается давить ощущения, а лишь хватается за его плечи, когда тот снова проводит по боку, заставляя все нервы содрогаться и сводиться к центру. Лопатки с плечами напрягаются. — Ты...руки у тебя холодные, — от трепыхания он увиливает слегка в сторону. И снова эти ноготки. Тыльная сторона, прохладная и гладкая, как морская галька, скользнула под его рукой, и тело Мономы отозвалось мгновенной, непроизвольной судорогой. Спина его выгнулась изящной дугой, будто тетива лука, на миг отдаляя живот от губ Шинсо, но затем — контрастом — он резко согнулся вперед, сдавленный волной стыдливого наслаждения. Руки его, будто ища спасения, обхватили голову Шинсо, пальцы бестолково запутались в фиолетовых, залитых лаком прядях. Он уткнулся носом в эту колючую шелковистость, в этот странный запах — едкая химическая сладость лака смешивалась с чем-то неуловимо детским, с легким, сладковатым ароматом шампуня, напоминающим о беззаботности, которой у них никогда не было. Мир сжался до трепета живота под его руками. Хитоши водил по коже подушечками пальцев — мягко, тепло, утешая бег мурашек, — и остриями ногтей, выводя беззвучные начертания. А потом опять коснулся губами. Язык лёг влажным, горячим пятном, медленно, смакуя, опять скользнул к точке под пупком и приник к ней долгим-долгим поцелуем, опаляя кожу горячим дыханием и влажным контуром губ. Поза была неловкой и вынужденной, но от этого — ещё более интимной. Шинсо по-прежнему зажат между спинкой кровати и телом Мономы. А Монома… Монома стоял на коленях на матрасе, всё ещё по обе стороны от его бёдер, нависая над ним. Он опирался не на пятки, а на носки, держа мышцы ног в напряжении, сознательно удерживая большую часть своего веса боясь всей тяжестью обрушиться на Шинсо. Животы и груди были прижаты друг к другу, создавая точку перегрева, где сквозь ткань передавалось каждое движение ребер на вдохе. Торс Мономы так близко, что тому пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Его всё ещё прерывистое дыхание волнами накатывало на макушку Хитоши, заражая плечи ледяными искрами. И в этой тесноте, в этом клубке взаимного напряжения, стало легче находиться. Движение было медленным, почти робким. Монома, всё ещё стоявший на коленях, широко расставленных по бокам от бёдер Шинсо, наконец позволил себе опуститься всем весом. Не резко, не «плюхнулся», а как будто тающий — его бёдра мягко и окончательно легли на бёдра Шинсо, и он издал тихий, сдавленный выдох, ощущая всей поверхностью жар и упругость мышц под собой. Он тут же уткнулся лицом в шею Шинсо, как в единственное возможное укрытие. Его нос прижался к коже, втягивая знакомый, но теперь головокружительно иной запах — пот, лак для волос и что-то глубинное, просто он пропахший своей комнатой. Монома начал мягко, едва заметно двигать бёдрами, в такт поглаживания. Это было непроизвольное, инстинктивное движение, будто его тело само искало большего контакта. — Прости. — Ничего, продолжай.  Хитоши чувствует, как напряглось все его тело, как бедра Мономы начинают мелко-мелко дрожать. Он сам замирает, осознавая всю интимность этого жеста. И тогда, почти незаметно, Нейто начал увереннее двигаться. Это не было чем-то шибко осознанным, скорее нервным, непроизвольным покачиванием. Его бёдра, лежащие поверх бёдер Шинсо, начали слегка елозить, совершая мелкие, круговые и поступательные движения. Трение ткани о ткань было смущающе откровенным, а сдавленное, прерывистое дыхание Шинсо прямо в его ухо говорило яснее любых слов. Мурашки, целой стайкой, побежали от линии низа живота вверх, к рёбрам, и снова вниз. Всё мгновенно отозвалось, покрывшись мелкой, бархатистой рябью. Блондин выдыхал весь воздух из лёгких, чтобы снова вдохнуть полной грудью. — Голову детским шампунем моешь? Шинсо хмыкает и утыкается носом в ключицу.  — Так заметно звучит? Рука поднимается и неуверенно ложится на бок Хитоши. Касание робкое, будто он боится обжечься. Почувствовать, как под тканью костюма проступают рёбра. — Извини... — Не извиняйся. Темноволосый медленно, почти вопросительно, двинул бёдрами навстречу, давая понять что он не против. Воздух вырвался из легких Мономы со стоном. Это однобокое объятие — смущающе откровенное, неумелое, но невероятно интенсивное.  Сперва лишь тепло, влажность, осознание чужой биологии у тебя на губах. Потом — вкус. Он впитывается, просачивается сквозь барьер кожи, становясь частью собственного пространства. Через несколько слоёв ткани всё чувствовалось донельзя внятно — и твёрдый жар, и ответное давление. Шинсо оторвался, чмокнув в скулу напоследок, и его ладони снова легли на Нейто — сначала одна, плоская и тёплая, прижалась к животу, затем вторая прислонилась рядом, чуть ниже, замыкая тело в кольцо тепла. Только после этого ткань рубашки наконец-то мягко задёрнулась, скрыв всё под себя. Нейто опять начал движение первым — робко, неуверенно, сдерживая каждый толчок, будто боясь выдать себя с головой. А ведь он уже давно себя расколол. Это была просьба, застенчивая и неловкая. Было впитано всё, но в первую очередь — инициатива. Его бёдра, находившиеся снизу, качнулись — уже не просто принимая, а ведя. Всё подстроилось под этот сбивчивый ритм и повело за собой: медленнее, глубже, увереннее. Ладони легли на талию юноши, угловатый подбородок впился в чужое плечо. Нейто, стиснув зубы, уже просто следовал за Хитоши, растворяясь в тяжёлой, густой волне, которая поднималась и опускалась стараясь удержать золотую середину. Ткань нагревалась, становилась влажной, и вот уже само трение превращалось в отдельное, влажное, жгучее ощущение, которое расползалось от этих точек и по всему телу. Сейчас они не раздевались, не целовались, даже не смотрели друг другу в глаза. Вся эта встреча была здесь — в этом скрытом, повторяющемся движении бёдер. В том, как Нейто, стиснув зубы, всё глубже вдавливался в него, а Шинсо, затаив дыхание, лишь принимал этот ритм, чувствуя, как по его животу и ниже разливается тяжёлая, густая волна нарастающего вожделения. Он убрал руку с живота и крепче обхватил его за талию, прижимая к себе ещё плотнее, стирая и без того крошечное расстояние между ними. — Не бойся, давай… сильнее, — шепчет Хитоши, слегка сдавливая больной рукой чужое предплечье. Монома сглатывает, чувствуя, как его сердце предательски ёкает от этих слов. Он не продержится долго, да и Шинсо, хоть и отличается выдержкой, тоже. Возможно. Одна рука всё ещё приобнимала бледную талию, её пальцы нежно впивались руководя каждым движением. А другая… Другая рука Шинсо теперь покоилась на кровати, прямо рядом с его бедром. Переутомилась. Пальцы были чуть растопырены, и Монома видел, как они медленно, почти неосознанно сжимаются и разжимаются, сминая в складки белую простыню, прикрывая синяк. Хитоши чувствует, как все мышцы Мономы напрягаются, а его бедра начинают мелко-мелко подрагивать. Он замирает, осознавая хрупкость этого момента. — Ничего страшного... — шепчет-шепчет в ухо, а когда Нейто пытается поднять голову, то легонько нажимает на его затылок, возвращая обратно к своему плечу. Ладонь медленно палец за пальцем взбирается по спине Мономы, останавливаясь между лопаток. Мимолётное прикосновение через которой в позвоночной впадинке чувствуются капельки пота. Через сдавленные полу вздохи начинает двигаться — робкими, едва заметными толчками, которые уже невозможно сдерживать. Каждое движение отдаётся в Хитоши через точки их соприкосновения. — Закрой глаза, — Монома прячет лицо в изгибе его шеи, касаясь устами кожи, и, боясь выдохнуть горячим воздухом, задерживает дыхание на несколько секунд. — Это на тебя не похоже. Нейто Монома — это всегда фейерверк. Ослепительный, громкий, неудержимый. Он живёт в лучах внимания, дышит аплодисментами. Но сейчас... сейчас он хочет не сиять. Он хочет раствориться. Уткнуться в эти плечи, вцепиться в ткань, впиться пальцами в мышцы под ней — и просто исчезнуть. Зарыться лицом в каждый сгиб, чтобы чувствовать только чужой пульс на своей коже, уткнуться в срез этих плеч, вцепиться в них пальцами, стиснуть до хруста — и просто дышать. Вдыхать тепло, тишину и этот незнакомый, тревожащий покой. Мнимый мост внутри срывается, когда он неуверенно закидывая ногу Хитоши поверх своей. Колено оказывается прижатым к своей же собственной руке, зажатой между их телами — неловкий, вынужденно скрытый контакт. — Не смотри. — Не смотрю. Всё перевернулось. Наощупь рука Шинсо сместилась выше. Пальцы наткнулись на явную твёрдость сквозь ткань брюк, легла на выпуклость — сначала просто лежала, ощущая пульсацию. Затем большой палец нашёл контур головки через несколько слоёв ткани: влажное пятно уже проступило на тёмной материи, пропитывая её под его пальцами. Движения были неумелыми, но точными. И бёдра начали двигаться навстречу прикосновениям. Хитоши сосредоточился на головке — круговые движения большим пальцем, лёгкое надавливание на ту самую чувствительную точку. Светловолосы мнётся, замедляется, стараясь рваные вдохи совместить в полноценный. — Раз уж начал — доводи до конца, — с тупой решимостью прошептал Шинсо. Он, на удивление, и правда закрыл глаза, отдавшись волне стрáнной близости. Исключительно сосредоточившись на напарнике — на том, как учащается его дыхание, как пальцы судорожно сжимают ткань футболки... Монома издает сдавленный звук, когда его бедра начинают двигаться крошечными, почти незаметными толчки, которые он безуспешно пытается контролировать. Каждое движение передается Хитоши и маятником возвращается. — Не смотри. — Да не смотрю я, — вздыхает томно, будто бы если он взглянет весь мир схлопнется. Самое страшное что могло произойти уже произошло. Затем шумно выдыхает, по-прежнему не размыкая глаз, и позволяет мягкости кровати поглотить себя полностью опираясь на ощущения. Нейто целует его плечо и легко трется о него щекой, с губ срывается тихий смех. Приятно – когда тебя слышат. А у темноволосого внутри тихий-тихий шторм. Гусиная россыпь бежит по коже, под кожей, добираясь куда глубже, чем может добраться, — холодная и обжигающая одновременно. Всё пульсирует в такт: кровь в висках, сердце за рёбрами, каждая нервная нить. Даже губы подрагивают, соскучившись за ощущением на них чужой, гладкой кожи. Ритм становится чуть увереннее, чуть настойчивее. Монома пытается заглушить свои прерывистые вздохи на его груди, но это бесполезно. Хитоши чувствует все — и стыдливую дрожь, и подавленные стоны, и горячее напряжение, растущее в его собственном теле. Свет, бледный и тёплый, застыл в неподвижном воздухе комнаты, выхватывая из темноты лишь смутные очертания — груду книг на полке, тёмный силуэт стула, и две фигуры на узкой кровати. Бёдра сжимают ногу Хитоши с такой силой, что вот-вот кости хрустнут, а рука, засунутая под его колено, слегка её приподнимает, открывая для более глубокого, почти болезненного трения. — Твои волосы...пахнут... чем? Ромашками? Ненавижу ромашки, понимаешь? В детстве... на лугу... они повсюду... лезли в нос, в глаза... А твой нос, — он фыркает, и это звучит поистине странно и неуместно даже для него. Бедро толкается вперёд, впивая Хитоши в матрас, — Он кривой. Совсем кривой. Смешной. Красивый. Слова льются потоком, бессвязные и лихорадочные. Сейчас он хочет шептать прямо в ухо о погоде, о том, как треснула плитка в ванной три года назад, о дурацком сновидении про летающих рыб — всё, лишь бы не слышать тяжёлого, звука шуршания ткани о ткань, лишь бы не чувствовать, как его собственное тело предательски отвечает на каждое движение. А Хитоши слушает. Слушает и наслаждается. Наслаждается чужой речью которой вдруг стало слишком так много даже для него. — Заткнись, Монома. А ты зубной пастой. С грёбаной мятой. — Это потому что я перед тем как идти... ну. На всякий случай. А ты — нет. — Ты готовился ко встрече? — Прикуси язык. Это базовая гигиена. Не заставляй меня использовать свою причуду что бы скопировать твою тупость. Вместо ответа Шинсо судорожно притягивает его к себе, и на этот раз его рука оказывается у него на затылке. Пальцы погружаются в светлые, взъерошенные волосы и сжимают — резко, так резко, что у блондина перехватывает дыхание, — но тут же стыдливо разжимаются, переходя к почёсыванию. В густой тишине комнаты всё стало очевидно.  — ...Ты же... Голос оборвался, когда ладонь Хитоши накрыла выпуклость в паху. Через плотную ткань брюк передавалось напряжение. — Закройся, прошу. Сейчас всё произошло стремительно резко, на одном дыхании, без пущих прелюдий. Рывок — и ширинка расстегнута, брючины оттопырены. В руке оказалась голая, напряжённая плоть, уже липкая от собственной влаги. Его ладонь накрыла ствол, сжала его в кулак и проехала от корня к головке сверху вниз, один раз, второй — коротко, оттягивая крайнюю плоть словно проверяя реальность происходящего. Потом движение замерло. Всё затаилось. И большой палец, мокрый от него же самого, с лёгким надавливанием, без полутонов, прижался к самому центру — к той влажной, пульсирующей точке, откуда всё это вышло. Тишина комнаты взорвалась сдавленным мычанием Мономы. Его тело согнулось, бедра судорожно прижались к руке Хитоши, а пальцы впились в предплечья. Через ткань брюк передалась серия пульсаций — горячих, продолжительных. Хитоши опирался на спину, отворачиваясь, но его учащённое дыхание и тёмное пятно на брюках выдавали всё с головой. Нейто уже видел. Видел, как напряжены его плечи, как быстро бьётся пульс на шее. Он видел, что Хитоши кончил первым — молча, почти беззвучно, пока трогал его и слушал этот неразборчивый шёпот, просто держа так, замерев, и Монома тоже на мгновение замер, а потом полностью обмяк, будто из него вынули стержень, снова отдавая в его руки всю дальнейшую инициативу. — Ох... Хитоши...  Дыхание было прерывистым, но уже спокойным. Он чувствовал, как мышцы дрожат от пережитого напряжения, а по телу разливается тёплая, приятная истома. Пальцы Шинсо, что до этого так умело вели его к разрядке, теперь мягко, успокаивающе поглаживали его бедро. — Ты запачкал мне брюки, — серьёзность этих слов наиграна, губы расползались в лукавенькой улыбке. Шинсо осторожно, не отпуская Моному, дотянулся одной рукой до салфеток в ящике тумбочки. В комнате пускай и хромала организованность, но всегда где-то в доступном пределе были его вещи. Наконец Нейто перевернул их, уложив темноволосого так, чтобы тот мог уткнуться лбом в его плечо. Голова нашла опору, а рука — твёрдый изгиб талии под пальцами. — Значит мои старые на подтяжки посадишь и в них пойдёшь. Он провёл рукой по его белобрысым, немного растрёпанным волосам, нежно поглаживая, массируя. Это было так уютно, так правильно. Монома расслабился ещё больше, прикрыл глаза, наслаждаясь теплом чужой руки. Всё растворилось. Под ним и чужое тело ощутимо сникло, подавшись теплоте, дыхание выровнялось, а мир вокруг потерял все краски и звуки, кроме тишины. И эта тишина, пушистая и мягкая, как одеяло, была сейчас нужнее всего на свете. — От тебя всегда таким шлейфом парфюма несет, — хмыкает Шинсо не поднимая на него глаза. — Что, долго доходило? — саркастически протягивает блондин и заливается смехом.