Җанкисәгем

Если провести ладонью вдоль рёбер слева, сконцентрировавшись, можно ощутить, как перетекает и бьётся в своём, отличном от медленного пульса заполошном ритме собственное отражение — и как через секунду простреливает ярким всполохом возбуждение. Шурф подставляется, выгибается, льнёт к руке — собственное тело реагирует остро, резко, дыхание сбивается, а с губ срывается первый тихий стон. Раскинувшееся тело с бледной кожей, рельефные мышцы, высеченное словно из мрамора лицо — надёжное, постоянное — хочется трогать. Невесомо пройтись пальцами выше, к грудине, словно бы случайно задеть сосок, с силой огладить плечи, снимая груз долгого рабочего дня. Разгладить губами излишне резкую складку между бровями, ниже — осторожно сцеловать зажимы с челюсти. Спокойные вдохи и выдохи не меняют своей ритмичности, но это поверхностное впечатление, обманчивое. Можно спуститься, прижаться губами к груди и чувствовать, как разгоняется биение сердца, наплевав на попытки строго регламентированного дыхания усмирить, замедлить. Вершитель, глупое слово, попытка приютившей реальности разделить единое, обозначить пропасть там, где её нет — теряет своё значение, когда под едва уловимым движением губ пульс ускоряется ещё сильней, словно сердце пытается дотянуться до другого — такого же. Снова подняться, удерживаясь на руках, чтобы сохранить площадь соприкосновения минимальной — пока так. С Шурфом надо медленно — от слова «надо» в мыслях остаётся неприятный осадок, — хочется медленно — и, главное, стóит медленно. Хотя бы ради того, чтобы спустя почти целую вечность нежных и грубых, острых и сладких, но почти возмутительных в своей нескончаемой предварительности ласк уловить наконец, как безупречное дыхание пропускает один счёт. Это возбуждает уже не столько желание близости, сколько азарт — потребность услышать наконец хоть один, хоть тихий, хоть короткий бесконтрольно падающий с губ стон превращается в одержимость, и длительность процесса уже не кажется пыткой — тем слаще будет конец. Прочертить длинную линию языком, от самых рёбер до сонной артерии — Шурф прикрывает глаза, запрокидывает голову — тонкая нежная кожа натягивается, под языком ощутимо трепещет жизнь. Замереть на мгновение — и пуститься дальше, картографируя всё, что попадётся, губами, особенно нежно прикасаясь к красноватым следам от жёсткого воротника Мантии — символичной и издевательской орденской удавки. Слегка царапнуть острым резцом кадык заставляет дыхание сбиться на два счёта. Зализать горячим, тягучим движением — на целых три. Шурф кладёт широкую ладонь под подбородок, тянет аккуратно вверх, целует бережно и невесомо. Углубить поцелуй, целясь влево — на левой щеке изнутри грубый шрам. Шурф его не сводит, в отличие от наружных — единственное напоминание о тяжёлых временах, которое он хочет оставить — и которое всё же потом стóит уговорить убрать. Не сегодня. Провести языком по идеальной кромке зубов, осторожно ослабляя давление, натыкаясь на острые клыки — вжаться губами сильнее, вложить собственный стон — Шурф наконец издаёт тихий звук, отражая, заставляя вибрировать губы и словно бы все внутренности следом. Отстраниться, опуститься ниже, невесомо и быстро огладив плечи, бока и бёдра, раздвинуть худые колени, прочертить носом зигзаг от выпирающей косточки к паху, наблюдая боковым зрением за подрагивающим животом. Задержаться, вдохнуть терпкий густой запах, плотно сомкнутыми губами поцеловать ниже, по шву. Ещё ниже — подключить язык — протолкнуть глубже, чувствуя путающиеся в неряшливой причёске пальцы, с садистским и мазохистским одновременно удовольствием игнорируя болезненно стоящий член — оба. Дыхание у Шурфа всё тяжелеет, счёт всё меньше походит на строгий ритмический рисунок и всё больше — на джазовую импровизацию; а когда к языку присоединяются пальцы, выдохи становятся чуть более хриплыми, иногда вокализируются, превращаются в долгожданный звонкий полустон — чистый звук обдаёт жаром, резонирует в собственном теле до мурашек, встающих дыбом волосков на руках. Подняться, наконец, не обращая внимания на жалобный хруст колена, огладить бёдра, скользнуть внутрь — и медленно — медленно — тягучим, плавным, непрерывным движением войти до конца. Шурф тянется руками к пояснице, вжимает ещё глубже — хотя, казалось бы, куда ещё? — скользит выше и роняет на себя так резко, что выбивает короткий всрик, и сам задушенно стонет, зарываясь носом в спутанные длинные волосы. Вытянуть почти до конца — и снова мучительно медленно толкнуться, нашарить с трудом под собственным животом истекающую смазкой головку, обхватить пальцами — всё так же нестерпимо неторопливо погладить, чувствуя затылком, как становятся громче звуки, а тыльной стороной ладони — дрожащие мышцы. Дотянуться куда-то губами, не разбирая, что за часть тела — наугад оставить засос, слыша присвистывающий выдох — нелогично, неправдоподобно более долгий, чем был до этого вдох. Разгоняться долго, неспешно, растягивая собственные мучения и чужое — другое — своё — излюбленное приторно-сладкое томление по всем законам кейифайского наслаждения; добавлять острой приправой впивающиеся в плечи ногти, рассинхронизированное хриплое дыхание, скрипучее поскуливание по всем законам хаотичной страсти. Шурф наконец расслабляется разумом — напрягаются мышцы, стекает расплавленным воском по пояснице удовольствие, копится почти до жжения, до простреливающих разрядов тока. Почти вечность спустя, когда надоедает ходить по грани — ускориться, приподнять ладонями лицо, прижаться губами к дрожащим векам, одновременно прицельно точными движениями выталкивая за грань — чувствуя, как путается в сплетении мышц шеи звонкий, отчётливый и открытый последний всхлип. Упасть обессиленно на грудь, без зазрения совести пользуясь разницей весовых категорий, чувствовать виском долго, неохотно успокаивающееся сердцебиение. Если провести ладонью вдоль рёбер слева, сконцентрировавшись…

…можно уснуть убаюканным ровным ритмичным дыханием в волосах.