Пробуждение света Астреи

Небольшое вступление❤️ Я была бы очень благодарна, если бы вы написали знакомы ли вы с оригинальной истории или есть те, кто читатель данный фанфик без прохождения РСА. Просто мне иногда кажется, что некоторые моменты нуждаются в дополнительном бэкграунде (так как я пишу с расчетом на то, что читатель уже знает большую часть нюансов оригинальной истории)

***

Я проснулась от света, спокойного и ровного, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы ложась прямо на диван, и, открыв глаза, я заметила, как в камине еще тлели темные остатки вчерашних бревен, сохранявшие тепло прошедшей ночи. Заглядывая себе за плечо, я увидела спящего рядом Давида. Мне было странно ловить себя на том, что это простое зрелище — его расслабленное лицо, медленное дыхание, тяжесть его тела рядом — вызывает во мне не неловкость, а тихое удовольствие и редкое ощущение правильности происходящего. Я попыталась встать аккуратно, не делая резких движений, но меня тут же удержала тяжелая рука, ладонь легла мне на плечо, и он, не открывая глаз, сказал низким, еще сонным голосом: — Хочешь опять сбежать? — Опять? — я повернулась к нему слишком быстро. — Ты сказал «опять»? Он наконец открыл глаза. Взгляд был еще мутный от сна. — А ты надеялась, что я забыл? — тихо спросил он. И вот тут я поняла: он правда помнит. Не смутным обрывком, не чем-то, что можно списать на молодость и случайность, а отчетливо. Утро. Простыни. Пустое место рядом. Шаги, которых он не услышал. Он все помнит. Он не забыл. Его ладонь с плеча скользнула ниже, удерживая меня уже не силой, а уверенностью в том, что я никуда не денусь. — Я тогда не сбежала, — сказала я, сама не зная, зачем оправдываюсь. — Я просто… не осталась. Он усмехнулся — уголком губ, почти незаметно. — Ты ушла, не разбудив. Оставила дверь приоткрытой. — он помолчал секунду. — Это считается. Я закрыла глаза. Воспоминание вспыхнуло слишком живо, будто эти годы вообще ничего не значили. — В этот раз ты меня не проведешь, — добавил он уже тверже и подтянул меня ближе, так что мне пришлось опереться рукой ему на грудь. — Когда ты понял, что это была я? — спросила я. — Прошло столько лет. — С первого дня. Я моргнула. — И ты молчал всё это время? — удивление прорвалось быстрее, чем я успела его остановить. Я попыталась отстраниться, скорее в шутку, чем всерьёз, но ничего не вышло. — Притворялся, что мы не знакомы. — Но мы и правда не были знакомы, — сказал он спокойно. Он помолчал и лёгким движением убрал прядь волос с моего лица. — И я не хотел, чтобы это влияло на то, как наше знакомство будет развиваться. — Думаешь, у меня было бы к тебе предвзятое отношение? — спросила я. В следующую же секунду он легко переместился, оказавшись сверху. Движение было неожиданно мягким, почти ленивым. Кудряшки упали ему на лоб, и Давид улыбнулся — открыто, почти мальчишески. — А если бы ты меня даже не вспомнила, — сказал он, — я бы выглядел как полный идиот. Я засмеялась. Смех ещё не успел стихнуть, когда он наклонился. Поцелуй получился неожиданно тихим. Просто касание губ — нежное, но уверенное. Я замерла на секунду, прислушиваясь к себе, к тому, как это отзывается внутри. Никакой паники. Никакого желания отстраниться. Его рука медленно скользнула вверх по ноге и остановилась на моём бедре. Ладонь была тёплой и тяжёлой. Диван тихо скрипнул, когда я пошевелилась, и именно в этот момент в каминную вошёл Кассиэль. Он остановился на полушаге. На долю секунды — слишком короткую, чтобы её можно было назвать паузой, но достаточную, чтобы всё стало очевидно. Его взгляд скользнул по нам и тут же ушёл в сторону. — Раз уж вы здесь, — сказал он сухо, явно быстрее, чем обычно, — Микаэль проводит собрание через час. В комнате повисла тишина. Давид слегка приподнял голову, продолжая лежать так, будто ничего не произошло. Он просто посмотрел на Кассиэля снизу вверх — спокойно, без тени смущения. — И тебе доброе утро, — сказал Давид с ухмылкой. Кассиэль на секунду замер, словно хотел что-то сказать, но передумал. Коротко кивнул, всё ещё не глядя в нашу сторону, и почти сразу вышел из каминной, прикрыв за собой дверь. Я выдохнула только тогда, когда шаги за дверью стихли. — Ну вот, — пробормотала я. — Теперь у нас есть свидетели. Давид усмехнулся и наконец убрал руку с моего бедра, но не отстранился полностью. — Он переживёт, — сказал он спокойно. Я посмотрела на него. — Через час, — повторила я. — Через час, — подтвердил он и на мгновение задержал взгляд на моих губах, словно проверяя, хватит ли у нас времени на ещё один поцелуй. — Давид, можно задать тебе гипотетический вопрос… профессиональный? Он лениво кивнул. — Конечно. Я набрала воздуха. — Представим, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что в комнате находилось двое людей. Один из них умер. А тот, что остался в живых… не помнит обстоятельств, при которых это произошло. Могут ли его обвинить в убийстве? Давид медленно приподнялся, опираясь на локоть, а затем сел, проводя ладонью по лицу. В его взгляде мелькнуло сожаление — момент был испорчен. Не мною. Не им. Но всё же безвозвратно. — Одри, — произнёс он мягче, чем я ожидала, — у тебя нет причин переживать. Я работаю над твоим делом. Первое заседание прошло отлично. — Да, но… — я отвернулась к потолку, — в теории такое возможно? Он вздохнул, встал и потянулся за штанами, небрежно брошенными на кресло. Натягивая их, он продолжал говорить, будто обсуждал абстрактный юридический казус, а не что-то, от чего у меня сводило пальцы. — В теории возможно всё что угодно. Если свидетелей нет, — он застегнул пуговицу и посмотрел на меня, — выживший автоматически становится главным подозреваемым. До выяснения всех обстоятельств. Это стандартная процедура. Но это не твой случай. Я слегка замялась. Слова застряли в горле. Он по-прежнему думал, что я говорю о своём деле. — А если… — я села, подтянув колени к груди, — если выживший человек сбежал, оставив труп? Давид замер с футболкой в руках. Ткань повисла в воздухе, как и его прежняя лёгкость. — Мы точно с тобой говорим об одном и том же трупе? Я почувствовала, как его взгляд стал тяжёлым, внимательным. Больше никакой ленивой улыбки. Никакой игры. — Не совсем. — Одри, — его голос теперь был ниже, строже, — бегство с места происшествия — это уже серьёзно. Даже если человек ничего не помнит. Это будет выглядеть как попытка скрыться. Следствие расценит это как косвенное признание вины. — А если он испугался? — прошептала я. — Если проснулся… и рядом мёртвое тело. И пустота в голове. — Тогда всё зависит от доказательств. От экспертизы. От того, есть ли следы борьбы. От времени смерти. От мотивов. Закон не опирается на «испугался». Закон опирается на факты. Он сделал шаг ко мне. — Одри. Посмотри на меня. Я подняла взгляд. — Ты сейчас задаёшь вопрос как автор детективного романа… или как человек, который что-то скрывает? Моё сердце ударилось о рёбра так сильно, что я почти услышала звук. Я не могла найти слов, чтобы ответить. Они рассыпались внутри, как стекло. — Скажи мне честно… ты кого-то убила? Воздух стал густым. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Я… я не уверена. Собственный голос показался чужим. В голове мелькнула глупая, паническая мысль: а если он сейчас посмотрит на меня и решит, что я сошла с ума? Давид провёл рукой по лицу и на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с терпением. — Господи, Одри… Он открыл глаза и посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Так смотрят на клиента. Или на подозреваемого. — Ты не пробовала марки коллекционировать? — произнёс он с усталой, совершенно неуместной иронией. — Это безопаснее. И, как правило, не заканчивается трупами. Я не рассмеялась. Даже не улыбнулась. — Давид, — сказала я почти шёпотом, — я не шучу. Он в спешке натянул футболку. — Адрес, — коротко сказал он. — Дай мне адрес. Я сглотнула. Он резко поднял на меня глаза. — Ты прикасалась к телу? — Не знаю. — Проверяла пульс? Я закрыла глаза, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то связное. — Я… кажется, нет. Я просто увидела ее. Она лежала… странно. И я… я ушла. — Сбежала, — уточнил Давид. Я кивнула. Он тяжело выдохнул. — Хорошо. Слушай меня внимательно. Сейчас ты ничего не предпринимаешь. Я разберусь. Я кивнула снова. — После собрания обязательно зайди ко мне, — продолжил он уже деловым тоном. — И пожалуйста… — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — никому пока об этом не рассказывай.

***

Спустившись на кухню, Давид сразу почувствовал запах свежесваренного кофе. Кассиэль стоял у окна с кружкой в руках. Когда Давид вошёл, он медленно повернул голову. В его взгляде что-то щёлкнуло — короткая тень осуждения. И почти сразу — тревога. На кухне повисла гробовая тишина. Давид, будто ничего не заметив, подошёл к кофемашине, нажал кнопку и подставил чашку. — Если собираешься читать мне мораль, — сказал он, не оборачиваясь, — сначала дай выпить кофе. Кассиэль сделал глоток, не сводя с него взгляда. — Я не читаю морали. — Нет? Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я подписал себе смертный приговор? — Потому что ты, возможно, его подписал. Кофемашина тихо зашипела. Давид взял чашку, опёрся бедром о столешницу и наконец посмотрел на него. — Это не твоё дело. — Ошибаешься, — спокойно ответил Кассиэль. — Если тебя накажут, это станет и моим делом. Давид усмехнулся. — Мы взрослые существа, Кассиэль. — Ты — демон, — мягко перебил тот. — А она — смертная. — Она ведьма. — Это ничего не меняет. Давид сделал глоток кофе. — Я контролирую ситуацию. Кассиэль тихо фыркнул. — Нет, не контролируешь. Ты уже смотришь на неё не как на дело. Это попало точно в цель. Давид отвёл взгляд. — Не драматизируй. — Я не драматизирую. Я предупреждаю. Кассиэль поставил кружку на стол. Его движения были спокойными, но в плечах чувствовалось напряжение. — Ты знаешь правила, — продолжил он. — Союзы между нашими и смертными запрещены не из прихоти. Это всегда заканчивается плохо. Для них — смертью. Для нас — расплатой. — Я не собираюсь заключать с ней союз. — Чувства не спрашивают разрешения у кодекса. Давид резко поставил чашку на столешницу. — Ты преувеличиваешь. — Нет, — Кассиэль посмотрел ему прямо в глаза. — Я вижу, как ты на неё смотришь. — Это просто… сложное дело, — сухо сказал Давид. — Конечно, — кивнул Кассиэль. Молчание. Они стояли друг напротив друга — не враги, не соперники. Друзья. Слишком давно, чтобы лгать друг другу убедительно. — Я не позволю, чтобы её тронули, — наконец сказал Давид. — Вот именно этого я и боюсь, — ответил Кассиэль. — Давид… если Совет узнает, они не будут разбираться, насколько это «несерьёзно». Им достаточно самого факта. — Совет не узнает. — Ты в этом уверен? Давид промолчал. — Я не осуждаю тебя, — тихо сказал он. — И не собираюсь мешать. Но ты должен понимать, во что ввязываешься. Если это зайдёт дальше… ты не сможешь остаться в стороне. — Я разберусь. Кассиэль вздохнул, взял кружку и снова направился к окну. — Я знаю, — сказал он уже тише. — Именно поэтому я и переживаю. Кассиэль не повернулся. Его силуэт в утреннем свете казался почти человеческим. Давид усмехнулся — коротко, жёстко. — Ты так говоришь, как будто за все эти годы на земле такого никогда не происходило. — Это происходило, — спокойно ответил он. — Всегда. Но за пределами особняка. В тени. И быстро забывалось. Он сделал паузу и добавил: — Сейчас ситуация другая. О её существовании уже знают. И напоминаю тебе: ведьма она или нет, она смертная. Однажды она умрёт. Вне зависимости от решений Совета. Что-то в Давиде щёлкнуло. — Обязательно? — резко бросил он. — Обязательно нужно всё испортить своим угрюмым пессимизмом? Кассиэль едва заметно приподнял бровь. — Я называю это реализмом. — Можно я не буду думать о том, что произойдёт через ни один десяток лет? — Давид шагнул к нему. — Можно мне просто побыть счастливым здесь и сейчас? Или это у нас тоже запрещено? В его голосе впервые прорвалось не раздражение — отчаяние. — Тебе можно, — тихо сказал он. — Всё можно. Цена — вот что запрещено игнорировать. Давид сжал кулаки. — Я сам разберусь с ценой. — Разберёшься? — в голосе Кассиэля мелькнула усталость. — Когда придёт время выбирать между ней и… всем остальным? — Не будет никакого выбора. — Он всегда есть. Давид отвёл взгляд, провёл рукой по волосам. — Ты думаешь, я не понимаю, во что ввязываюсь? — Понимаешь, — кивнул Кассиэль. — Но впервые за долгое время тебе всё равно. Это попало точнее любого упрёка. — Главное, — добавил он уже мягче, — чтобы твоё счастье не сделало несчастными других. — Кого? Совет? — резко усмехнулся Давид. — Её. Кассиэль подошёл ближе и тихо добавил: — Я не против твоего счастья, Давид. Я против того, чтобы оно стало её приговором. Давид стоял, упершись ладонями в край стола, словно пытался удержать равновесие — не физическое, внутреннее. Впервые за весь разговор он не нашёл, что ответить. Кассиэль сделал последний глоток и направился к выходу. У самой двери он остановился, не оборачиваясь. — К тому же, — произнёс он спокойно, — она ничего о тебе не знает. Давид медленно поднял голову. — Достаточно, — холодно сказал он. Кассиэль всё же обернулся. В его взгляде совершенно не было торжества. — Кто ты рядом с ней? Адвокат? Мужчина? Демон? — он слегка наклонил голову. — Или красивая версия правды, удобная для смертной психики? — Я не лгу ей. — Ты не договариваешь. Давид шагнул к нему. — Мы все скрываем от нее правду, не только я. Она не готова. — Или ты не готов потерять её, когда она узнает? Удар точный. Почти хирургический. Давид сжал челюсть. — Я скажу ей. Когда придёт время. — Время редко приходит само, — спокойно ответил Кассиэль. — Обычно его создают обстоятельства. И они не бывают деликатными. Давид ничего не ответил. Кассиэль открыл дверь. — Просто подумай об этом, — сказал он. — Пока у тебя ещё есть выбор. Дверь закрылась почти бесшумно. Давид остался стоять у стола, глядя в пустоту, где ещё секунду назад был Кассиэль. В чашке остывал кофе. Она ничего о тебе не знает. Фраза застряла в голове, как заноза под кожей. Он знал, что Кассиэль прав. Разумеется, знал. За столетия существования он научился безошибочно распознавать правду — особенно ту, что звучит неприятно. Совет уже знал об Одри. И смертность — её смертность — была не абстрактной угрозой, а законом природы. Он всё это понимал. Он сам когда-то называл такие привязанности слабостью. Ошибкой. Самообманом. И вот теперь стоял на кухне, сжимая край столешницы так, что побелели костяшки. Его природа требовала хладнокровия. Расчёта. Дистанции. Демоны не строят будущего с теми, кто живёт мгновение по их меркам. Они наблюдают. Используют. Уходят. Но с Одри всё пошло иначе ещё в тот момент, когда он перестал воспринимать её как дело. Когда её страх стал задевать его лично. Когда мысль о том, что кто-то может причинить ей вред, вызывала не профессиональный интерес, а ярость. Это и был выбор. Просто однажды он поймал себя на том, что защищает её не потому, что должен. А потому что не может иначе. Кассиэль прав, — холодно отметил разум. — Она смертная. Совет не прощает. Правда рано или поздно выйдет наружу. Но другая, более тёмная часть его существа уже сделала шаг вперёд. Тогда я перепишу правила. Или сломаю их. Мысль была безрассудной. Опасной. Почти смешной для того, кто столько лет служил системе. Давид провёл рукой по лицу и тихо усмехнулся — без радости. Он всегда считал себя тем, кто просчитывает на несколько ходов вперёд. А теперь впервые за долгое время ему было всё равно, к чему это приведёт. Он боялся не наказания. Не Совета. Не последствий. Он боялся момента, когда придётся посмотреть Одри в глаза и сказать правду. И ещё больше — того, что она отвернётся.

***

Когда я вошла в гостиную, разговоры стихли. Все уже были на местах — словно ждали именно этого момента. Даже Фелония приехала. Это само по себе означало, что дело серьёзное. Микаэль стоял у камина, опершись рукой о полку. Он первым повернул ко мне голову. — Хорошо, что вы здесь, Одри, — сказал он спокойно. — Думаю, теперь мы можем начать. Я кивнула и заняла свободное кресло. Фелония стояла прямо сцепив руки на груди. — Сегодня утром мы задержали подозреваемого в убийстве девушки из сувенирной лавки, — произнесла она без предисловий. — Как вы его нашли? Фелония перевела на меня взгляд. — По камерам наблюдения с соседнего офисного здания. Угол обзора частично захватывает переулок за лавкой. Мы получили запись за ночь убийства. — И он был там? — спросила я. — Он входил в переулок примерно в то же время, когда, по оценке экспертов, произошла смерть. Я сглотнула. — И… он признался? Фелония покачала головой. — С этим сложнее. Она сделала короткую паузу, словно подбирая формулировку. — Подозреваемый явно не в себе. По предварительному заключению психиатра — выраженные признаки шизофрении. Галлюцинации, бредовые идеи, фрагментарная речь. — Он утверждает, что убил её? — тихо спросила я. — Он утверждает, что «его заставил голос», — сухо ответила Фелония. — И что девушка «была проводником». — …была проводником. Слова Фелонии эхом отдались у меня в голове. Проводником. Перед глазами вспыхнуло лицо Элали. Её тихий, почти шепчущий голос. И тот сон — слишком яркий, слишком детальный, чтобы быть просто игрой подсознания. — Что именно он имеет в виду под «проводником»? — спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало как обычный интерес. — Он говорит о неких «переходах», — ответила Фелония. — О людях, которые якобы могут «открывать двери». Микаэль оттолкнулся от камина. — Я хотел бы, чтобы Одри поговорила с ним. Я резко подняла голову. — Со мной? — вырвалось раньше, чем я успела скрыть удивление. — У вас ведь большой опыт работы с подобными экземлярами, — спокойно пояснил он. — Люди в нестабильном состоянии реагируют на вас иначе. Я почувствовала, как несколько взглядов одновременно устремились в мою сторону. — Ты хочешь, чтобы она оказалась один на один с этим шизиком? — резко вмешался Давид. Он сидел чуть в стороне, но теперь подался вперёд. — Я не говорил «один на один», — холодно ответил Микаэль. — Это подразумевается, — парировал Давид. — Если нужен результат. — Давид, — тихо произнесла я, — всё в порядке. Он посмотрел на меня так, будто я только что предложила добровольно шагнуть в огонь. — Нет, не в порядке. Фелония перевела взгляд с него на меня. — Подозреваемый сейчас под наблюдением. Он дезориентирован, но не проявляет агрессии. — Пока что, — сухо добавил Давид. — Вы сомневаетесь, что это он? — спросила я. — Я сомневаюсь во всём, — ответила она. — Его психическое состояние даёт мотив — в его собственной логике. Но слишком многое не сходится. — Например? — спросил Микаэль. — На месте преступления не обнаружено следов борьбы. Девушка, судя по всему, впустила убийцу добровольно или знала его. В груди стало тесно. — А он знал её? — спросила я. — По его словам — нет. По словам его соседей — он редко выходит из квартиры. В этот момент Рафаил, всё это время стоявший у открытой двери в сад, наконец подал голос. Он не повышал его, но в тишине он прозвучал отчётливо. — Он может быть связан с убийством Лауры? Имя повисло в воздухе. Фелония медленно повернулась к нему. — У нас нет прямых доказательств, — сказала она. — Но временные рамки совпадают. И его бредовые высказывания… частично перекликаются с деталями обоих дел. — Это может быть совпадением, — сказала я, но собственный голос показался мне неубедительным. — Может, — согласилась Фелония. — А может и нет. Давид встал. — Если вы хотите, чтобы Одри с ним говорила, я буду присутствовать. — Это не обсуждается, — добавил он твёрже. Микаэль выдержал паузу, затем кивнул. — Хорошо. Но разговор должен быть аккуратным. Нам нужны ответы, а не очередной срыв. Я глубоко вдохнула. — Когда? — Сегодня днем, — ответила Фелония. — После обеда. Я почувствовала, как все снова смотрят на меня. Сон. Слова Элали. «Проводник». Если он действительно что-то знает… — Я поговорю с ним, — сказала я. Давид сжал челюсть, но промолчал.

***

Я всегда проходила мимо этой двери, даже не задумываясь, чья это комната. В этом доме было достаточно закрытых пространств, чтобы научиться не задавать лишних вопросов. Но сейчас я стояла прямо перед ней. Рука зависла в воздухе. Сердце — где-то в горле. Стоит ли рассказать ему всё? А если он решит, что я схожу с ума? Если я всё испорчу окончательно? Я уже почти развернулась, когда всё-таки заставила себя тихо постучать. — Войдите. Я открыла дверь. Комната оказалась совсем не такой, как я ожидала. Он сидел за небольшим письменным столом у окна, заваленным несколькими аккуратно разложенными папками, и что-то читал. Свет падал сбоку, подчёркивая линию его профиля. Когда я вошла, он поднял глаза и улыбнулся. Но в этой улыбке было что-то усталое. Почти печальное. Я остановилась на пороге, оглядываясь. Комната была… неожиданно современной. Минимализм — но не холодный, а продуманный и даже уютный. Светлые стены, тёплый серый оттенок. Чистые линии. Никакой тяжёлой мебели, никаких резных деталей или позолоты. Низкий диван графитового цвета. Стеклянный журнальный столик. Металлический торшер с мягким рассеянным светом. Справа высокая книжная полка отделяла спальную зону — не стеной, а именно зонированием. За ней виднелась широкая кровать с тёмным изголовьем и идеально заправленным пледом. Мебель казалась простой, но каждая деталь выглядела так, будто её выбирали долго и со вкусом. Дорогой паркет. Чёрная фурнитура. Большое окно без тяжёлых штор. И это так резко контрастировало с кабинетом Микаэля — где всё было утоплено в тёмном дереве, бархате и старинных часах. Там воздух пах историей и властью. Здесь — пространством и воздухом. Современностью. Свободой. Я поймала себя на мысли, что эта комната — куда честнее. Я подошла ближе. Он откинулся в удобном кресле на колёсиках и слегка отъехал назад, давая мне пространство. Кресло тихо скользнуло по полу. — Ну рассказывай, ассасина моя, — произнёс он с лёгкой усмешкой и похлопал по пустой части стола, приглашая меня сесть. Я закатила глаза. — Очень смешно. — Я стараюсь разрядить обстановку, — пожал он плечами. Я не улыбнулась. — Одри, — голос стал тише. — Расскажи мне что там произошло? Я подошла ближе и, вопреки здравому смыслу, всё-таки села на край стола. Холодная поверхность под ладонями немного отрезвляла. Он смотрел на меня снизу вверх — внимательный, собранный. — В день убийства в сувенирной лавке я познакомилась с матерью погибшей, — начала я, стараясь говорить ровно. — Немного странная женщина… но приятная. Она дала мне свой адрес. И спустя пару дней я поехала к ней. — Что? — Давид резко выпрямился. — Почему ты никого не предупредила? — Я должна сообщать о каждом своём шаге? — вспыхнула я. — Нет, — отрезал он, — но если ты едешь к странной тётке бог знает куда, это как минимум стоит упомянуть. Настроения спорить не было от слова совсем. Я просто продолжила: — Она заварила чай. Мы разговаривали. А потом я… отключилась. Давид замер. — Что значит «отключилась»? — Я просто… вырубилась. Без предупреждения. Как будто меня выключили. А когда пришла в себя, — продолжила я, — она лежала на полу рядом со мной. Давид смотрел на меня так, будто собирал пазл. — И с чего ты решила, что она умерла? — спросил он наконец. — Может, она тоже «чая» напилась. Ты ведь сказала, что не проверяла пульс. — Я испугалась! — сорвалось у меня. — У меня кружилась голова. Всё плыло. Я… я просто убежала. — Это всё? — спросил он. Слишком спокойно. — Да. Он очень внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. На секунду мне показалось, что он слышит, как я умалчиваю о Малеке. О том, что связывало всё это в одну пугающую линию. Но он ничего не сказал. Только медленно кивнул. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Я схожу и проверю дом. Он оттолкнулся ногами, кресло на колёсиках мягко подъехало ко мне. Он остановился вплотную, положил руки мне на колени. Жест был почти нежным. — Вдруг она там в полном здравии свой чаёк попивает, — добавил он с натянутой лёгкостью. — А если нет? — тихо спросила я. — Тогда мы будем разбираться. Он вдруг наклонился ниже — так внезапно, что я даже не успела понять, что он собирается сделать. Тёплые губы коснулись моей коленки. Его ладони медленно скользнули вверх по моим ногам. — Что ты делаешь? — спросила я, уже расплываясь в улыбке, которую никак не могла скрыть. — Помогаю расслабиться, — ответил он между поцелуями. Он двигался неторопливо, дразняще, словно точно знал, что я не остановлю его. Пальцы мягко сжимали кожу, оставляя за собой горячий след. — Давид… может, нам не стоит, — сказала я неуверенно. — Вчера мы оба поддались слабости, но это не значит… Он замер. Губы больше не касались моей кожи. Он медленно поднял голову. Взгляд стал тёмным, сосредоточенным — без тени улыбки. — В смысле «не значит»? Я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Это было… — я запнулась. — Эмоции. Стресс. Ситуация. — Для меня это многое значит, — произнёс он тихо. Сердце пропустило удар. — Что ты хочешь сказать? Он резко притянул меня ближе к себе, обхватив ладонями за бедра. Я почти потеряла равновесие, оказавшись вплотную к нему. — Я хочу сказать, ведьмочка, — его голос стал ниже, теплее, — что я околдован. Его лоб почти касался моего живота. — И надеюсь, что мы поддадимся слабости ещё ни один раз. Я попыталась сохранить серьёзность, но дыхание уже сбилось. — А если это ошибка? Он слегка коснулся пальцами внутренней стороны бедра. — Тогда я готов её повторить. — Но нам ведь нужно работать вместе, — сказала я, стараясь вернуть разговор в безопасные рамки. — Это всё усложнит. Он не отпустил меня. — И мы будем работать ещё лучше. Я прищурилась. — Это худший профессиональный аргумент, который я когда-либо слышала. Он едва заметно улыбнулся. — Неправда. Я могу привести хуже. — Давид. — Ты думаешь, что если мы будем игнорировать это, станет проще? — спросил он. — Станет понятнее. — Нет, — покачал он головой. — Станет фальшиво. Я отвела взгляд. — Мы можем установить границы, — предложила я. — Правила. Он чуть наклонил голову. — Хочешь регламент наших поцелуев? Я не выдержала и толкнула его в грудь. — Я серьёзно. — Хорошо — тихо сказал он с ленивой улыбкой. — Ну а сегодня у меня безлимитка. Я успела только вдохнуть. Он снова наклонился — медленно, нарочно медленно — и его губы коснулись моей ноги чуть выше колена. По коже разливалось тепло. — Давид… — выдохнула я, уже без прежней уверенности. Он не ответил. Только продолжил — мягко, почти невесомо касаясь губами внутренней стороны бедра, поднимаясь выше. Его ладони уверенно держали меня за талию, не позволяя отстраниться, но и не принуждая. — Мы же… — попыталась я снова, но голос подвёл. Он остановился. Совсем близко. Поднял голову. — Скажи «остановись», — тихо произнёс он. Я смотрела на него, чувствуя, как между страхом и желанием остаётся всё меньше расстояния. — Ты специально так делаешь, — прошептала я. — Что именно? — Даёшь мне возможность отказаться. Он едва заметно усмехнулся. — Я никогда не беру то, что мне не отдают добровольно. Я медленно провела пальцами по его волосам. Я сидела на краю стола, и от одной только мысли о том, что он так близко, у меня перехватывало дыхание. Он начал медленно стягивать ткань, не разрывая зрительного контакта ни на мгновение. Его пальцы двигались неторопливо, почти мучительно. Он словно спрашивал без слов: ты уверена? — и в то же время прекрасно знал ответ. Когда кружево скользнуло вниз, я едва заметно втянула воздух. Мне казалось, он считывает каждое движение моих губ, каждую дрожь. Его взгляд потемнел. Он опустился ниже, всё так же не отводя глаз, будто хотел запечатлеть мою реакцию, сохранить её в памяти навсегда. Я чувствовала себя раскрытой — не только телом, но и душой. Это было пугающе и сладко одновременно. Я слегка откинулась назад, опираясь на локти, позволяя себе раствориться в этом напряжении. Сердце колотилось так сильно, что казалось, он слышит его. Когда его губы коснулись моей кожи, по мне прокатилась волна — медленная, горячая, лишающая разума. Он не спешил. Он словно изучал меня заново, проверяя, как далеко может зайти, как глубоко я готова впустить его. — Давид… — мой голос сорвался, стал хриплым. Он будто наслаждался каждой моей реакцией. Я чувствовала, как его руки крепче обхватывают мои бёдра, удерживая меня на месте, когда я начинала терять равновесие от нахлынувших ощущений. Его язык скользил медленно, потом быстрее, меняя ритм так, будто он играл на мне, как на инструменте, зная каждую ноту. Давид не отрывался от меня, но одна его рука скользнула выше, и я сразу поняла — он хочет большего. Он будто искал пальцами точку, где моё тело перестаёт подчиняться мне. И нашёл. Я выгнулась, лежа на столе, пальцы сильнее вплелись в его волосы. Всё внутри меня откликнулось — сразу, мощно. Его ритм изменился, стал синхронным, точным. — Не останавливайся… — прошептала я, едва узнавая свой голос. Он и не собирался. Его прикосновения стали глубже, увереннее, усиливая то, что уже горело во мне. Удовольствие перестало быть мягкой волной — теперь это было в нарастающее пламя. Я вздрогнула, ноги непроизвольно сжались сильнее, но он удержал меня, не позволяя спрятаться от накрывающих ощущений. Всё во мне пульсировало. Каждое его движение отзывалось электрическим разрядом, прокатывалось по позвоночнику, заставляя выгибаться и терять остатки. — Давид… пожалуйста… — я уже не понимала, о чём прошу. Продолжать? Остановиться? Он не давал мне привыкнуть — менял скорость, нажим, глубину прикосновений. Иногда медлил, сводя с ума ожиданием, а потом снова возвращался к той точке, от которой я вскрикивала и цеплялась за него сильнее. Я чувствовала, как внутри всё нарастает — не плавно, а рывками, волнами, каждая из которых сильнее предыдущей. Его язык двигался уверенно, настойчиво, и в этом было что-то почти собственническое. Он словно хотел доказать, что может заставить меня забыть обо всём. Моё тело предало меня окончательно. Я больше не могла сдерживаться, не могла контролировать ни дыхание, ни звуки. Всё внутри сжалось до предела, и когда он не остановился, когда усилил давление именно в тот момент, когда я уже почти просила пощады — мир разлетелся на искры.