Гематомные галактики

Крэйг нравится космос.

Кенни нравится Крэйг.

И, кажется, на этом список вселенских истин заканчивается. Никаких трагедий, надрывов, душевных расколов — просто факт, с которым МакКормик давно следовало смириться. Всё остальное — пыль межзвёздная, шум радиоволн, фон.

Крэйг нравится космос.

Кенни нравится Крэйг.

Крэйг описывает сверхновые — мгновенные взрывы света, сменяющие одну эпоху другой. Она падает спиной на худые колени МакКормик — легко, будто сама тяготеет к ней по законам какой-то частной гравитации — и продолжает болтать. Строит модели: гравитация удерживает галактики, притяжение удерживает их разговор; диски из пыли формируют планеты — так и травка формирует их краткосрочную дружбу. Кенни слушает. Просто слушает — и в этом, походу, её единственный талант. У неё в руках — то, что держит Крэйг здесь. То, почему они здороваются в школе. То, почему Крэйг ещё не ушла. Она опускает руку и прикладывает её к чужим губам — на секунду становится тихо. Касание. Губы жгут кожу, обжигая сквозь корочку на ранах, бинты, ебучие перчатки без пальцев. Но Крэйг не кашляет и не сбивается. Она тянет дальше: серебряные всполохи в короне кометы, изгибы магнитных полей — вся эта космическая хрень, которая звучит у неё как поэзия. Крэйг нравится космос. Кенни… Кенни очень нравится Крэйг. Нравится научная хуйня, в которой МакКормик ни черта не смыслит, но всё равно старается понять — хотя какой смысл, если она всё равно будет сидеть, отчаянно внимать и ловить каждое слово? Ей просто нравится слушать — даже если вокруг Крэйг хватает слушателей с избытком: друзья, девушка, одни болтают громче других. Так что Крэйг говорит о космосе. Потому что наконец есть кто-то, кто действительно слышит. А не делает вид. Кенни нравится, как ее длинные чёрные волосы струятся по плечам. Как кожа, пористая, обманчиво гладкая, хлопком ощущается при касании. Как губы, тонкие и едва розоватые, сжигают дотла. Как глаза, цвета свежескошенной травы, заставляют смотреть прямо в них — долго, томно, отнимая кислород. И вот Такер говорит о космических шагах человека: как первые радиосигналы покидали Землю, как зонд «Вояджер» несёт с собой пластинку с нашими звуками и картами, унесённый и теперь плывущий в океане межзвёздного пространства. Её, кажется, забавляет возможность посланий, брошенных на удачу в безграничность, причалить к берегу. И то, что однажды кто-то или что-то сможет их найти — как бутылку с запиской в бескрайнем море. Крэйг, на самом деле, тот ещё романтик. Она не верит в Бога, прикрывается атеизмом и верой в науку — но все равно каждый раз говорит Кенни свою любимую теорию. Касание. Теперь затягивается МакКормик и старается не думать, что это — почти поцелуй. — Знаешь, возможно, мы всё — часть вселенной, — шепчет она в пустоту, не догадываясь, что вместо темени комнаты над ней склоняется избитое временем лицо — кровоподтеки, выбитая на лад фортепьяно улыбка, синяки с кулак. А возможно, мы — ничего. Мы пыль, мы мусор, мы — не то, что за что стоит держаться. Мы прах былого, несущественные паразиты, атомы молекул. Но если это не стоит, не имеет смысла, не имеет веса — почему мы держимся за это всё? — Потому что мы — разлетевшиеся частички, Кенни. Крэйг любит космос. Она находит в этом утешение. — Большой взрыв… ну глупость же, блядь. Но из-за него мы живём. И мучаемся. Представь: миллиарды лет назад ты и я были просто молекулами в хаосе. Частичками. Она подтягивается на локтях — их носы касаются. Касание. Косяк догорает до кожи, жжёт пальцы. — И вдруг — бум! Пиздец. Ты летишь в одну сторону, я — в другую. И наши половинки — тоже. И теперь мы, вчетвером, с какого-то хуя имеем разум и прожигаем свою жизнь порознь. Кенни любит Крэйг. Она находит в этом смысл. — Ты городишь мне хуйню про соулмейтов? — хмыкает она, в её голосе раздражение и смех смешаны в одном. — Такер, как так ты перескочила с физики на слёзливый фанфик? — Да при чём тут вообще эти педики? — Крэйг размахивает руками, чуть не попадая кулаком в щёку Кенни. — Я про то, что мы — частицы, разлучённые и теперь ищущие друг друга, чтобы стать снова целым. Ей хочется тронуть чужие губы — но пальцы стыдливо замирают в воздухе. Хочется провести ладонью по волосам, запутаться в них — но не смеет. Хочется развернуть Крэйг к себе, прижать к груди, поцеловать, вылизать фантомный привкус травки, а потом взять за руку — и не отпускать. Кенни смотрит на неё сверху, и в этой тени, в этом поглощающем полумраке под единственной лампой у матраса, Крэйг кажется почти прозрачной — как газовое облако, которое светится только потому, что чужой взгляд на него падает. Пиздец. Пиздец фантазии. Или это трава? Но она делает только одно: дотрагивается до плеча. Касание. — Всё равно хуйня, — бормочет МакКормик. — Чё хуйня? — Крэйг щурится, хохлится. Кенни сглатывает. Она на секунду закрывает глаза, чтобы не сорваться — не прижать Такер к матрасу, не впиться в её губы, не выложить всю правду, которую она носит внутри как ещё одну сломанную косточку. Она хочет рассмеяться. Хочет заплакать. Хочет сказать что-нибудь злое, чтобы не сорваться в признание. Но когда вновь открывает глаза, получается только: — То, что ты говоришь, — МакКормик пожимает плечами. — Как будто веришь во всё это. Крэйг усмехается так, будто ей плевать. Хотя не плевать. Конечно не плевать — видно же: по тому, как дрогнули уголки губ, как она чуть отвела взгляд в сторону, будто свет от лампы стал слишком ярким и теперь слепит. — Не верю. Но… приятно думать. Что мы типа всё-таки встретимся. Все эти частицы. Люди. Пиздец, сколько лет летели — и вот, — она делает круговое движение пальцами, будто рисует траекторию. Линия получается дрожащая, кривая — орбиты и судьбы строятся из того же материала, что и их руки: тонкие, сбитые, вечно дрожащие от наркоты. Кенни фыркает, но это не смех — скорее, попытка сбить дыхание, которое вдруг стало слишком горячим. — Ты реально как Википедия на шмали. Крэйг фыркает в ответ, быркается — но не отходит. Не убирает головы с её бёдер, не мешает Кенни наклоняться так близко, что их дыхание смешивается. — Ну а что? — тихо. — А вдруг правда так? Люди встречаются, влюбляются, просто чтобы вновь стать целыми. И мы с тобой уже могли встретить ту самую частичку. Да, могли. И не факт, что стоило. Потому что если это действительно так — частичка Кенни лежит на её коленях, курит шмаль, пиздит о хуйне — и остаётся желанной. Она целует другую, говорит ей нежности, водит на свидания в парк… И все равно возвращается сюда. Её милая — не Кенни. Милая против наркоты, хотя с удовольствием пьёт мешанину своих родителей. Милая не будет слушать бред укуренной. Милая — не легкодоступная. А Кенни — да. — Мы просто накурились, — говорит МакКормик. — Ага, — отвечает Крэйг. И тишина падает между ними — густая, ощутимая, как дым, что повис под потолком. Ничего больше не звучит. Крэйг смотрит на неё — пристально, почти вызывающе. Кенни смотрит в ответ — слишком долго, чтобы это ещё можно было назвать случайностью. И всё происходит само собой — без диалога, без признаний, без попыток объяснить, почему так и зачем. Резко, неровно, будто обе боятся, что если задуматься хоть на секунду, всё рассыплется обратно на атомы. Они целуются — резко, горячо, почти болезненно. Кто первая тянется — неясно. Кто падает на матрас, кто рвёт расстояние, кто срывает дыхание — тоже. Просто в какой-то момент они уже не сидят. Уже не говорят. Их пальцы — торопливые, напористые, злые. Их дыхание — сбивчивое. Их тела тянутся друг к другу так, будто это последний шанс на тепло. Это не нежность. Не признание. Не обещание. Это — попытка не думать. Никакой романтики. Ничего, кроме быстрых движений, горячих ладоней, полутишины стонов, света лампочки над матрасом и того чувства, что они обе делают что-то неправильное. Кое-кто из них все-таки занят. Они занимаются сексом быстро, грубо, почти бессловесно — как договор без подписи, как попытка разрядки, как перепихон, который не должен ни к чему приводить. И всё. Просто тела, тяжёлое дыхание, спутанные волосы, пальцы, что цепляются не из любви, а чтобы случайно не выкрикнуть чужое имя, вместо блондинки, седлавшей загорелые бёдра. Всё слишком быстро, слишком жадно, слишком неправильно — и идеально подходит обеим. Оранжевая парка накрывает ушанку с желтыми помпонами, как тело — худое, избитое, тощее и не красивое накрывает тело другое. Поцелуи короткие — в шею, в подбородок, где-то на груди — туда, где можно спрятать от чужих глаз. Засосы только на болезненно-белом теле — там смотрится органично, у него второго владельца нет. Крэйг скользит губами по шее, по ключице, оставляя крошечные красные отметины — маленькие, неровные галактики, которые вспыхивают на выцветшей коже Кенни. Сейчас красные. Завтра синие. Потом сойдут, как не было. Как звёзды взрываются и умирают. Короткие чёрные ноготочки оставляют полумесяцы — новые планеты. Губы накрывают крошки метеоритов на плечах и норовят слизать. Никто не останавливается, чтобы спросить зачем или что будет потом. Никто даже не дышит в сторону конструктивного разговора. Не вспоминает о девушке Крэйг, каких-то обязательств отношений и клятв «долго-счастливо». Но Крэйг всё равно шепчет чужое — в тот самый момент, когда выгибается, хватая ртом воздух. Громко. Чётко. Без стыда. Но Кенни не обижается. Кенни всё понимает. Когда всё заканчивается, они снова молчат. Крэйг переворачивается на бок, отводит взгляд к стене, где пляшут расплывшиеся пятна света. Кенни садится, вытирает лоб ладонью, ищет нужное место на матрасе, где не так больно. Крэйг любит космос, травку, свою девушку и быстрый перепихон без обязательств — такой, который в идеале можно забыть уже наутро, если очень постараться. Кенни любит Крэйг, секс, проституток, разговоры о звёздах — и ту глупую надежду, что иногда рождается в груди, как маленькая вспышка сверхновой, а потом умирает с чужим именем на её губах. Но пока цветут на шее гематомные галактики. Пока косяк ещё дымится. Пока частички молекул ищут друг друга. Они обе будут знать: космос огромен, трава заканчивается, ночь не вечна. А вот это — лучше не запоминать.