Тепло осеннего солнца

Была тишина. Не та благословенная тишина после бури, а тяжелая, густая, как смола. Воздух в классе был пропитан до предела: запах спермы, пота, слез, страха и той самой, первобытной связи, что крепче любых уз. Роман висел в тросах, сложная система креплений, которую Никита смастерил из снаряжения школьного спортзала, впивалась в его запястья и лодыжки. Его тело, прекрасное и истерзанное, было картой их последних суток — синяки, следы укусов, царапины, блестящие полосы высохших слез и других жидкостей. Кляп из плотной, пропитанной слюной ткани плотно затыкал ему рот. Он мог только дышать носом, прерывисто, с присвистом, и смотреть. Его глаза, огромные и пустые, были прикованы к Никите. Никита стоял посреди класса. Совершенно голый. Его тело, обычно такое собранное и сильное, казалось высеченным из мрамора под стрессом и бессонницей. В одной руке, опущенной вдоль бедра, он держал тяжелый пистолет — старый «Макаров», доставшийся ему от деда-милиционера, тайком хранимый годами. Другая рука медленно, почти ласково, гладила спутанные волосы Романа. — Тише, тише, моя хорошая, — бормотал Никита, его голос был хриплым от многочасового шепота. — Вот увидишь, всё будет хорошо. Они не поймут. Никто не поймет, что это — любовь. Настоящая. Единственная. Он наклонился, прижался лбом к горячему, влажному виску Романа. —Ты ведь со мной? Да? Скажи, что со мной. Даже мысленно. Я почувствую. Роман заморгал, пытаясь кивнуть, но тросы мешали. В его взгляде не было уже ни страха, ни боли. Была полная капитуляция. Экзистенциальная усталость. Он ушел так далеко в эту любовь, что обратной дороги не существовало. Только Никита. Только его воля. Даже если эта воля вела в никуда. Дверь в класс с треском распахнулась. На пороге застыла фигура учителя истории, Петра Сергеевича. Пожилой, уставший мужчина с портфелем в руке. Он зашел, потому что забыл в кабинете журнал. Его лицо, сначала озадаченное, в долю секунды промчалось по шкале эмоций от непонимания до ужаса. Его взгляд скользнул по голому Никите, по пистолету в его руке, по окровавленным запястьям и жуткой, порнографической картине подвешенного Романа. — Что... что вы тут делаете?! — вырвалось у него, голос сорвался на фальцет. Он отшатнулся, упираясь спиной в косяк. Никита медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза были пусты. Как два озера тумана. В них не было ни злобы, ни паники. Было лишь ледяное, абсолютное спокойствие обреченного. — Уходи, — тихо сказал Никита. — Ты ничего не видел. — Боже мой... Роман! Никита! Да что же это... — Петр Сергеевич сделал шаг вперед, инстинктивно, может быть, желая помочь, остановить. Его рука потянулась к телефону в кармане. Это движение стало спусковым крючком. — Я же сказал, — голос Никиты остался тихим, но в нем зазвенела сталь. — Уходи. Или я в тебя выстрелю. Он поднял пистолет. Неспеша. Целился он не в учителя, а куда-то в пространство перед ним, как будто давая последний шанс. Учитель замер, его лицо побелело. Он увидел в этих глазах то, что заставило кровь стынуть в жилах. Не подростковую браваду, а холодную, взрослую решимость. —Положи оружие, сынок... Позвоним родителям... Всё уладим... —Нет, — отрезал Никита. — Ничего не уладится. Ты всё испортишь. Ты всё испортил, зайдя сюда. И он выстрелил. Грохот в замкнутом пространстве класса был оглушительным. Петр Сергеевич вздрогнул, на его светлой рубашке, чуть левее центра груди, расцвел маленький, аккуратный алый цветок. Он не издал ни звука. Только глаза его округлились от непонимания. Он медленно сполз по косяку на пол, оставляя на белой краске широкий кровавый мазок. Тишина вернулась. Ещё более звенящая, разорванная лишь запахом пороха и прерывистым, свистящим дыханием Романа. Его глаза, казалось, стали еще больше, в них отразилась вспышка выстрела и падающее тело. Никита опустил руку с дымящимся стволом. Он обернулся к Роману. На его лице не было ни торжества, ни сожаления. Была лишь бесконечная, всепоглощающая нежность. — Видишь? — прошептал он. — Он хотел нас разлучить. Никто не сможет нас разлучить. Никогда. Он подошел, погладил Романа по щеке. Тот содрогнулся от прикосновения, и по его щеке покатилась тяжелая, медленная слеза. — Не плачь, — сказал Никита. — Сейчас. Сейчас всё закончится. Самый красивый конец. Только мы. Он приставил дуло пистолета к виску Романа. Холод металла заставил омегу замереть, прекратить даже дыхание. Его взгляд умолял, но слова были заперты кляпом. — Ш-ш-ш, — Никита улыбнулся. Это была самая страшная, самая искренняя улыбка на свете. — Я же обещал. Если будешь плохо себя вести. Но ты вел себя так хорошо. Такой хороший мой мальчик. Поэтому... Он медленно, не отрывая взгляда от Романа, перевел дуло... и прижал его к своему собственному виску. Роман забился в тросах, издавая заглушенные, хриплые вопли. Его тело затряслось в немой истерике. — Мы навсегда, — тихо сказал Никита, глядя ему в глаза. — В следующей жизни. В любой другой. Ты — мой. Я — твой. Это сильнее всего. Он закрыл глаза. И нажал на спусковой крючок. Второй выстрел прозвучал глуше. Более приглушенный. Никита рухнул на пол, как подкошенный. Пистолет с грохотом отлетел в сторону. Его кровь, алая и яркая, брызнула на ноги Романа, на пол, смешавшись с кровью учителя. В классе воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Нарушаемая только тиканьем часов да редкими, захлебывающимися всхлипами, которые вырывались сквозь кляп из груди Романа. Он висел в центре этого ада, один, среди двух тел, в лучах заходящего осеннего солнца, которое окрашивало стены в багрянец. Он смотрел в потолок. Смотрел на пятна сырости. Его молитва о пощаде, наконец, была услышана самым страшным образом. Он остался жив. Он остался один. И эта одиночество, в тишине, пахнущей порохом, кровью и их общей, погибшей любовью, было страшнее любого выстрела. Страшнее любой боли. Конец, который устроил ему Никита, оказался куда более искусным и жестоким, чем простая смерть. Снаружи, вдалеке, послышались сирены. Кто-то услышал выстрелы. Но для Романа они уже ничего не значили. Закат догорал за окном. Их история закончилась. Не романом, а кровавой, бессмысленной точкой, поставленной рукой того, кто клялся быть его убежищем.