Тепло осеннего солнца

Прошла неделя. Неделя, когда мир для Романа раскололся на «до» и «после». После метки Никиты всё изменилось. Запахи стали острее, но и терпимее — его собственный аромат теперь был неразрывно смешан с альфийским, дождевым, и это служило лучшей защитой, чем любой спрей. Взгляды одноклассников — одни любопытные, другие осуждающие — скользили по его шее, где под высоким воротником свитера скрывался заживающий укус. Он больше не прятался в пустых классах. Он шел по коридорам, чувствуя на себе невидимую, но прочную нить, тянущуюся к Никите. Нити принадлежности. Альфа, его альфа, стал еще внимательнее, еще плотнее окружал его заботой. Но в этой заботе появилась новая, едва уловимая грань — обладание. И Роман, к своему удивлению, расцветал под этим взглядом. Его робость превращалась в тихую уверенность, а внутренняя дрожь — в ожидание. Это ожидание достигло пика сегодня вечером в пустой квартире Никиты. Его родители уехали на выходные. В комнате пахло свежим бельем, мужским одеколоном и напряжением. — Я хочу попробовать кое-что, — сказал Никита, не отрывая темных глаз от Романа. Его голос был ровным, но в глубине плескалось что-то опасное и волнующее. — Ты доверяешь мне? — Всегда, — выдохнул Роман, и это была чистая правда. — Тогда разденься. И ляг на кровать. На живот. Роман повиновался, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Он скинул футболку, джинсы, остался в одних носках, чувствуя себя одновременно и уязвимым, и желанным. Лег на прохладную простыню, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую Никитой. Он слышал, как тот что-то достает из шкафа. Скрип кожаных ремней. Металлический щелчок. Его нервы запели тонкой, тревожной нотой. Потом он почувствовал прикосновение к лодыжке. Не руки. Прохладная, широкая кожаная манжета, плотно обхватывающая сустав. Щелкнул замок. — Никит? — Роман попытался поднять голову. — Ш-ш-ш, — ладонь Никиты легла на его поясницу, успокаивающе и властно. — Я здесь. Я не сделаю ничего плохого. Но ты должен быть полностью мой. На все сто. Доверяешь? Роман кивнул в подушку, сжимая пальцы. Доверие лилось через край, смешиваясь с острым предвкушением. Он почувствовал, как вторую манжету застегнули на другой лодыжке. Потом ремни потянули его ноги, мягко, но неумолимо разводя их в стороны. Он услышал, как они пристегнулись к чему-то тяжелому у основания кровати. Он лежал растянутый, открытый. Затем похожие манжеты сковали его запястья. Их оттянули вперед и закрепили на спинке кровати. Он оказался полностью обездвиженным, привязанным к ложу в позе абсолютной подставленности. Стыд вспыхнул было где-то на периферии сознания, но его тут же затопила мощная, темная волна возбуждения. Он принадлежал. Без остатка. Он слышал шаги Никиты, уходящие и возвращающиеся. Новый звук — тихое гудение электромотора. Его тело напряглось инстинктивно. Никита подошел к кровати, сел на край рядом с бедром Романа. Положил руку на ягодицу, погладил, почувствовал, как кожа покрывается мурашками. — Такой красивый. Весь мой. — Он наклонился, оставил влажный, горячий поцелуй на нижней части спины. — Расслабься. Принимай. Он взял с тумбочки пузырек с лубрикантом, щедро выдавил холодную жидкость на вход и внутрь. Роман вздрогнул от неожиданности. Пальцы Никиты, один, потом два, вошли в него, растягивая, готовя, но уже зная каждый изгиб. Роман застонал в подушку, бессмысленно потянув за ремни. — Готовься, — тихо сказал Никита, и его голос дрогнул. Гудение стало громче. Роман не видел, но чувствовал: что-то холодное, силиконовое и неживое прижалось к его растянутому входу. Это было не похоже на тепло и власть Никиты. Это было чужеродно. Страшно. — Нет... Никит, подожди... —Надо, — перебил его альфа, и в его тоне не было места для споров. — Я хочу видеть, как ты принимаешь. Всё. Для меня. И он нажал кнопку. Всунул. Секс-машина не была нежной. Она не была Никитой. Это был механический, бездушный толчок, вгоняющий искусственный член внутрь него с одной скоростью, одной траекторией. Резко. Глубоко. До боли. Роман вскрикнул, высоко и испуганно. Боль пронзила его, острая, разрывающая. Слезы брызнули из глаз. — СТОЙ! Больно! Выключи! — он рванулся, но ремни держали мертвой хваткой. Никита не выключал. Он стоял рядом, наблюдая. Его лицо было каменной маской, но в кулаках, сжатых по швам, играли мышцы. Он смотрел, как чужая машина долбит его омегу. Как его тело выгибается и бьется в бесполезных попытках уйти. Как по внутренней стороне бедер стекают слезы лубриканта и его собственные слёзы. — Никита, ПОЖАЛУЙСТА! — Роман рыдал, но крик его постепенно менялся. Сквозь боль, сквозь панический страх пробивалось что-то еще. Машина работала без устали. Толчок за толчком. Боль начала расходиться горячими волнами, смешиваться с чем-то другим. С воспоминанием о Никите внутри. С его запахом, который витал в комнате. С его взглядом, прикованным к месту их соединения. И в этой странной, извращенной сцене было дикое, животное утверждение их связи. Он видит меня таким. Принимает меня таким. Владеет мной, даже когда это не его тело. Роман застонал снова, но уже не от чистой боли. Его крик стал глубже, с хрипотцой. Его собственный член, зажатый между животом и кроватью, вопреки всему, налился и дернулся. Никита увидел это. Его маска дрогнула. Он шагнул ближе. — Нравится? — его голос был грубым, как наждак. — Нравится, когда тебя используют, как вещь? Мою вещь. Роман не мог ответить. Он мог только мычать, качать головой и одновременно выгибаться навстречу бездушным толчкам. Боль и наслаждение сплелись в нерасторжимый узел. Он был потерян, унижен, и это возбуждало его до безумия. Никита, наконец, не выдержал. Его контроль лопнул. Резким движением он выключил машину. Гудение стихло. В комнате остались только тяжелые всхлипы и хриплое дыхание Романа. Но альфа не освободил его. Наоборот. Расстегнул ширинку. Он освободил свой член, твердый и готовый, измученный видом и властью. Он подошел сзади, к тому месту, которое было растянуто и разгорячено машиной. Приставил свою головку к размягченному, влажному входу. Роман почувствовал разницу — живое тепло, знакомую форму. — Вот кто твой хозяин, — прошипел Никита. — Запомни. Всунул. Он вошел одним мощным движением, заполняя собой пространство, которое только что насиловал механизм. Это было иное. Это было возвращение домой. Боль от растяжения тут же сменилась всепоглощающим чувством правильности. Роман завыл — долго, бесконечно, вкладывая в этот звук всю боль, весь страх, всю преданность и безумную любовь. Никита навалился на него, укусив за плечо, и начал двигаться. Его толчки были яростными, хаотичными, диктуемые ревностью к машине, желанием стереть её следы, переписать всё на себя. Он держал Романа за бедра, вбивая себя в него с силой, от которой скрипела кровать. — Моя! — рявкал он. — Только моя! Ничья больше! Кричи! Кричи мое имя! Роман кричал. Он кричал «Никита!», пока горло не стало рваться. Он рвался на ремнях, желая прикоснуться, обнять, но не мог. Он мог только принимать. И в этой полной беспомощности была абсолютная свобода. Оргазм накатил на них обоих стремительно и неудержимо. Он начался с Романа — его тело, зажатое и истерзанное, взорвалось волной белого огня, сотрясающей его с ног до головы. Он кончил молча, с открытым ртом, в судорогах наслаждения, смешанного с болью и полной отдачей. Кончил. Никита, почувствовав спазмы вокруг себя, издал низкий, победный рык и вогнал себя в самую глубину, заполняя его на этот раз своим, живым, горячим семенем. Метка изнутри. Закрепление. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как дрожит тело под ним. Потом, медленно, осторожно, начал расстегивать ремни. Сначала на запястьях, потом на лодыжках. Освобожденный Роман не двигался. Он лежал пластом, тихо всхлипывая, всё его тело было одним большим синяком и напоминанием. Никита лег рядом, собрал его в охапку, прижал к груди. Он целовал его мокрые волосы, шептал извинения и слова любви, смывая грубость нежностью. Роман не отвечал. Он просто впивался в него, дрожа, как в лихорадке. — Всё, — шептал Никита, гладя его по спине. — Всё, Ромка. Всё. Больше никогда так. Только я. Только так, как ты захочешь. Прости. Роман наконец поднял на него взгляд. Его глаза были опухшими, красными. Но в них не было упрека. Была усталость, шок и где-то в самой глубине — темное, бездонное удовлетворение. — Ты... — он охрип. — Ты мой альфа. Всё, что ты делаешь... я принимаю. Это было страшнее любой клятвы. И слаще любого меда. Никита притянул его ближе, закрыв глаза. Они лежали в тишине, в комнате, наполненной запахом секса, боли и безоговорочной принадлежности. Путь назад был окончательно сожжен. Осталось только будущее. Вместе.