Trust No One

Under peaceful conditions the warlike man attacks himself.

Friedrich Nietzsche

***

Три года спустя [Джон Мактавиш] Мактавиш лежал на спине, вжимаясь лопатками в жесткий матрас под весом тяжелого, потного тела, и сверлил взглядом потолок. В углу расползалась трещина, похожая на кривую, издевательскую ухмылку — точь-в-точь как у самого Джона в лучшие годы. Старый Билл уже выходил на финишную прямую — движения стали рваными, дергаными. Горячее, кислое дыхание с привкусом крепкого табака обжигало шею. Сегодня Соуп был не в настроении изображать старательную сучку. Да и нужды ублажать Билла особой не было — их негласный контракт истекал через считанные часы. Завтра утром он выйдет за ворота, и эта сраная бетонная коробка останется лишь дурным воспоминанием. Так что Мактавиш просто лежал, расслабленно раскинув ноги, позволяя громиле долбить себя в последний раз. Чисто в качестве выходного пособия. Билл, вообще-то, не был таким уж дедом — ему едва перевалило за сорок. «Старым» его звали не из-за морщин, а потому что в этом блоке он куковал дольше всех — и за выслугу лет, а также дрянной вспыльчивый характер стал местным авторитетом. Он следил за порядком, решал вопросики с охраной, доставал прикольные ништяки, от которых жизнь в тюрьме не казалась совсем уж беспросветной задницей. Когда Мактавиш три года назад только переступил порог этой дыры, он считал расклад мгновенно. Один взгляд на Билла — и Джон понял: этот кабан обеспечит ему не просто выживание, а вполне себе комфортный курорт. Оставалось только правильно разыграть карты. Билл, наконец, выдал утробный, нечленораздельный рык, спустил в презерватив и обмяк всей своей гигантской тушей. — Да-а, малыш, — довольно пробурчал он и скатился с Джона с громким удовлетворенным выдохом. Стянул резинку и устроился на боку, подперев голову ладонью, уставившись на лежащего Соупа чуть ли не с нежностью. Его тяжелая, шершавая, как наждак, рука легла на влажный живот Джона, ласково — насколько это было возможно для ебаного мясника — поглаживая кожу. — Чёрт, Джонни, — прохрипел он своим прокуренным вусмерть голосом, в котором сейчас отчетливо слышалась досада. — Как подумаю, что завтра твоей сладкой задницы тут уже не будет, так зубы, блядь, сводит. Поверить не могу, что три года прошло. Джон коротко хмыкнул, подкатываясь ближе. Старый Билл тут же заграбастал его в охапку, притирая к себе еще сильнее, будто пытаясь впитать напоследок побольше этого наглого шотландского тепла. — Найдешь себе кого-нибудь другого, Билл, — отозвался Соуп, лениво выглаживая пальцами старый, бугристый шрам на широкой груди. — У тебя ж тут очередь выстроится, только свистни. Билл фыркнул, запуская пальцы в короткий, жесткий ирокез, который Мактавиш отпустил несколько месяцев назад. — Не хочу я очередь, — прогудел он прямо над ухом. — Тебя хочу. Чтобы всё так и было. Наклонился и прижался к губам Джона своими. Целовался Билл на удивление нежно — и вообще был в постели чертовски бережным для ублюдка, загремевшего за решетку за хладнокровное тройное убийство. Впрочем, этот эксклюзив полагался только ему, Джону Мактавишу, который виртуозно подобрал отмычку к нежному сердечку этого жесткого зверюги. Он не просто раздвинул ноги перед Старым Биллом — а сделал себя незаменимым. Стал не очередной безымянной подстилкой, которую юзают, пока не надоест, а «любимым мальчиком», в чьем обществе этот дикий гризли убирал когти и превращался в почти ручного медвежонка. — Знаешь, — Билл вдруг тихо рассмеялся, отрываясь от него, — стоило бы шепнуть пару слов кому надо. Ну, найдут у тебя заточку под подушкой, впаяют еще годик сверху. Посидишь со Старым Биллом, а? Соуп мгновенно напрягся. Шутка была дрянная. Перед глазами вдруг вспыхнуло лицо Фила, его ленивая, собственническая полуулыбка — «ты принадлежишь мне, Джонни» — и Мактавиш поспешно моргнул, стряхивая этот липкий, дерьмовый призрак прошлого. В гробу он видал таких «хозяев». Билл мгновенно считал его реакцию, тут же притянул к себе крепче и мазнул губами по лбу. — Шучу, малыш, шучу. Расслабься. Я же знаю — ты на волю рвёшься. Просто… будет пусто без тебя, Джонни. Сдохнуть можно, как пусто. Он помолчал, без цели водя мозолистым пальцем по груди Мактавиша, вычерчивая на коже невидимые узоры. — Так что первым делом, а? — спросил уже тише. — Рванешь к своему Призраку? Имя отозвалось глухим ударом где-то под ребрами Джона. Его Призрак. Билл знал обо всем в общих чертах — про какого-то бывшего военного с потекшим чердаком и ПТСР размером с авианосец, которого Мактавиш иногда звал во сне. Знал, что Джон сделал что-то ужасное, и тот пытался его придушить, но в последний момент не смог. Билл думал, что это какая-то большая, до идиотизма романтичная история — и даже не представлял, насколько чудовищно ошибался. Джон тяжело вздохнул. — Не знаю, Билл. Не думаю, что он мне обрадуется. — Херня это все, малец, — усмехнулся тот. — Три года прошло, ты свою вину честно отпахал. Если в нем осталось хоть что-то, кроме злобы — примет. Куда он денется? А если нет… значит, он просто слепой мудак. Найдешь кого получше. Например, меня. Я всегда тут, Джонни. Ты же знаешь, я за тебя любому пасть порву. Билл громко зевнул и улегся, наконец, обхватывая Соупа огромной рукой, буквально отгораживая его живой стеной от всего остального мира. — Поспи сегодня со мной, — пробурчал ему в висок, прижимая к себе как мягкую игрушку. — Последняя ночка. Он пробормотал что-то еще, совсем неразборчиво, уже проваливаясь в сон. Дыхание выровнялось, тяжелое тело обмякло, и рука на талии Мактавиша превратилась из захвата в просто теплый груз. Билл вырубился, а Джон продолжал лежать, пялясь в вязкую темноту камеры. Три года пролетели быстро. Судьи были к нему милосердны — впрочем, Соуп вывернулся наизнанку, чтобы эта милость имела конкретную цену. Он выложил на стол всё: офшорные счета Фила, зашифрованные архивы Шэдоу, явки и пароли от панамских и кайманских прачечных. Его полезность перевесила его грехи, и минимальный срок стал платой за то, что он помог выпотрошить империю Грейвза дочиста. За широкой спиной Билла эти три года прошли легко и с комфортом. Так что Мактавиш был доволен. Ебать, да он был в полном восторге. Могло ли быть иначе, если он уже приготовился подыхать — там, на грязном полу фургона. Лежал, вдавленный в холодный металл коленями Теней, и сам от себя охуевал. Джонни, мать его, Мактавиш — эталонный прагматик, ценитель роскоши и мастер техничного выживания — в один момент спустил в унитаз все. Счета, статус, сраные шелковые простыни и саму жизнь — ради кого-то другого. И ни на мгновение, ни на один чертов вздох об этом не пожалел. Там, в пылу бойни, на рефлексию времени не было. Решение угробить все и сразу он принял за доли секунды — больше жопой, чем мозгами. Заглянул в рожу смерти, и в тот раз она смрадно дышала ему прямо в губы. Когда в фургон ворвался Гоуст, Джона едва не порвало от облегчения — хотя секундой позже стало ясно, что это нихрена не Гоуст, а какой-то гремучий коктейль из двух личностей, решивший его придушить, но почему-то передумавший в последний момент. А потом Прайс — этот старый хрен выскочил из ниоткуда, как блядский черт из табакерки, и упаковал Соупа с таким нескрываемым злорадством на усатой физиономии, будто планировал этот арест еще до того, как Джон научился ходить. Мактавишу потребовалось время, чтобы разгрести весь этот пиздец в голове — тюрьма его щедро предоставила. И чем больше он прокручивал тот день, тем сильнее убеждался — это было охуительно красиво. То, что он сделал, стало взрывом. Тотальным самосожжением ради одного-единственного шанса на правду. Это было освобождение из ебучей клетки, в которую он сам себя загнал, обложившись мягкими подушками. Самое безумное и самое безнадежное проявление свободы, которое стоило всего, каждой секунды за решеткой. Которая опьяняла и разъебывала похлеще любого дерьма, которое он пробовал раньше. Джон Мактавиш наконец-то узнал, каков на вкус его собственный хребет — и это ему чертовски понравилось. А виноват во всем был Гоуст. Чертов киборг, который, сам того не зная, просто прошел сквозь жизнь Соупа напролом, разнеся в щепки его уютный, вылизанный мирок. Уничтожил всё, за что Мактавиш цеплялся с такой жадностью, всё, что считал своей «стабильностью». Гоуст выпотрошил его фальшивые ценности и наглядно показал: Джон, считавший себя вольной птицей и баловнем судьбы, на самом деле был перемотан с ног до головы ебаным шибари из собственных страхов, сделок с совестью и ограничений. Каждая нить этого плетения была затянута им самим, чтобы было удобнее плыть по течению. Клетка никогда не была снаружи. Колючая проволока всегда была внутри него самого, прорастая сквозь ребра. И он её, наконец-то, взорвал. Разнес в хлам одним коротким криком в радиостанцию, вырывая себя из системы с мясом. И теперь, лежа в камере, он чувствовал себя более свободным, чем когда-либо на палубе частной яхты Фила.

***

Утро выдалось до обидного обычным — тухлая, влажная осенняя серость липла к коже и одежде, будто мир и не заметил ничего выдающегося. Будто Джон Мактавиш не выходил, наконец, из тюрьмы — не распахивал дверь наружу, кипящий внутри, звенящий от энергии после трёх лет вынужденного бездействия. Старый Билл сгреб его в охапку — свобода едва не началась с перелома ребер — и крепко поцеловал в последний раз, оставив на губах едкий привкус табака и прощания. — Вали давай, малыш, — прогудел он, глядя на Джона влажными глазами с какой-то злой, упрямой нежностью. — И не смей возвращаться. Мактавиш усмехнулся и дружелюбно толкнул громилу кулаком в грудь. — Спасибо, Билл. За воротами воздух оказался другим. Свежим, холодным, чертовски вкусным. Джон сделал вдох полной грудью — и на секунду замер. Просто стоял, позволяя этому воздуху заполнить его изнутри, чувствуя, как что-то в груди сжимается и тут же разжимается, болезненно и сладко одновременно. Как будто лёгкие, забывшие своё назначение за три года, наконец вспомнили, что вообще умеют дышать. Он вдруг поймал себя на том, что улыбается, как идиот. Не от счастья даже. От ощущения, что игра продолжается. Машина уже ждала — блестящий, пахнущий дорогой кожей Mercedes S-класса, выглядевший здесь почти вызывающе. Водитель — молодой, смазливый парень в безупречном костюме — профессионально сохранял каменное выражение лица при виде слегка потрёпанного жизнью зэка с ирокезом. Он вежливо поздоровался, открыл дверь в кондиционированный салон и предложил напиток — как будто забирал не бывшего заключённого, а уставшего топ-менеджера после затянувшегося совещания. Джон Мактавиш не был идиотом. Сдавая государству жирные активы Грейвза, он, разумеется, припрятал кое-что и для себя. На первое время должно было хватить, даже с учетом его дурной привычки к роскошной жизни, от которой он не собирался отказываться после трех лет на баланде. — Куда едем, сэр? — уточнил водитель, глянув на него в зеркало заднего вида. Соуп задумался лишь на секунду. — В аэропорт. В его кармане жег бедро клочок бумаги с адресом, который добыл для него Билл через свои мутные каналы. Это был новый адрес Саймона Райли. Джон пытался зайти через Прайса. Звонил дважды. Первый раз — в самом начале. Тогда ему было жизненно необходимо знать одно: выжил ли Райли после того пиздеца в Вирджинии. — Не твоими стараниями, Мактавиш, — буркнул капитан и бросил трубку. Во второй раз Соуп звонил полгода назад. Тогда Прайс оказался на удивление многословен, но каждое его слово сочилось ядом. Он рассказал, что Саймон два года провел в закрытом военном госпитале, собирая свою раздолбанную психику по кускам, пытаясь выстроить жизнь не с нуля даже — с гребаного минуса. — Если ты хоть на милю к нему приблизишься, Мактавиш, — вкрадчиво пообещал капитан, — я лично прослежу, чтобы твоя следующая камера была в настоящем аду. Ты меня понял? Джон тогда смиренно кивал в трубку, а губы сами собой растягивались в привычной, предвкушающей ухмылке. Угроза была серьезной, но она подтвердила главное: Прайс боится. Боится, что появление Джона снова всё разрушит. А раз кэп так отчаянно охраняет покой Саймона, значит, там есть что разрушать. Существует какая-то хрупкая, искусственно выращенная, неустойчивая конструкция. И Джон, разумеется, должен был это увидеть. Должен был потрогать этот карточный домик своими руками. Проверить на прочность, попробовать на вкус. Посмотреть, остался ли в этой конструкции хоть один зазор — специально для него.

***

Дорога от Лондона до Херефордшира заняла несколько часов, и чем дальше на запад уходила машина, тем гуще становилась зелень и тяжелее — туман. Он ложился на поля мокрым войлоком, цеплялся за старые каменные изгороди, растекался между пастбищами. Джон смотрел в окно, позволяя пейзажу убаюкивать себя этой нарисованной идиллией. Значит, ты теперь сельский житель, элти? Выращиваешь цветочки, чинишь лодки, смотришь на воду. Пьешь чай по расписанию. Учишься быть нормальным. Прайс мог сколько угодно верить в покой и реабилитацию. Джон верил только в то, что хищник не может вечно питаться капустой. Рано или поздно ему понадобится мясо. В машине по пути до аэропорта, в роскошном кресле бизнес-класса, и теперь, проезжая всю эту ебучую пасторальную глушь, Мактавиш гадал. Кто там, в этой больной расколотой голове, за этими холодными глазами? Кого он увидит, с кем встретится? Удалось ли Саймону взять Гоуста под контроль — запереть, приручить, загнать обратно в темноту? Или он по-прежнему существовал отдельной собственной волей? Может, Райли пошел дальше — выжег его полностью, стер, избавился от своей лучшей, самой сильной части, чтобы сохранить хоть что-то. Это было бы чертовски хреново. И тут Мактавиш размышлял не только со своей глубоко эгоистической позиции, не желая терять даже шанс вернуть того, о ком думал все три года в тюрьме. Джон знал Саймона без Гоуста — и знал Гоуста без Саймона. Ему было что сравнивать. Саймон был несчастен. Каким-то нечеловеческим усилием воли он удерживал себя в вертикали, не позволяя сорваться, не давая страху — вечному, липкому, въевшемуся в кости — окончательно придавить его к земле. Он не умел пережить его, принять, отпустить, потому что всё это умение когда-то вырвал из себя с мясом, выкристаллизовал в отдельную сущность — и без нее был обречен на эту вечную безысходную борьбу без единого крохотного шанса на победу, на бесконечное медленное кровотечение из раны, которую невозможно зашить. Единственным лучом света в вечном мраке для него стал лжец. Достаточно наглый, чтобы пробить тяжелую броню, достаточно мотивированный, чтобы вообще не нее полезть. И, очевидно, достаточно ебнутый, чтобы отвлечь Райли от этого внутреннего пиздеца. Каковы шансы, что он встретит еще одного такого? Каковы шансы, что он откроется хоть кому-то после всего этого? Если же Саймону удалось вернуть выпавший кусочек пазла обратно — склеить, пусть криво, пусть с трещинами, — у него был шанс. Медленно и тяжело, но прожить свою боль, не умереть под ней. Мактавиш вспомнил ладонь, сжавшуюся у него на горле, и глаза, переполненные яростью — чистой, прозрачной, в которой была одна-единственная мысль: смерть. Его смерть. И то, как в последний момент эта ярость вдруг схлопнулась, осыпалась, уступив место чему-то невыразимому. Как Гоуст на одно крошечное мгновение стал Саймоном. Мгновение — ровно достаточное, чтобы не убить его. Чтобы спасти его, Джона, жизнь, которая только тогда и обрела смысл. А потом всё снова исчезло — осталась лишь пустота. Может быть, Саймон так и не вернулся. Сдался, свернулся в темноте своего собственного сознания, выжженный дотла, уставший, неспособный, не желающий больше страдать. Остался лишь Гоуст — машина без цели и смысла, не способная принимать решения, не способная даже убить себя. Может, это Гоуст два года провел в военной психушке, и научился, наконец, притворяться Саймоном, чтобы от него отъебались. Был ли он способен на такое? Мактавишу необходимо было — до яростной дрожи в руках, до сведенных от напряжения челюстей — узнать. Он не мог жить дальше, не выяснив, что произошло с единственным в мире существом, в которое Джон, кажется, влюбился.

***

Такси притормозило на окраине поселка у небольшого коттеджа из грубого серого камня. На фоне массивных столетних дубов дом казался почти игрушечным, искусственным, словно декорация к фильму о счастливой жизни, которой здесь никогда не пахло. Газон был выбрит с военной точностью — идеально ровный, мертвый ковер. Никаких лютиков, розочек и примул. Саймон Райли не сажал цветы, он просто контролировал периметр. Мактавиш расплатился, вышел из машины и подождал, пока шум мотора не стихнет вдали. Теперь он остался один на один с этим каменным склепом — и со всеми своими чертовыми мыслями о том, кто именно сейчас находится внутри. Джон не просто надеялся — он кожей чувствовал, что его ждут. Зверь всегда чует приближение другого зверя. Он легко перемахнул через невысокую ограду — привычка нарушать чужие границы за три года никуда не делась — и замер перед зеленой дверью. Прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, ни скрипа половицы, ни дыхания. Мертвая зона. Соуп выдохнул, ощущая, как адреналин знакомым жаром разливается по венам, поднял руку и трижды коротко постучал. Ничего не изменилось. Секунды начали растягиваться, становясь плотными и липкими, как туман, наползающий с полей Херефордшира. Джон кожей чувствовал, как по ту сторону двери жизнь тоже замерла — в этой паузе решалась судьба всех трех лет ожидания. Ебучая эта тишина — снаружи и изнутри — начала давить на виски, от нее звенело в ушах. Он раздраженно переступил с ноги на ногу, готовясь разбить ее повторным стуком, но в это мгновение внутри сухо щелкнул замок — и дверь медленно потянулась внутрь. Джон не отводил взгляда, не моргал. Он прокручивал этот момент каждую ночь в камере Билла, представлял его во всех возможных вариациях — включая пулю в лоб. Но реальность оказалась оглушительно тихой. Хозяин дома разглядывал Мактавиша долго, внимательно, словно заново сопоставлял образ лощеного наемника из прошлого с этим слегка дрожащим от напряжения мужчиной на пороге. Его взгляд скользнул по ирокезу и остановился на глазах. Наконец, человек в дверях сделал едва заметный вдох. — Джонни… — выдохнул он. Это не было вопросом. Не было обвинением. Так звучит приговор, который ты знал заранее, но всё равно надеялся, что он не будет приведен в исполнение. Признание неизбежного. Мактавиш почувствовал, как в горле встал колючий, царапающий ком. Вся его напускная бравада, все заготовленные шуточки и наглые ухмылки в одно мгновение рассыпались в пыль. Осталась только голая, честная потребность оказаться по ту сторону порога. Просто войти. Джон с трудом сглотнул, чувствуя, как пульс бьет в виски тяжелыми молотами, и, почти не узнавая собственный охрипший голос, спросил: — Пустишь? Взгляд мужчины на мгновение дрогнул — по ледяной глади прошла глубокая трещина — и он молча отступил назад, уходя в полумрак прихожей и оставляя проход свободным. Приглашение в ад, из которого Джон никогда не захочет возвращаться. Он сделал шаг внутрь, и за спиной мир снова обрел свою тишину.