Trust No One

You must be ready to burn yourself in your own flame.

How could you rise anew if you have not first become ashes?

Friedrich Nietzsche

***

[Филлип Грейвз] С тех пор, как Грейвз впервые увидел, как Джонни с закатившимися от кайфа глазами долбит в рот Гоуста в грязной кладовке около спортзала, он начал смотреть регулярно. Это стало его новым, мерзким ритуалом. Пыткой, которую он сам себе назначил. Вечерами, когда по базе растекалась тишина, а тело Мактавиша не согревало его постель, Фил садился в кресло, наливал виски, открывал интерфейс системы наблюдения — и ждал. Они всегда приходили. Первым появлялся Гоуст. Он тренировался до ночи по своей ебанутой программе «Сдохни или умри», сраный киборг без чувства усталости и самосохранения. Потом принимал душ и шёл в этот чулан. Вставал там, в пыли и темноте, и замирал, совершенно неподвижный. Как терпеливый, запрограммированный инструмент, ожидающий команды на использование. Не человек — функционал в режиме ожидания. А потом — через десять, двадцать, тридцать минут — приходил Джон. Фил ловил его на других камерах, расставленных по коридорам. Мактавиш крался, подозрительно озираясь, с глупой, наигранной невинностью на лице, будто просто вышел подышать. Каждый этот взгляд, это трусливое озирание, било по Филу, как пощёчина. Его Джонни. Его собственность, помеченная его деньгами, его защитой, его спермой, нарушала главный, единственный, кровный закон — закон его воли. Мактавиш скользил в кладовку — и Райли сдвигался с места. Они никогда не целовались. Никакой нежности, ласки, никаких прелюдий — ничего из того, что Фил с радостью дарил своему мальчику. Это было что угодно — акт обслуживания, использование, разрядка, — но не близость. Джон спускал штаны и либо сразу разворачивался и подставлял задницу — задницу, которая целиком и полностью принадлежала Филу, на которой еще вчера сжимались его пальцы, оставляя багровые пятна, — либо хватал Гоуста за коротко остриженный затылок и закладывал ему за щеку, а тот принимал, не задыхаясь, не давясь, не отстраняясь, с безразличной, механической эффективностью. Как машина, которой он и был. А Фил смотрел. Рука его привычно сжимала собственный член, ладонь двигалась в такт этим немым, грязным толчкам на экране. Он дрочил, наблюдая за собственным унижением, и ненавидел себя за это почти так же сильно, как ненавидел их. Он не мог понять, почему. Почему его Джонни — сибарит, нарцисс, изысканный гурман, обожающий роскошь и внимание — соглашался на это? На тайную, спешную, бездушную еблю в пыльном углу с существом, которое даже не умело его поцеловать? Вместо того чтобы быть здесь, с ним, на роскошной постели, получать всё, что заслуживает? Это было оскорблением. Грейвз покупал лучшее — а его самая ценная инвестиция предпочитала дешёвый, бракованный продукт. Ты ведь просто хочешь чувствовать себя живым, да, Джонни? Ищешь край бездны. Что ж, я тебе его покажу. План в его голове кристаллизовался не в гневе, а в этой ледяной, отстранённой ярости наблюдения. Он избавится от Гоуста. Конечно. Вирус подлежит удалению. Но сначала этот вирус выполнит последнюю, самую полезную работу. Пусть его супероружие, так и не ставшее окончательно его, решит ещё одну проблему. Старую занозу, которая слишком долго портила ему жизнь, — Шепарда. Поэтично. Пусть одно уродство уничтожит другое, очистив ему путь к африканскому контракту. А потом… потом он разберётся с Джонни. Фил не сомневался в исходе. Его шотландская шлюха была созданием инстинктов и комфорта. У неё не было принципов, зато была феноменально гибкая спина, готовая прогнуться под сильнейшим. Грейвз был сильнее. Он вырвет этот вирус с корнем, и лояльность, как отформатированный после сбоя диск, вернётся к заводским настройкам. Мактавиш поплачет. Покричит. Но Фил знал его слишком хорошо. Знал, что страх и привычка к комфорту всегда побеждают мимолетные порывы. Он даст Джонни время. Снова окружит его роскошью, снова приручит, пока тот не забудет вкус пыли в подсобке и жесткие руки киборга. И снова станет его.

***

[Капитан Джонатан Прайс] Капитан Джонатан Прайс был не из тех людей, которые легко сдаются. Он искал. С той самой проклятой минуты, как обнаружил в туннеле бесчувственное тело Хасана Аль-Фарида со свернутой шеей и переломанными руками — вместо лейтенанта Райли, который вообще-то должен был привести ублюдка живым. Дальше нашлись трупы боевиков, разобранные со значительной жестокостью без использования огнестрельного оружия. Среди них был и сбежавший мальчишка-посыльный — стонущий от боли в сломанной ключице, перепуганный до черта, но живой, что было большим везением, ведь Прайс уже не сомневался — тут поработал Гоуст. Значит, Саймон уже не у руля. Значит, что-то пошло по пизде так глубоко, что сраный защитный механизм перехватил управление, и даже дополнительный укол антипсихотика перед операцией его не удержал. Причина обнаружилась за поворотом — крупный обвал туннеля, под который, видимо, и попал лейтенант. Капитан тяжело вздохнул. Это было хреново — но уже вполне привычно. Гоуст иногда выбирался, и эти моменты Джонатан с трудом мог бы назвать приятными. Он был тем еще ублюдком, этот второй Райли. Несдержанный, грубый, с грязным языком и полным отсутствием морали. Капитан до сих пор с трудом укладывал в голове, что это часть того Саймона, которого он знал. Но Гоуст был солдатом, причем в некотором смысле солдатом идеальным. Приказ Прайса всегда был для него главным — и единственным — приоритетом. Он ничего не хотел, ни к чему не стремился — только выполнял поставленную задачу. Что должно было случиться, чтобы он уничтожил цель, которую приказано было взять живой, и исчез без доклада? И почему вместе с ним исчез сержант Мактавиш? Снайперы доложили позже, что видели, как они вышли из тоннеля и ушли через хребет на другую сторону горы. Они решили, что это согласованное тактическое перемещение. Ведь это был чертов лейтенант Райли, в конце концов, кто мог усомниться в нем. С этого момента для капитана началась ебучая охота на призрака. Он не дал объявить Райли и Мактавиша дезертирами, прекрасно понимая, что посылать обычную военную полицию за Гоустом — все равно, что подписывать кому-то смертный приговор. Вместо этого он поднял все связи, включая генерала Шепарда, и без устали мониторил новостные сводки — но ничего не находил, будто двое военных просто растворились в воздухе. Пока не выяснилось, что сержанта Мактавиша в Британской армии никогда не существовало. Это выплыло случайно, когда Прайс решил копнуть глубже в биографию Джона и дозвонился до его предыдущего командира, упомянутого в досье. — Сержант кто? Мактавиш? Нет, кэп, таких у меня не было. Вот тут стало совсем тревожно. Шумный шотландец оказался призраком похлеще Гоуста, фальшивкой с идеально сфабрикованными бумагами — если бы не личный контакт, Прайс и не узнал бы. Он оказался в его отряде не случайно — это не могло быть совпадением. Джонатан вспомнил эти странные, натянутые взаимодействия, эту навязчивость Мактавиша, его назойливые попытки докопаться до Райли. Прайс видел, как Саймон таял рядом с этим шумным шотландцем. Как вечная мерзлота его отчуждения давала трещины, сквозь которые пробивалось что-то пугающе живое, пульсирующее и голое. Когда их взаимодействия перешагнули грань устава и превратились в нечто… интимное, Прайс просто отвел взгляд. Он сознательно наложил на себя слепоту, позволил этому случиться. Потому что, черт возьми, после всего, через что прошёл этот парень, он заслуживал хоть какого-то человеческого тепла. С точки зрения капитана эти… кхм… отношения, конечно, выглядели сомнительно, но Саймон в конце концов взрослый мужик, и сам может разобраться, в чьей постели ему зализывать раны. Он думал, что это случайность. Просто один сломанный войной человек нашёл другого. Теперь он понял, как ошибался. Это было целенаправленное, расчётливое вторжение. Мактавиш не «нашел» Саймона, он его выследил. Кто-то узнал о Гоусте — и решил использовать его. Прайс хранил секрет Гоуста не по своей воле. Они встретились в первый раз после мексиканского ада Саймона, когда не было еще никакой гарантии, что он сможет собрать себя из осколков и жить дальше. Тогда Джонатан впервые увидел этого дьявола, спокойного и уверенного — такого, каким Райли был раньше. Но на этом сходство заканчивалось. Гоуст вылупился из подсознания Саймона, чтобы забрать на себя весь пиздец. Для этого он ампутировал в себе все человеческое — сомнения, мораль, даже боль. То, что осталось, было непоколебимо — и совершенно пусто. Кусок, неровно оторванный от близкого Джонатану человека. Гоуст объяснил ему правила игры и потребовал молчать. — Скажешь ему — он сломается окончательно. Саймон не должен знать, что я есть и что я помню. Ты же не хочешь его добить, капитан? И Прайс согласился. Будто у него был выбор. На одной чаше весов лежала правда, на другой — жизнь парня, который и так балансировал на тонкой нитке над бездной. Джонатан выбрал ложь, не подозревая, что тем самым он не спасает Саймона, а просто строит для него более просторную клетку. Он поддерживал легенду про «просто провалы в памяти» и вел свой мерзкий журнальчик, как ученый-психопат, записывая каждую «активацию», каждый выход этой твари на свет божий. Отчаянно искал волшебные таблетки, которые заглушат Гоуста, запихнут его поглубже, чтобы Саймон мог жить нормально. Ему почти удалось — приступы происходили гораздо реже, записей становилось все меньше. А потом появился этот ебучий Мактавиш со своей светозарной улыбкой и талантом пролезать без мыла в любую щель. И всё пошло под откос. Чертов идиот, Прайс. Не защитил своего солдата. Оставил раненого зверя один на один с самым настоящим браконьером. Что, если Гоуст не ушел. Если Саймону не удалось вернуться. Если он узнал — о том кошмаре, что скрывается внутри… Это могло стать концом. Наконец, судьба, которая до этого только отвешивала Прайсу затрещины, решила подкинуть ему сахарную косточку. Причем с той стороны, откуда он меньше всего ждал. Звонок от полковника Варгаса, мексиканского друга из Лос Вакерос, застал его в кабинете в три часа ночи, когда в глазах уже рябило от бесконечных отчетов. — Капитан, кажется, я нашел твоего Fantasma, — ухмылялся Алехандро в трубку. — Одна из моих аналитиков вернулась из отпуска. Ее парень ошивается в компании золотой молодежи. Слышал историю про Энрике Переса? Вот так, благодаря болтливому обдолбанному мажору и чудесному совпадению, Джонатан и вышел на Шэдоу компани. С поддержкой Шепарда, который Грейвза терпеть не мог, Прайс начал наблюдение. И довольно быстро заметил повышенный интерес Филлипа… к самому Шепарду. По всему выходило, что он готовит операцию, чтобы убрать генерала — идеальная миссия для суперсолдата. Решение приняли быстро — ловить на живца. И Грейвза. И Гоуста. Шепард переехал в свой охраняемый коттедж в Вирджинии, капитан развернул там засаду, надеясь, что еще не поздно. Что Саймон жив. Что он сможет его вытащить.

***

[Филлип Грейвз] Мобильный штаб Шэдоу компани, выглядящий как обычный фургон сервисной службы, припарковался в полумиле от массивных кованых ворот элитного гейтед-комьюнити «Лесная сеньора». Внутри царил полумрак, холодный синий свет мониторов, тихое гудение охлаждения и бодрящий запах кофе. Грейвз сидел в кресле оператора, скрестив руки на груди. Перед ним на основном экране крошечная зеленая точка — Гоуст — уверенно добралась до высокого забора и замерла, ожидая команды. Джон сидел рядом в наушниках, готовый эту команду передать. Еще двое Теней следили за эфиром, теплокартами и маленьким дроном, который тихо летал вокруг периметра поселка, не решаясь нарушить его — внимание привлекать было незачем. А немного дальше, на выгодных высотах залегли еще двое. Снайперы. Им Грейвз отдал приказ лично, глаза в глаза. Убедился, что они поняли — это не ошибка. Это плановая утилизация вышедшего из-под контроля оборудования. — Джонни, — позвал Филлип. Тот повернулся, стягивая один наушник. — Босс? — Ты знаешь, я всегда ценил в тебе прагматизм, Джонни. Умение видеть картину целиком. Взвешивать риски. Выбирать сторону, на которой больше шансов выжить и… преуспеть. Он сделал паузу, наслаждаясь немым вопросом, возникшим в широко раскрытых синих глазах. — Поэтому я думаю, ты поймёшь моё решение. Как только наш друг Райли подтвердит выполнение задачи и выйдет за забор, Сьерра-1 и Сьерра-2 снимут его. Чисто, быстро. Одна пуля в затылок — и киборг отправится в свой механический рай. Мактавиш замер, его лицо стало абсолютно белым, взгляд завис, будто мозг отказался обрабатывать информацию. — Что… — прохрипел он. — Что ты сказал? — Я сказал, что сегодня — последний день существования Гоуста. — спокойно ответил Фил. — Он стал угрозой. Ненадёжным элементом. И, что важнее… — Он наклонился ближе, пока его губы не коснулись уха Джона, а голос упал до интимного, ядовитого шёпота. — …он испортил мою вещь. Влез туда, куда его не пускали. Шотландский сукин сын среагировал мгновенно — нацепил свою фирменную маску оскорбленной невинности. Ясно-синие глаза распахнуты, бровки домиком — само воплощение искреннего непонимания. Он всё еще надеялся, что сможет соскочить, что его дешевое обаяние сработает в последний раз и даст ему шанс вывернуться, проскользнуть ужом между фактами. Грейвз смотрел на этот спектакль с тошнотворным восхищением: Джонни лгал так же естественно, как дышал, до последнего веря, что он здесь самый умный игрок. — О чем ты говоришь, Фил? — пролепетал он. — О кладовке рядом со спортзалом, милый, — ласково улыбнулся Грейвз. Он выпрямился и поднялся на ноги, заставляя Мактавиша задрать голову, чтобы просто поймать его взгляд. Сделал шаг, зашел ему за спину. Тяжелые ладони легли на плечи, пальцы начали вминаться в напряженные, твердые как камень мышцы, имитируя заботливый массаж. — О том, как ты выгибаешься под ним на старых матах, — вкрадчиво сказал он над самым ухом Джона. — Как опускаешься до уровня грязной подстилки для конченого психопата. О том, как он берет тебя в рот, пока я смотрю на это через камеру и думаю: «Где я ошибся с воспитанием моего мальчика?» Соуп дернулся, захлебываясь протестом, но руки Фила тут же придавили его обратно. — Тише, детка, — приказал Грейвз. — Сейчас решается твоя судьба, а не его. С ним всё ясно. Он — вирус, и я его удаляю. Но ты… Ты всё еще можешь вернуться домой. Он ласково провел пальцами по шее Мактавиша, по его сильным широким плечам, спустился на грудь. — Сейчас ты дашь ему команду начать. Мы посмотрим, как он убьет Шепарда. А потом… ты примешь то, что должно случиться. Не попытаешься его предупредить. Не будешь рыдать. Ты примешь это, как принимаешь все мои решения. Потому что это мое решение. Потом мы вернемся на базу, и ты на коленях докажешь, что твоя верность принадлежит мне, а не этой контуженной падали. И тогда мы забудем всю эту гадость, и я прощу тебя, Джонни. Ладонь Грейвза скользнула ниже, бесцеремонно накрывая пах Мактавиша. Он прошелся тяжелой лаской по бедру и резко сжал мягкие яйца в кулаке, заставляя Джона судорожно выдохнуть. — Подумай, сладкий. Если ты дернешься — ты потеряешь всё. Счета, защиту, свою жизнь. Ты станешь никем. Грязным наемником в бегах, за которым я буду охотиться лично. Ты умрёшь в канаве, милый, если не сегодня, то завтра. И знаешь что? Мне будет жаль. Мне будет правда, чертовски жаль. Но не настолько, чтобы терпеть крысу в собственном доме. Оно того стоит? Это бракованное мясо стоит твоей жизни? Фил не видел лица Соупа, но ему и не нужно было. Его не интересовал процесс — важен был только результат. Джон Мактавиш был выживальщиком. Прагматиком. Шлюхой в самом высоком, рыночном смысле этого слова — тем, кто продает себя за лучшее предложение. И сейчас лучшее предложение на столе делал Фил. Джон медленно, прерывисто выдохнул. Его плечи опали. — Хорошо, — выдавил он едва слышно. — Я понял, Фил. — Что ты понял, Джонни? — Я… дам команду. И приму то, что будет потом. Грейвз издал тихий, торжествующий звук, похожий на мурлыканье, и поцеловал Джона в висок. — Вот и мой умный мальчик, — прошептал он на ухо. — Я знал, что ты примешь верное решение. Всегда принимаешь. Он выпрямился и ласково потрепал Мактавиша по голове. — Теперь давай закончим эту операцию. Дай своему цепному псу команду. Пора убирать мусор. Джон медленным, механическим движением поправил наушник. Его пальцы, тянущиеся к тангенте, слегка дрожали, но голос прозвучал ровно: — Гоуст, — выдохнул он в микрофон. — Начинай. Неподвижная зеленая точка на экране ожила и поползла вперед — Гоуст пошел выполнять приказ. А Фил Грейвз вернулся на свое кресло, откинулся назад, скрестив руки на груди, и наблюдал. Наслаждался зрелищем того, как его воля, наконец, восторжествовала полностью. Ещё несколько минут — и досадная помеха в виде Шепарда превратится в некролог. Ещё несколько секунд после — и дефектный инструмент по фамилии Райли будет утилизирован точным выстрелом в голову. Мир снова становился логичным, управляемым и чистым. Именно в этот миг, в эту секунду слепой, самоуверенной победы, чертов Мактавиш совершил свое последнее, самое бессмысленное предательство. Грейвз никогда бы не смог понять, какая именно шестеренка лопнула в голове у Джонни за эти полминуты. Что это было? Запоздалый приступ совести? Перешедшая все границы нелепая привязанность? Или просто фатальная тяга к саморазрушению, сидевшая в нем всегда? Он схватил микрофон и заорал: — ГОУСТ! БЕГИ! ОН ХОЧЕТ ТЕБЯ УБИТЬ! СНАЙПЕРЫ! БЛЯДЬ, БЕГИ ОТТУДА! Зеленая точка на мониторе замерла. Ладонь Грейвза прилетела по щеке Мактавиша с такой силой, что он свалился со стула. Тени, вскочившие из-за своих пультов, сразу же придавили его к грязному полу лицом вниз. Филлип тяжело вздохнул и включил канал связи со снайперами. — Сьерра-1, Сьерра-2. Отмена протокола ожидания. Огонь по Райли! Убейте его сейчас же! Получив подтверждение, Грейвз достал пистолет, присел рядом и вдавил ствол в затылок Соупа. — Ну вот, — выдохнул он, и в этом вздохе была и усталость, и брезгливость. — Вот она. Настоящая твоя сущность. Грязь. Просто сточная грязь, которую я заставил блестеть. Господи, как же ты разочаровал меня, Джонни. Я так старался. Вкладывался. Я любил тебя, черт тебя подери. А ты… ты просто прирождённая мразь, сладкий. Единственное, что от тебя требовалось — быть верным. Минимум, который ты задолжал мне за всё, что имеешь. Но ты даже на это оказался не способен. Мактавиш не шевелился. Не пытался вымолить пощаду, не дергался под дулом. Его взгляд, устремленный в пыльный угол фургона, был ледяным и абсолютно пустым. Он уже не был здесь — он выгорел дотла еще в ту секунду, когда заорал в микрофон, и теперь просто ждал своего неизбежного конца. Что ж, Фил готов был оказать последнюю милость своему испорченному мальчику. Слишком дорогому, слишком любимому и слишком бесполезному. Палец на спусковом крючке плавно подался назад. — Прощай, Джонни, — прошептал Грейвз, его голос дрогнул от искренней, болезненной жалости к самому себе. — Жаль, что ты не оправдал вложений. В ту же секунду грохот нескольких выстрелов прорезал воздух, корежа замок, — и дверь фургона с грохотом распахнулась. Фил успел вскинуться. Успел нажать на спуск, отправляя пули в дверной проем. Но огромная, обтянутая черной перчаткой рука возникла из дыма и хаоса быстрее, чем он успел осознать угрозу. Пальцы сомкнулись на горле Грейвза, обрывая крик на взлете, перекрывая кислород и саму возможность дышать. Гоуст приподнял его над полом, как тряпичную куклу, лишая опоры и смысла. Грейвз забился в его хватке, тщетно пытаясь дотянуться до оружия, но реальность уже начала стремительно сереть. Последнее, что увидел Филипп Грейвз перед тем, как мир вокруг него свернулся в бесконечную тьму под сокрушительный треск собственных позвонков — искаженное, перекошенное от ярости лицо с нервно дергающимся уголком рта.

***

[Гоуст] Гоуст замер в мокрой от росы траве, распластавшись у подножия трёхметрового забора, утыканного датчиками. По ту сторону — «Лесная сеньора», стерильный, вылизанный до блеска рай для жирных правительственных ублюдков, его очередная цель, назначенная Соупом. Вокруг — тишина, нарушаемая только мерным стуком сердца. — Гоуст, — голос Джона в наушнике вибрировал, пробираясь под кожу. — Начинай. В глубине что-то дрогнуло. Спящий Саймон шевельнулся, отозвавшись на этот звук, словно пес, свернувшийся на коврике под дверью и заслышавший наконец шаги хозяина. Тело зафиксировало это колебание — короткий всплеск эндорфина в крови. Саймон прикипел к этому синеглазому шотландскому павлину, как будто тот был его персональным кислородным баллоном в вакууме существования. Как ни к кому и никогда. Гоуст посмеивался над этой слабостью, но не спорил — не его дело. Он легко, практически беззвучно перемахнул через забор и мягко приземлился на ухоженный газон, сразу же ныряя в кусты. Чувство внутри не утихало — глухой, назойливый гул, фоновая радиопомеха в отлаженной системе его сознания. Саймон. Он стал невыносимо беспокойным в последнее время — не спал, а ворочался в той глубокой, тёмной крипте сознания, куда Гоуст его упрятал. Мягко, но настойчиво упирался плечом в стены своей темницы, пробуя швы на прочность. Шёпот сквозь сон превращался в настойчивый стук. Это началось в Мексике — после невероятной случайности, которая вышвырнула ему под ноги последнюю падаль из банды Мануэля Робы. Они пометили его тогда — выбравшись из могилы. Распороли рожу выродку и оставили ему на прощание подарочек в виде жутких кошмаров, но добить не успели. Теперь Гоуст завершил свою кровавую жатву, свел последний счет — и Саймон это почувствовал. Но окончательно разбередило его другое. Джонни. Джонни, подставивший свою горячую податливую задницу. Джонни, скулящий под ним сквозь стиснутые зубы в ночной сельве. Стоило лишь вспомнить об этом, в паху мгновенно потяжелело. Саймону это нравилось. Нравилось так сильно, что после каждой их спешной ебли в пыльной подсобке Гоуста еще полчаса передергивало от афтершоков оргазма, а спящий комок тепла внутри трепетал, оживая. — Сейчас не время, детка, — подумал он, обращаясь к тому, что шевелилось в глубине. — Тут кругом пиздец. Мы убиваем для ублюдка Грейвза. Мы сбежали от Прайса. Мы переломали кучу костей, которые ломать не должны были. Ты не готов это увидеть. Я не дам тебе это увидеть. Так что спи пока. Ещё не время. Гоуст скользнул дальше — черная тень на фоне черной же ночи. Цель была уже близко — еще пара минут, пара трупов. Мактавиш решил, что этот дед свое отжил, значит, Гоуст сделает это решение реальностью. И вдруг наушник взорвался. — ГОУСТ! — заорал Соуп. — БЕГИ! ОН ХОЧЕТ ТЕБЯ УБИТЬ! СНАЙПЕРЫ! БЛЯДЬ, БЕГИ ОТТУДА! Он среагировал мгновенно — сменил направление, собираясь скрыться между постройками и уже оттуда оценить обстановку. Но сумел сделать лишь один шаг. Мир поплыл и рассыпался, разом утратив резкость. Внутри черепа словно взорвалась граната, разрывая перекрытия и снося несущие стены. Гоуста оглушило этой вспышкой, повело, равновесие исчезло, опора пропала — как если бы землю просто выдернули из-под ног. Контакт со спящим сознанием оборвался — и в следующую секунду на него накатила волна боли. Это была не его боль, он ее не испытывал — он ее читал, как показания термометра. Ртуть замерла на отметке «ад». Контакт восстановился, и Гоуст встретил раскаленный бесформенный комок чистого ужаса и ярости, ослепленный и бешеный — сплошь эмоции, лишенные какой-либо логики. Связь между ними всегда была односторонней, но теперь она превратилась в зияющую рану, вскрытую до кости. Раздавшийся в голове нечеловеческий, утробный вой выжег все тактические протоколы Гоуста. Из носа потекла горячая струйка крови. Его собственное «я» — холодное, расчетливое — дрогнуло и поехало, смятое этим напором. Едва пришедшее в себя сознание не понимало, где находится и какой сейчас год. Оно знало только одно с абсолютной неопровержимой ясностью: Джонни. Джонни в опасности. Гоуст рванул с места, не заботясь о маскировке и скрытности. Снайперы? Да насрать, пусть попробуют попасть в него на такой скорости. Джонни! Джонни! Джонни! Оголенный и кровоточащий Саймон бился в бессильном паническом ужасе, непрерывно выл, раздирая изнанку черепа. Каждый его крик отдавался в горящих мышцах дополнительным зарядом адреналина. — Потерпи, детка, потерпи немного, — процедил Гоуст через сжатые зубы, перелетая через забор в обратную сторону. — Я уже бегу. Он летел прямым курсом к штабу Грейвза, вырабатывая весь ресурс своих перекачанных мышц. Чувствуй он боль — давно бы свалился с визгом в мокрую землю, но он не чувствовал. Если бы чувствовал, он бы не выжил, не вытащил Саймона, не смог защитить его от всего того пиздеца, что по какой-то дикой извращенной несправедливости достался именно ему. И сейчас он тоже должен был защитить — уничтожить причину этой невыносимой, жгучей агонии, которая теперь текла по их общим венам. Дверь сдалась под двумя выстрелами и ударом тяжелого ботинка, металл взвизгнул — и Гоуст был уже внутри. Джонни лежал в проходе лицом в пол — щекой прямо в мокрую грязь. Двое Теней прижимали его, скрутив руки за спиной. Сверху нависал Грейвз, уперев дуло пистолета в затылок. Рваный, нечленораздельный звук взорвался под черепом, пропитанный чудовищным бессилием. Саймон хотел рвануться, разнести всех, защитить, прикрыть собой — но не мог. У него не было ни рук, ни ног, ни даже разума — один лишь болезненный, почти бессознательный комок голых нервов. Грейвз поднял голову. Глаза его расширились, он вскочил на ноги. Выстрелил раз, другой, третий. Гоуст почувствовал пару ударов в бронежилет и один ниже, но эта херня не могла его остановить. Нервные окончания честно передавали сигнал «повреждение», но он не превращался в «боль». Весь спектр боли уже был занят Саймоном. Вдавленный внутрь кадык хрустнул, как сухая ветка, и обмякшее тело коммандера Шэдоу компани рухнуло на пол. Его Тени, как верные псы, последовали за хозяином. Мактавиш успел только развернуться и отползти в конец фургона, отпихнув от себя труп Грейвза, и теперь сидел, неподвижно уставившись на Гоуста снизу вверх. В его широко распахнутых синих, как небо, глазах плескалась радость, но и отчаянный, легко читаемый вопрос — Кто ты? Кого ты хочешь видеть, Джонни? Вой стих, Саймон внутри дернулся узнаванием, резким облегчением, потянулся вперед осторожно, как будто на ощупь. Гоуста накрыло горячей, тягучей волной, пропитанной такой невыносимой, болезненной нежностью, что его затошнило. Саймон смотрел на Джона их общими глазами, узнавал его, успокаивался. Пытался вернуться домой, в свое собственное тело. Перед внутренним зрением замелькали картинки — воспоминания. Лицо Джона в пещере — последнее, что видел Саймон перед тем, как провалиться в чёрную дыру. Видеозапись с разбросанными боевиками. Невесомое детское тело, отлетевшее в стену. Страницы журнала с размашистым почерком Прайса. Операция Фарадей. Гоуст активен сорок минут. Он почувствовал взгляд — внутри себя. Саймон увидел его — и это осознание было таким страшным, что по спине физически пополз холод. Гоуст попытался было оттолкнуть его, вернуть в темноту, заставить снова вырубиться — хотя бы до того момента, как он сам отступит, подчистив за собой всю эту грязь. Но Саймон, ведомый запредельной яростью и страхом, с неожиданной силой рванулся вперед, прямо в него — и провалился в глубокий, бездонный колодец, до краев наполненный пиздецом. В память Гоуста. Он ничего не мог сделать — только смотреть, как весь ужас обрушивается на Саймона сразу, в одну чудовищную секунду. — Смотри, детка, — прошептал он беззвучно. — Смотри, что мы наделали. Мексика. Каждое мгновение того ада, каждая мерзость, что с ним творили, весь тот липкий кошмар, абсолютная беспомощность, страх, который разъедал разум, пока от него не осталось ничего, кроме инстинкта выжить. Кроме Гоуста. Измученное болью и наркотическим бредом сознание дало трещину, расщепилось — и появился он. Другой Саймон Райли. Тот, кому не бывает больно. Тот, чье нутро не знает страха и не гниет от сожалений. Тот, кто не ведает сомнений и плевать хотел на ответственность. Существо, способное выживать в эпицентре бойни, но патологически не способное жить. А дальше — бесконечная череда черных провалов, которые, как оказалось, были до краев залиты кровью и жестокостью. И единственным, кто удерживал этого зверя на поводке, был Прайс. Прайс знал — и молчал. И они бросили его, ушли, оставив труп Аль-Фарида. Дезертировали. Грейвз. База Шэдоу компани. Первая миссия. Вторая. Десятая. Горы трупов, которые даже не были целями — просто досадными помехами под ногами. Люди, на которых настоящий Саймон никогда бы не навел прицел, теперь смотрели на него из темноты остекленевшими глазами. Всё это, годами аккуратно упакованное и погребённое в ментальном могильнике, обрушилось на Саймона одним махом. Он не смотрел — его затопило. Захлестывало историей собственной жизни, которую он не проживал, не выбирал и которую теперь всем сердцем ненавидел. Боль. Боль, которая взорвалась внутри, не имела источника и точки отсчета. Она была везде. Она была всем. Она была мексиканской ямой, и хрустом детских костей о стену, и презрительным взглядом Грейвза, и собственными руками, ломавшими чужие шеи. Она рвала Саймона изнутри, не оставляя ни одной целой части. Это была не эмоция — это был системный коллапс, сбой на всех уровнях. Он не выдерживал, тонул, захлебывался собственным знанием, собственными воспоминаниями, собственным ужасом. Он не мог это удержать. Не мог жить с этим. И Гоуст не понимал, что ему делать. Он должен был защитить — но как защитить от того, что уже внутри? От того, что является им самим. Не было щита, который можно было бы поставить. Не было врага, которого можно было бы устранить. Он и есть враг. Рука, все еще сжимавшая пистолет, поднялась сама собой. Ствол уткнулся под челюсть, туда, где геометрия костей обещала самый быстрый и гарантированный путь. Палец лег на спуск. Он не хотел этого делать. Не из-за страха. У него не было страха. Не из-за бессмысленных сентиментальных сожалений о том, как много в жизни он не успел. Из-за противоречия в данных. Гоуст был создан из чистой воли, из первобытного яростного упрямства, которое заставило похороненного заживо человека прогрызть себе путь из могилы. Он был создан, чтобы Саймон жил, даже если для этого нужно было стать чудовищем. Вся его суть, каждый его инстинкт кричал о движении вперёд, о преодолении, о выживании любой ценой. Жить. Продолжать. Это был его главный, единственный императив, вшитый в саму основу его существования. А сейчас этот императив приказывал ему нажать на спуск. Уничтожить систему, чтобы спасти её от перегрева. Убить Саймона. Стереть себя. Чтобы жить — нужно было сдохнуть. Смертельный логический цикл. Системный парадокс, из которого не было выхода. Чтобы выполнить свою священную директиву — защитить Саймона — он был обязан его уничтожить. Внутри бушевала человеческая агония, требующая немедленного прекращения. А базовая программа Гоуста, его непоколебимый остов, упрямо и тупо долбила в ответ: ЖИВИ. Каждая микросхема его сознания плавилась от этого конфликта. Что я должен делать? Пока он застыл в этой мертвой петле экзистенциального непонимания, в систему ворвался новый, сокрушительный сигнал — внешнее движение. В него врезались сразу двое. Спереди, стремительным и отчаянным броском, вцепился в запястье Джон. Сзади, возникнув словно из самого воздуха, навалился Прайс. — Гоуст, нет! — Саймон, нет! Два крика слились в один — и три тела рухнули на пол фургона, прямо на трупы Теней. Пистолет выплюнул пулю в потолок и с лязгом отлетел к двери. Гоуст выдал утробный, яростный рык. Он рванулся вверх, вскидываясь и стряхивая их с себя, словно матерый медведь — вцепившихся в загривок гончих. Дорогущая аппаратура Грейвза, развешанная по стенам и разложенная на панелях, умирала с жалобным хрустом. Он шагнул вперед и нагнулся за оружием. — НЕ СМЕЙ! — завопил Мактавиш. — Гоуст, блядь, это ПРИКАЗ! Не смей — слышишь?! Слова ударили не в уши, а прямиком в сбитый с толку процессор команд. Джонни приказывает. Эта внешняя авторитетная директива на секунду перекрыла внутренний хаос. И в этой секунде тишины, пробитой криком, голос Соупа донёсся и до Саймона. Сквозь боль, сквозь разрывающий душу вопль, сквозь обломки памяти — пробился знакомый тембр. Любимый. Тот, на который отзывалось что-то тёплое и изломанное внутри. Саймон, захлёбываясь агонией, прислушался. Доверие, глубокое, животное, неразумное, вспыхнуло слабым угольком в кромешной тьме его паники. Саймон смотрел на него через их общие глаза. И увидел — увидел все. Джонни, который пришёл в отряд Прайса не случайно. Джонни, который трахался с ним, чтобы подобраться ближе. Джонни, который продал его Грейвзу и превратил в кровавую машину для убийств. Джонни, который хотел оставить его в темноте навсегда, чтобы не потерять свое супероружие. Джонни, который врал, врал… врал… Отрицание — тот хлипкий плотик, что держал его на плаву в море ужаса, — с треском лопнуло и пошло ко дну. Саймон больше не мог не видеть. Он, наконец, осознал, что человек, которого он по какой-то невозможной, невероятной глупости подпустил к самой изнанке своей истерзанной души, кому открыл свой изуродованный, спрятанный за маской мир, оказался его главным палачом. Джонни никогда не пытался его спасти. Джонни методично его потрошил. Это был не просто удар под дых. Это была полная аннигиляция. Чувство к Мактавишу — единственное светлое пятно в чернильном пиздеце его реальности — превратилось в едкую щелочь, которая выжгла внутренности, оставляя на месте сердца ободранный и кровоточащий кусок мяса. Гоуст почувствовал это как сдвиг — боль стала сильнее, хотя это уже казалось невозможным, и сменила вектор. Весь тот всепоглощающий, расплывчатый ад сжался, сфокусировался в один ослепляюще-яркий, жгучий шрам. И этот шрам теперь пульсировал не в прошлом, а прямо здесь — на лице человека перед ним. Он увидел источник угрозы — и бросился на него. Синие глаза Соупа в ужасе распахнулись: он все понял. Слишком поздно. Дернулся, попытался развернуться, выпрыгнуть из фургона, раствориться в ночи — но не успел. Бросившийся навстречу Гоусту Прайс — кого ты защищаешь, старый дурак? — отлетел в стенку, сбивая собой последний оставшийся в живых монитор. Джон зашелся в крике, заколотился всем телом, тщетно пытаясь вырваться из мертвой хватки, но тяжелая, стальная рука Гоуста уже сомкнулась на его горле, обрывая звук. НЕ ТРОГАЙ ЕГО! Крик Саймона взорвался в голове. На одном, запредельном усилии воли он вырвал контроль. Тело внезапно перестало слушаться, дернулось, словно от удара током. Пальцы на горле Мактавиша разжались. Саймон буквально отшвырнул самого себя в сторону, врезавшись в противоположную стену фургона. Это было последнее, на что хватило его истерзанного духа. Не выдержав сокрушительного лобового столкновения любви и предательства, психика просто выгорела. Саймон рухнул во тьму, отключаясь окончательно. Гоуст остался один в пустоте. В фургоне воцарилась свинцовая, неподвижная тишина, которую прошивало лишь сиплое, рваное дыхание Джона, жадно и испуганно ловящего ртом воздух. Прайс, с глубоким рассечением на виске, замер в напряженной, изломанной позе — застыл, боясь даже вздохнуть, чтобы не спровоцировать новый виток этой кровавой бойни. Что я должен делать? Он — всего лишь программа поддержания жизнедеятельности в системе, чье центральное ядро сгорело. Без Саймона он — пустая оболочка, лишенная смысла и цели. Бесполезный алгоритм в остывающем теле. Гоуст медленно опустил взгляд — у его ног натекла уже густая, темная лужа. Грейвз не промахнулся. Пуля вошла глубоко в живот, разворотив внутренности. Он чувствовал, как внутри хлюпает и рвется, как жизнь — в виде теплой, липкой жидкости — покидает его. Боли не было. Было лишь нарастающее онемение, неуклонное падение давления и необратимая потеря мощности. — Что я… — прошептал он едва слышно. — Что я должен делать? — Саймон, — позвал его Прайс. Гоуст медленно повернул голову на голос. — Саймона… нет, — прошелестел он. Капитан на секунду прикрыл глаза, и на его лице проступила вся тяжесть прожитых лет. Он сделал глубокий вдох, смиряясь с реальностью. — Гоуст, — исправился Прайс. Гоуст молча смотрел на него, не зная даже, как должен к нему относиться. Не зная, кто он. Друг, который хранил его секрет? Враг, который запер Саймона в этой клетке? Или просто еще один оператор, ожидающий выполнения команды? Не зная, имеет ли теперь смысл хоть что-то. — Ты — его часть, сынок, — сказал капитан тихо. — Если ты здесь, значит, и он тоже. Ты должен защитить его, как всегда защищал. Гоуст заторможенно моргнул. Защитить? Это слово было вшито в его код золотыми нитями, но сейчас оно искрило и выдавало ошибку. Защитить от чего? Саймон разрушен. Саймон не хочет возвращаться в этот мир. Здесь его предали. Предатель сидел в метре от него, захлебываясь собственным дыханием, — но Саймон запретил его убивать. Здесь он чудовище — но он не может убить себя. — Ты должен принять решение сам, — продолжал Прайс, протягивая руку, но не касаясь его, давая право выбора. — Единственный способ спасти то, что от него осталось — это позволить мне помочь. Ты понимаешь? Гоуст не умел принимать таких решений. Не должен был их принимать. Но сейчас, когда жизнь стремительно утекала из него, был только один вариант, при котором Саймон Райли продолжит дышать. Он выполнит свою задачу. Он сохранит эту изломанную, пустую оболочку. Он передаст её тому, кто обещал её сберечь. Даже если Саймон никогда не простит за это свое самое страшное и самое верное творение.