𝓐pologies.

Отполированный до зеркального блеска каблук, словно нервный пульс, отбивал на сером полотне тротуара торопливый, отрывистый ритм, чеканным эхом отдающийся в самой Вельветт. Она, приникнув к шершавой стене, ее прохлада казалась единственной реальностью, рассеянным взором скользила по мельтешащей толпе грешников. В каждом мимолетном лице, в каждом проносящемся силуэте, Вельветт тщетно пыталась уловить отблеск того, кого ждала. И ожидание это было осязаемым, тяжелым. Корзина, покоившаяся в ее стиснутых пальцах, давила на руки невыносимой тяжестью, хотя ее содержимое представляло собой парадоксальное сочетание наивной простоты и странной, почти вызывающей вычурности. Под бархатной подкладкой таился изысканный дуэт сердцевидных шкатулок, чей декор представлял собой дерзкое, почти провокационное слияние глубокого черного и страстного алого. Они были доверху наполнены горькими конфетами – от одной мысли о которых Вельветт невольно морщилась – и парой масок для лица, что обещали лишь мимолетное, призрачное преображение. Кульминацией этой причудливой коллекции выступал букет алых, почти кровавых паучьих лилий, чьи лепестки извивались, точно языки застывшего пламени. Их хищное изящество тонко оттеняли невесомые веточки с мягкими, словно бархат, листьями. Весь этот экстравагантный ансамбль был бережно обёрнут в черный, матовый пергамент и перевязан шелковой лентой цвета ночи. «Какая нелепость», – пронзила ее мысль. Втайне Вельветт совершенно не понимала, зачем ей вся эта бутафория. Подобная мишура, эти вымученные, мелочные жесты – когда в последний раз она снизошла до такого? Если мерить бытие не просто веками, а эпохами (Интернета, естественно), то неисчислимые тысячелетия, забытые даже самим временем, пронеслись с тех пор, как нечто подобное имело для нее хоть какой-то смысл. Непосильный гнёт ответственности, обрушившийся на них после бурной, почти катастрофической саги с Воксом, а затем и бремя власти, перешедшее к Валентино, неожиданно высекли искру проницательности, ранее немыслимую в его, казалось бы, вечно прикованном к гедонистическим удовольствиям внезапным прагматичного расчета сознания. Быть может, этот новообретенный мантийный покров «босса» оказался для него куда более целительным, чем могла вообразить Вельветт, чьи пророчества неизменно клонились к самому краю бездны, предрекая лишь хаос и упадок. Именно это внезапное озарение вызвало у Валентино острую, почти императивную потребность в налаживании мостов и установлении диалога с прочими Повелителями Преисподней. Особенно после недавних потрясений, что, несомненно, породили среди них не просто настороженность, а едва скрываемое недоверие, граничащее с неприязнью. Ибо иметь в текущий момент врагов, когда его... Нет, их, с трудом отстроенная империя Интернет-развлечений балансирует на столь уязвимом, почти обрушивающемся фундаменте, было бы сродни фатальной ошибке, самоубийственному акту, способному низвергнуть всё в тартарары. К собственному недоумению, Вельветт почти удостоила его мимолетной похвалы за этот, безусловно, редчайший проблеск здравого смысла. Едва заметный, но все же проблеск. Почти. И теперь, о чудо, он посылает её. Её, Вельветт, для установления дипломатических контактов с Кармиллой. С Кармиллой, блядь!

Кармилла.

Само это имя, произнесённое или лишь мелькнувшее в сознании, вызывало в Вельветт настоящий вихрь едких, презрительных ассоциаций: горько-сладкая солёная карамель, терпкая, удушающая лакрица и, увенчивая сей букет, неумолимый образ «старой суки» — именно так, без всякой обиняков, она её воспринимала, без снисхождения и смягчения. Леди, чья осанка была воплощением горделивой стали, чьи ноги покоились на пуантах, отлитых из того же ангельского металла, и чьи глаза горели холодным, отчуждённым пламенем алых льдин. И, да, просто сука. Та, кого Вельветт более всего страстно(!) желала заставить замолчать, оборвав её нескончаемые, монотонные, как назойливый зуд, лекции об «уважении». Увы, но безжалостный рок, на сей раз облаченный в обманчиво-привлекательную оболочку Валентино, помножил свою жестокость. И все же, Кармилла, несмотря на всю антагонистическую неприязнь, что Вельветт к ней испытывала, представляла собой поистине монументальную фигуру – непререкаемый авторитет, держащий в своих руках самые лакомые, самые прибыльные нити этого прогнившего царства – нити черного рынка. К тому же, она была вооружена – и не только властью. Чертовски значительная сука, – ядовито прошипела про себя Вельветт, словно проглатывая оскорбление. — La Pequeña V? — Надменное, почти насмешливое обращение прозвучало прямо над её головой, разрезая тишину подобно острому лезвию. Вельветт едва не вскрикнула, резкий спазм пронзил грудь, а корзинка едва не выскользнула из ослабевших пальцев. Резко вскинув голову, она столкнулась взглядом с двумя бездонными алыми омутами, в которых белые зрачки-щели казались тонкими трещинами в пламенной бездне. Кармилла высилась над ней монументальной тенью, и в её неприступном облике не читалось ни малейшего раскаяния за столь эффектное появление, напугавшее «куколку» до полусмерти. Лишь тонкая дуга брови, приподнятая в вопросительном изгибе, могла скрывать что угодно: едва различимое любопытство? лёгкое недоумение? или же извечное, глубоко укоренившееся презрение? — Кармиллааа, — протянула Вельветт, обволакивая слова приторно-сладким, фальшиво-медовым голосом, приклеивая к лицу маску нарочитой вежливости, которая лишь с трудом скрывала мгновенное, пронзающее замешательство и глухое раздражение. Дреды, выбившиеся из небрежного хвоста, упали на лоб, щекоча кожу, добавляя дискомфорта. — Я тут, знаете ли, битый час прозябаю на вашем пороге, будто какая-нибудь бездомная нищенка! Неужто ваша легендарная, не побоюсь этого слова, гостеприимность не распространяется на... ммм... заблудших гостей, оказавшихся в столь щекотливом положении? Последовала недолгая, но ощутимая пауза. Кармилла медленно моргнула, её алые глаза словно оценили всю абсурдность ситуации. — ...Проходи, — наконец произнесла она, её голос был сухим, как пыль веков. Вот он, эталон гостеприимства, во всей своей неприкрытой, леденящей красе! Но, превозмогая свою бунтарскую натуру, Вельветт не стала придираться, не посмела обострять тонкую грань хрупкого перемирия. Покорно, словно привязанная невидимой, но прочной нитью, она последовала за владычицей, крепко прижимая к груди корзинку с даром – да, именно с даром, подарком, этой нелепой, давящей на душу и совесть бутафорией. Как говорила принцесса Ада, чьи слова звучали отголоском чужого, далекого и несбыточного идеала: всё начинается с «прости». И Вельветт, пусть и с величайшим скрипом на душе, готова была применить этот принцип как стратегический инструмент для достижения своей цели. Массивная кованая створка, словно пробудившееся древнее чудовище-страж, с глухим, еле слышным механическим вздохом, впустила в воздух запах металла и вековой пыли, прежде чем плавно подняться вверх, открывая Вельветт путь во внутреннее святилище. С каждым сантиметром подъёма раскрывалась панорама, и едва порог был пересечён, Вельветт мгновенно сбросила с лица маску приторной покорности, словно ненужную, тесную ветошь. Её взгляд, наточенный и беспощадный, немедленно начал пронзать обитель Кармиллы, жадно впитывая самые выразительные детали, выискивая уязвимости и точки опоры. Пол главного холла был вымощен массивными плитами иссиня-черного, отполированного до матового блеска камня, в чьих глубинах едва тлели призрачные отсветы невидимых источников света. Стены, могуче поднимавшиеся к потолку, были обшиты панелями из темного, благородного дерева, чьи резные узоры создавали почти осязаемый рельеф, и изредка прерывались старинными гобеленами – среди них взгляд Вельветт невольно выхватил мрачное полотно, изображавшее «Падение Люцифера», словно застывший вопль обреченной славы. С высокого сводчатого потолка, утопающего в полумраке, спускались каскады кованых люстр, чьи фантасмагорические извилистые конструкции отбрасывали причудливые тени, усиливая мистическую игру света и мрака в этом поглощающем пространстве. Из центра холла, словно раскрытые объятия некоего готического существа, витиеватыми линиями вздымались две элегантные, искусно резные лестницы, ведущие на второй этаж, к балюстраде, чьи изгибы напоминали скорее хищные когти, готовые схватить неосторожного. В глубоких нишах, словно застывшие часовые, приютились пышные, экзотические растения, чья листва казалась неестественно яркой, почти ядовитой, на фоне темного дерева, добавляя контраст в этот строгий интерьер. — Где твои дочурки? — нарушила Вельветт накатившую тишину, что воцарилась после того, как массивная дверь с глухим грохотом сомкнулась за ними. Её вопрос был скорее инстинктивной попыткой заполнить давящую пустоту, чем продиктован искренним любопытством. — Одетта уединилась в своей лаборатории, а Клара на тренировке, — отозвалась Кармилла ровным тоном, едва скрывая легкое раздражение. — Впрочем, зная её пыл, скорее всего, она просто яростно избивает манекены. Сомневаюсь, что эта информация представляет для тебя хоть какую-то ценность, Вельветт. — Лаборатория, да? Личная? — Вельветт, следуя за Кармиллой вверх по резным ступеням, задумчиво протянула, позволяя словам повиснуть в воздухе. Не давая той ответить, она продолжила, с легкой издевкой в голосе: — Ты ведь весь Ад поставила бы на колени, если бы они только попросили, не так ли? Это было не вопросом, а скорее бесцеремонным утверждением, брошенным в лицо. Тем не менее, Кармилла холодно ответила, её взгляд оставался непроницаемым: — К моему счастью, у них нет мании величия, как у Вокса. Удар был точен, и Вельветт почувствовала его остроту. Вельветт невольно скривилась. — Не напоминай, — бросила она, словно отмахиваясь от назойливой мухи, пытаясь стереть неприятное воспоминание. Пауза. Кармилла слегка коснулась стены, словно невзначай, её пальцы на мгновение задержались на темном дереве, прежде чем она вновь заговорила: — Говоря о нем. Что вы в итоге сделали с Воксом? — А что мы можем с ним сделать? — Голос Вельветт резко оборвался, выдавая нервозность, промелькнувшую в её глазах. После короткой, напряженной паузы она продолжила более сдержанно, словно натягивая обратно маску: — Валентино держит его у себя в покоях, а что он с ним делает... что ж, это уже не моя забота. Пока что, — добавила она с едва уловимой угрозой, которая, однако, прозвучала скорее как обещание. — Но Вокс теперь... совершенно безвреден. Просто айпад с лицом, прикованный к розетке. Никакого былого могущества. — Вы планируете вернуть ему тело? — Только если Валентино снова понадобятся его... Дырочки, — протянула Вельветт, позволяя каждому слову пропитаться нарочитой, почти детской невинностью, которая лишь подчеркивала пошлость намека, пронзая им повисшую тишину. Её взгляд, полный вызова, скользнул по лицу Кармиллы, пытаясь уловить хоть малейшую реакцию. Кармилла ощутимо, почти рефлекторно поморщилась; её тонкие, обычно безупречно ровные губы сжались в тугую, едва заметную линию, словно пытаясь удержать в себе подступивший ком отвращения. Словно во рту у неё остался невыносимо горький, ядовитый привкус мерзости, въевшийся в самый язык. Но она не ответила – к досаде Вельветт, тишина, уже было нарушенная, вновь сгустилась, становясь плотной, почти осязаемой. Вельветт крепче стиснула корзинку, собираясь продолжить свой словесный поединок (потому-что, конечно, она это сделает), когда Кармилла, опередив её, резко перебила: — Не утруждай себя объяснениями, Вельветт. Я знаю, что привело тебя сюда, — её голос, обволакивающий, как бархат, но холодный, как сталь, прозвучал низко и уверенно. Она двинулась к двухстворчатой двери, украшенной витиеватым резным узором, сквозь который проступали тонкие жилки белого металла, мерцавшие призрачным, почти люминесцентным светом в полумраке коридора. Вельветт лишь моргнула, её ресницы вздрогнули от неожиданности: — Правда? Скрипнула петлями массивная дверь, подчёркивая внезапность её предложения. Алые склеры Кармиллы хищно блеснули из-под тени, что рассекла её лицо пополам, когда она едва заметным, но повелительным жестом указала Вельветт путь внутрь. Повинуясь этому негласному приказу, Вельветт вошла, её взгляд тотчас принялся сканировать помещение. Комната, залитая холодным, рассеянным светом из гигантского панорамного окна, занимавшего всю стену, оказалась ошеломляюще просторной, даже избыточной, но при этом поразительно пустой. Заметным был лишь один элемент интерьера: вдоль одной стены высился колоссальный книжный шкаф из темного, тяжелого дерева, чьи полки ломились от фолиантов в кожаных переплетах. Напротив, у другой, стояла огромная двуспальная кровать, почти трон, утопающая в обилии черных и белоснежных меховых одеял и подушек, над которой, словно погребальный саван, струился черный, полупрозрачный балдахин. Рядом с ней – одинокая, аскетичная прикроватная тумбочка из темного дерева. На полу – единственный белый ковер, брошенный посреди пустоты. И... это было всё. Ни намека на письменный стол, ни кресла, ни даже случайной вазы – ничего, что говорило бы о жизни, кроме книг и кровати, словно это было место не для существования, а лишь для сна и чтения. Сомнений не оставалось: это была святая святых Кармиллы – её спальня. За спиной Вельветт раздался резкий щелчок, заставивший её вздрогнуть. Она обернулась, застав Кармиллу в момент, когда та ловким движением извлекала массивный, старинный ключ из инкрустированной серебром замочной скважины, после чего тотчас же скрывала его в потайном кармане своего платья, словно артефакт, требующий особой защиты, или секрет, что не должен быть раскрыт. — Ты пришла извиниться. По-настоящему. Передо мной, верно? — Голос Кармиллы был ровным, но в его интонациях сквозила холодная, непреклонная уверенность. Она чуть склонила голову набок, и в этом движении проявилось что-то зловеще хищное: острые черты лица Кармиллы, заострившись, преобразили её в ожившую гаргулью, чьи когтистые лапы, казалось, вот-вот впились бы в податливую плоть. Вельветт мысленно застонала, почти ударившись лбом о невидимую стену собственных мыслей. «О чём я, блять, думаю?!» — промелькнуло в её сознании, пытаясь отогнать эти неуместные, пугающие образы. — Ну, да, что-то в этом роде... И не только от себя, но и от Валентино, конечно же. От лица всех Ви, я хотела бы... — начала Вельветт, с трудом выдавливая из себя слова, каждое из которых казалось чужим и неестественным. — Я говорю исключительно о тебе, — Кармилла прервала её, и эти слова прозвучали, как приговор. Двумя размеренными, властными шагами она пересекла расстояние, оказавшись вплотную к Вельветт, почти касаясь её. Вельветт, застигнутая врасплох, вдруг осознала, нет, ощутила её истинный рост. Кармилла не просто была высокой; она возвышалась над ней, как неприступная башня, как мрачный монумент. Разница в размерах была не просто ощутима — она подавляла, заставляя Вельветт чувствовать себя не более чем хрупкой, легковесной куклой, которую Кармилла могла бы поднять одним движением, если бы пожелала. Одним быстрым, уверенным движением Кармилла сомкнула длинные, изящные пальцы на ручке корзинки, мягко, но неотвратимо высвобождая её из ослабевших пальцев Вельветт, а затем, словно пренебрегая бесполезным грузом, разжала руку, позволяя корзинке с глухим, мягким стуком опуститься на пол между ними. — Стой! Эй! Я на это всё немалые деньги потратила, между прочим! — негодующе выкрикнула Вельветт, когда Кармилла, сделав ещё один размеренный шаг назад, вынудила её инстинктивно отшатнуться, словно от невидимой угрозы. Её голос, полный фальшивого возмущения, едва скрывал нарастающее смятение. — Чтобы передо мной искупить свою вину, тебе, — Кармилла сделала ещё один шаг, затем другой, её движения были хищно-плавными, беззвучными, как у тени, скользящей по кромке сумрачного леса. — это, — она небрежно, с лёгким, но отчётливым презрением переступила через корзину, что теперь лежала между ними, словно ненужный, никчёмный барьер, — не понадобится.

Пауза.

— Мне нужна только ты. Вельветт, отступая, споткнулась о массивное изножье кровати, ощутив, как земля уходит из-под ног, и лишь чудом удержалась от падения. — Эй-эй-эй! Я прекрасно знаю, на что это похоже! — воскликнула она, отчаянно пытаясь восстановить равновесие и сохранить хоть толику достоинства. — Но мы, дорогуша, далеко не на съемочной площадке одного из грязных порно-фильмов Валентино! Так что будь добра, держись от меня подальше, ты, старая извращенка! Я понятия не имею, какие грязные фантазии ты там себе надумала и нафантазировала, но это точно не мой сценарий! Кармилла лишь едва заметно приподняла одну бровь, словно оценивая новую, неожиданную, но совершенно предсказуемую шутку, чей финал она знала задолго до начала. В её алых глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли тонкая, почти невидимая ирония, то ли глубокое, вековое утомление, слишком древнее, чтобы быть потревоженным этой суетой. — Не ТАК я себе это представляла! — вскрикнула Вельветт, отчаянно взмахнув руками, словно пытаясь отмахнуться от нависшей, невидимой угрозы. — О, значит, ты себе ЭТО представляла? — Голос Кармиллы был низким, почти мурлыкающим, но пронизанным сталью, отчего слова звенели, как натянутая тетива. — НЕ В ЭТОМ СУТ— уф! — Слова Вельветт оборвались с хриплым выдохом, когда она внезапно провалилась в глубину кровати. Кармилла, без единого слова, но с абсолютной, незыблемой властью, толкнула её – не грубо, но неотвратимо. Вельветт извернулась всем телом, пытаясь сохранить равновесие, но лишь рухнула животом вниз, в бездну мягких, податливых, донельзя пушистых одеял. Она моментально утонула в их душной, обволакивающей теплоте, словно в облаке удушающего меха, что затягивал её глубже, лишая воздуха и ориентации. Не успела Вельветт даже судорожно вдохнуть, не то что подняться из этой ловушки, как сверху на неё обрушилась тяжесть — сама Кармилла, навалившись всем телом. Это было подобно тому, как хищная птица, чья тенистая фигура только что маячила над головой, внезапно пикирует на жертву, пригвождая её к земле. Руки Кармиллы – или, скорее, мощные, хищные лапы, учитывая их размер и подавляющую силу – сомкнулись на боках Вельветт. Чёрные, острые, как заточенные стилето, ногти царапали кожу сквозь тонкую ткань одежды, оставляя ощущение жжения, словно от множества крошечных, но болезненных клинков. Вельветт почувствовала себя бесповоротно пойманной, пригвожденной к перине; каждая попытка сопротивления, каждый судорожный рывок казался лишь бессмысленной судорогой, лишь подтверждающей её полную, унизительную беспомощность. — Не дергайся, — прозвучал низкий, тягучий, как патока, но пронизанный сталью голос Кармиллы, обволакивая ухо Вельветт, как шёпот искушения (или угрозы), в то время как её ногти, острые и прочные, ещё глубже впились в тонкую ткань чёрной блузки, создавая ощущение натянутой до предела струны. — Эй, шмотки мне не рви! — рявкнула Вельветт, её голос, дрожащий от смеси возмущения и подступающей паники, едва вырывался наружу. В то же время она неловко дернулась, и этот инстинктивный, судорожный рывок, отчаянная попытка вырваться, лишь заставил её ягодицы прижаться ещё теснее к паху Кармиллы, вызывая жгучий прилив жгучей, парализующей неловкости, которая, словно клеймо, только усугубляла её и без того унизительное положение. — Пиздец, пусти меня, ненормальная! Ты что, совсем с катушек съехала?! Кармилла не ответила, лишь её молчание, плотное и давящее, стало ещё тяжелее, заполняя собой каждый уголок комнаты, словно невидимая вода. Длинные, изящные пальцы одной руки, не спрашивая разрешения, скользнули под подол блузки, нежно, но властно, и время от времени сжимали ткань так, что Вельветт слышала, как натягиваются нити, предвещая неизбежный разрыв, но так и не доводя до него. Тем временем другая рука, ледяная, несмотря на грубую, мозолистую кожу, привыкшую к тяжести металлов и их ковке, начала медленно скользить по хрупкому, строенному телу Вельветт, словно исследующий, чужой язык, оставляя за собой след пронизывающего холода, который заставлял кожу покрываться мурашками. Прикосновения были обманчиво лёгкими, почти невесомыми, но в их уверенности читалась непреклонная воля. Вельветт почувствовала, как жаркий прилив алой краски залил её щёки, когда широкая ладонь, скользнув под тонкую ткань бюстгальтера, властно обхватила обе её груди. Она невольно выгнулась дугой, издав резкий, сдавленный стон, больше похожий на ругательство: — Бля! — У тебя довольно интересные реакции для той, кому, должно быть, это не нравится, — прозвучал голос Кармиллы, низкий и тягучий, как расплавленный воск, пронизанный невозмутимым спокойствием, которое в данной ситуации было куда тревожнее любой вспышки ярости. — Заткнись, — выдохнула Вельветт, её слова вырвались сквозь стиснутые зубы, пропитанные одновременно злостью и странным, неведомым доселе смятением. — И я, между прочим, не говорила, что мне это не нравится. Этот полупризнание, эта дерзкая полуправда, казалось, лишь подстегнула Кармиллу. — Значит, тебе это нравится? — прошелестел её голос, и тут же большой палец, холодный, как мрамор, но чуткий, как живой, медленно, почти ритуально задел сосок, обжигая Вельветт вспышкой электрического холода. — Нравится? Вельветт, скажи. Скажи мне, тебе это нравится? Вельветт не ответила. Впервые за всю свою бесшабашную жизнь, полную вызовов и бескомпромиссных заявлений, она предпочла промолчать, онемев от смеси шока и какого-то нового, пугающего предвкушения. Одна рука, словно ища опоры или спасения, инстинктивно скользнула за спину, пытаясь нашарить Кармиллу. Чтобы ударить? Оттолкнуть? Или, быть может, притянуть ближе, сплетаясь в этом безумном танце?! Вельветт не была уверена в собственных мотивах, её мысли метались, как бабочки в закрытой банке. Но Кармилла, словно прочитав этот немой вопрос, прекратила свои медленные, дразнящие поглаживания. Её пальцы сомкнулись на запястье Вельветт, резко дернув её на себя. Сдавленный выдох вырвался из груди Вельветт, когда её бедро с глухим стуком ударилось о пах Кармиллы, создавая резкую, почти болезненную интимность. В этот самый миг Вельветт замерла, её тело мгновенно окаменело, пронзенное внезапной, шокирующей ясностью. Сквозь тонкую ткань одежды она ощутила не просто прикосновение, но плотное, неоспоримое давление – что-то твердое и настойчивое, прижалось к её ягодицам, выжигая на коже клеймо пугающего осознания. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь? — голос Кармиллы, ставший ещё глубже, почти утробным, прозвучал прямо над ухом Вельветт. Это было не вопросом, а скорее обвинением, вырвавшимся с горячим потоком воздуха, что обжег чувствительную кожу, обдав её не только физическим жаром, но и ошеломляющим, пугающим осознанием собственной власти над ней. — ¿Lo sientes, muñeca? ¿Qué tan dura me pongo por ti? «Боги, это похоже на какой-то дешёвый, второсортный хентай», — пронеслось в сознании Вельветт, но мысль эта, слишком дикая и неуместная, не успела развиться, растворяясь в тумане нарастающих ощущений. Она не смогла сдержать взвизга, когда пальцы Кармиллы, безжалостные и точные, резко, почти до боли, сжали правый сосок. Тут же, словно извиняясь за мгновенную грубость, Кармилла провела по нежной, податливой плоти успокаивающим поглаживанием, прежде чем снова сжать – теперь уже настойчиво, но с нарочитой мягкостью, играя на грани удовольствия и боли. Глубокий, низкий стон вырвался из горла Вельветт – как бы она ни пыталась его заглушить, он всё равно вырвался, и она безвольно рухнула лицом в простыни, тяжело, прерывисто дыша, вдыхая чужой, терпкий аромат, пропитанный Кармиллой. Кармилла воспользовалась её секундной слабостью: резко дернув за подол блузки, она стянула её через голову Вельветт, и тёмная ткань, словно призрак, исчезла в чернильной тьме, упав на пол. Вельветт изогнулась, словно гибкая кошка, её таз инстинктивно приподнялся, а лицо всё ещё было спрятано в простынях. Кармилла, отпустив её запястье, обхватила обеими ладонями её груди, мяла их с обманчивой нежностью, сжимала в такт своему дыханию, ласкала набухшие соски, иногда легко похлопывая по чувствительной плоти, вырывая из Вельветт то судорожные вздохи, то протяжные, сладостные выдохи. Большие пальцы Кармиллы принялись медленно, но неумолимо закручивать, натягивать соски, доводя их до почти невыносимой, колкой чувствительности, от которой нервы натягивались, как струны. Иногда она нежно, но ощутимо пощёлкивала по ним пальцами, вызывая новые вспышки ощущений. Чувство было таким острым, таким пронзительным, что Вельветт едва не вгрызлась в шелковые простыни, пытаясь заглушить вырывающиеся стоны, отчаянно кусая ткань, чтобы не выдать себя полностью. Кармилла не отступала, её движения были точными, выверенными, словно она виртуозно играла на самом тонком, чувствительном инструменте – теле Вельветт. Пальцы то осторожно поддевали, оттягивали упругую плоть, словно проверяя её на прочность, натягивая до предела, то резко отпускали, заставляя весь мир Вельветт сжаться до двух пылающих, ноющих точек. Мелкая, нервная дрожь пробежала по её позвоночнику, пронзая каждый нерв, доходя до самых кончиков пальцев на ногах. Таз сам собой выгибался вверх, бёдра непроизвольно сжимались, а мускулы живота напряглись до предела, требуя освобождения. Горячий, обжигающий румянец заливал кожу Вельветт, резко контрастируя с ледяными, но столь умелыми прикосновениями Кармиллы. Разум помутился, растворяясь в водовороте ощущений; это было слишком приятно, слишком много для её здравомыслия. — ¿Te gusta? ¿Quieres más? — промурлыкала Кармилла прямо в ухо, её голос был теперь низким, почти угрожающим, а дыхание, горячее и влажное, обжигало кожу, заставляя мелкие волоски встать дыбом. Вельветт почувствовала, как её тело становится чужим, неподконтрольным, превращаясь в чистый проводник наслаждения. Мир сузился до пульсирующего, нарастающего жара в груди, до навязчивого ощущения, что каждый волосок на теле стоит дыбом, предвещая нечто грандиозное. Она задыхалась от переизбытка ощущений, голова кружилась, а перед глазами, сквозь крепко сомкнутые веки, посыпались искры и звёзды, расцветая фейерверком. Кармилла усилила нажим, её пальцы стали ещё беспощаднее, ещё точнее, словно дирижер, ведущий оркестр к крещендо. Натяжение, боль, граничащая с чистым экстазом, и вдруг – сладостный, ослепляющий, оглушительный взрыв. Волна чистого, неразбавленного электрического разряда пронзила Вельветт от макушки до кончиков пальцев, заставив её выгнуться в судорожном, безмолвном крике. Мир раскололся на миллиарды крошечных, сверкающих осколков, а затем слился воедино в один огромный, белый шум, который заполнил всё её сознание. Она потеряла всякую опору, каждый нерв пронзила неконтролируемая судорога, и из глубины груди вырвался высокий, надрывный стон – уже не ругательство, не попытка подавить, а чистый, абсолютно неконтролируемый звук высшего наслаждения. Затем последовал коллапс. Бессильно распластавшись на простынях, словно брошенная кукла, Вельветт тяжело, прерывисто дышала, её тело била мелкая, неутихающая дрожь, а грудь всё ещё пульсировала от затихающего, но всё ещё обжигающего, сладкого жара. Она лежала, утопая в изнеможении, словно пережившее бурю судно, медленно покачиваясь на волнах послесмертного блаженства. «Пиздец», — пронеслось в её сознании, когда туман чувственности медленно рассеивался, оставляя после себя неприкрытую, унизительную ясность. — «Я... я кончила просто от того, что мне потрогали грудь». — Такая... чувствительная, — прозвучал позади глубокий, резонирующий голос Кармиллы, в котором отчетливо проступали нотки нескрываемого удивления и глубокого, хищного удовлетворения. — ...Или, быть может, я просто не утратила былых навыков. В любом случае? Это лишь прелюдия. Я ещё далеко не закончила с тобой. — Я бы оскорбилась, если бы на этом всё закончилось, — вымученно фыркнула Вельветт, слова вырвались между рваными вздохами, что всё ещё сотрясали её грудь. Её попытка вернуть себе хотя бы толику контроля была жалкой, почти отчаянной. Тело, впрочем, не выказало никакого сопротивления, лишь покорно подавшись, когда Кармилла мягко, но непреклонно подтолкнула её выше по кровати, изменяя их положение. Подавив жгучий стыд, Вельветт, всё ещё дрожащая и распластанная на простынях, с трудом приподняла подбородок с подушки. Сквозь мутную пелену послеоргазменного изнеможения она взглянула через плечо, и воздух, который она судорожно глотнула, показался ей вдруг настолько густым и вязким, что обжигал лёгкие, словно дым. Кармилла возвышалась над ней, стоя на коленях у изножья кровати, её силуэт, вырисовывавшийся на фоне приглушенного приглушенного света, казался ожившим готическим демоном, замершим в предвкушении. Её взгляд, прямой и безжалостный, пронзал Вельветт до самых глубин души, лишая возможности спрятаться. Пальцы медленно, с почти гипнотической грацией, скользили по краю своих лосин, очерчивая невидимые, но чётко ощутимые границы дозволенного. В этом жесте читалось властное предвкушение того, что должно было случиться, и чего Вельветт уже не смела отрицать. Алые льдины её глаз, казалось, дали трещину под давлением нарастающего желания, обнажая под собой не намёк, но отблеск подлинного, неистового адского пламени, что бушевало в глубине тонких, белых зрачков, превратившихся теперь в хищные, вертикальные щели. Губы Кармиллы были чуть приоткрыты, и сквозь них пробивалось размеренное, почти рычащее дыхание, которое в наступившей тишине казалось самой музыкой хищника, готовящегося к смертоносному, но сладостному прыжку. — Оскорбилась? — Голос Кармиллы, обволакивающий и ледяной, прозвучал с тонкой, почти болезненной насмешкой, когда она едва заметно приподняла одну бровь. — Или, быть может, разочаровалась, cariño? Вельветт попыталась заговорить, её губы беззвучно разомкнулись, затем вновь сомкнулись. Ещё одна попытка – и из горла вырвалось лишь сдавленное, невнятное ругательство, полное бессильной ярости, после чего она, побеждённая и смущённая, уткнулась лицом в подушку, пытаясь спрятаться от всепроникающего, обжигающего взгляда. За спиной Вельветт раздался легкий шорох, ткань скользнула по ткани, и тень Кармиллы вновь нависла над ней, обволакивая собой, лишая воздуха. Длинный, острый ноготь медленно, выжигая след холода, провёл по позвоночнику Вельветт, от лопаток до самого копчика, прежде чем ловко подцепить край её приталенных брюк. Вельветт не сопротивлялась – тело, налитое свинцом, но одновременно жаждущее, само приподняло бёдра, позволяя жёсткой ткани, что ещё секунду назад стесняла кожу, скользнуть вниз и бесшумно упасть на пол, присоединившись к блузке. Кармилла скользнула дальше – ниже, между бёдрами Вельветт, её палец, ледяной и требовательный, провёл по влажной, насквозь промокшей ткани нижнего белья. Он очертил тонкую, пульсирующую линию, медленно, почти пытая подушечкой пальца вверх-вниз по самому краю чувствительной плоти, прежде чем, одним точным движением, избавиться и от этого последнего, тонкого тканевого барьера, полностью обнажив Вельветт перед собой. — Тебе очень повезло, что мне интересно, что такая старая сука, как ты, вообще способна ещё выкинуть, — пробормотала Вельветт, пытаясь вернуть себе хоть каплю былого высокомерия, но её голос был прерывист, а щёки горели. Она резко втянула воздух, почти зашипела, когда в её лоно, столь недавно обнажённое, плавным, но уверенным движением скользнул сначала один, затем второй палец. И вовсе не от боли, нет. Это был шок, электрический разряд, мгновенная, ошеломляющая полнота, от которой мышцы непроизвольно, судорожно сжались, притягивая чужие пальцы глубже, словно жаждущая бездна. Пальцы Кармиллы, длинные и сильные, изогнулись внутри, настойчиво задевая чувствительные стенки, проводя по ним, словно по шрифту Брайля, прежде чем медленно, дразняще развернуться, растягивая податливую плоть на манер ножниц. От этого внезапного, глубокого растяжения Вельветт невольно выгнулась дугой, запрокинув голову назад, и из горла вырвался низкий, гортанный стон. — Это совершенно необязательно, знаешь ли! — выдавила она, пытаясь звучать пренебрежительно, но голос дрожал, выдавая её с головой. — Во мне была херня и пострашнее, чем... чем член дряхлой старухи! Так что не обольщайся! Кармилла неспешно, с неким почти учительским жестом, слегка, но ощутимо шлёпнула её по половым губам, и этот шлепок был не грубым, а скорее властным, предупреждающим. Её голос, обволакивающий и глубокий, стал ещё ниже, почти утробным рычанием, полным хищного самодовольства. — Эта «дряхлая старуха», Вельветт, больше тебя. Во всех смыслах данного слова. И, кажется, я только что доказала это, не так ли? Вельветт открыла рот, чтобы изрыгнуть колкость, отточить язвительность, но ответ оборвался сдавленным, почти болезненным стоном, вырвавшимся из самой глубины нутра, когда Кармилла, без малейшего предупреждения, ввела третий палец в её уже разгорячённое, дрожащее лоно. Этот новый натиск, усугубивший переизбыток ощущений, заставил Вельветт выгнуться дугой, её тело мгновенно напряглось, каждая мышца отозвалась мелкой, неконтролируемой дрожью. Пока Вельветт барахталась в этом водовороте захлестывающих ощущений, Кармилла свободной рукой, с той же неспешной, властной грацией, словно замедляя время, стянула с её бёдер лосины. Не снимая их полностью, лишь достаточно приспустив, она позволила им потянуть за собой и чёрные боксеры. Именно в этот миг, когда последний тканевый барьер пал, взору Вельветт предстало... Зрелище. Из-под последних складок ткани показался сначала значительный бугорок, который теперь, когда все барьеры были устранены, обнажил свою истинную, твердую плоть – диковинный, разбухший, почти нечеловеческий орган. Это был не просто фаллособразная форма, а нечто гораздо более сложное, с заостренной головкой и причудливым, тонким переплетением тёмных вен, пульсирующих под кожей. Но самым шокирующим было другое: по всей длине органа, плотно прилегая к налитой кровью плоти, располагались мелкие, острые, словно микроскопические бритвы, шипчики. Они казались частью чудовищной инкрустации, созданной не для украшения, а исключительно для терзания, для усиления каждого ощущения. — Какая диковинка, — протянула Вельветт, её голос сочился лишь нарочитым восхищением, сквозь которое, однако, проступали нотки подлинного изумления. Но тут же её слова оборвались сдавленным вздохом, почти всхлипом, когда пальцы Кармиллы, влажные, скользкие и тяжелые, с громким, чавкающим звуком выскользнули из её лона, оставляя за собой ощущение внезапной, опустошающей пустоты. Кармилла, словно хищник, застывший в прыжке, нависла над Вельветт, опираясь одной рукой возле её головы – жест одновременно властный и защитный. Другая же рука, предвкушающе, потянулась вниз, чтобы властно раздвинуть половые губы, обнажая вход, пока Кармилла медленно, сосредоточенно пристраивалась, готовясь к решающему шагу. — Поаккуратнее там, мать твою! — выкрикнула Вельветт. — О, я буду аккуратной, — выдохнула Кармилла, и это обещание, прозвучавшее как холодный, неумолимый приговор, лишь усилило предвкушение неизбежного. В этот миг острая, влажная головка члена коснулась дрожащей, жаждущей, пульсирующей плоти, отправляя по нервам первый, слабый разряд. — ... В самом начале. Она склонилась над Вельветт, её мощное тело нависло тяжёлой, властной тенью, поглощая свет и воздух. Глубокий, размеренный вдох Кармиллы, словно перед решающим прыжком, натянул мышцы её груди, вырисовывая на коже рельефные линии. Всё её существо напряглось, каждая фибра, каждая жилка, чтобы не дрогнуть, не дёрнуть бёдрами, пока она чувствовала, как горячее, влажное лоно Вельветт, словно живой, трепещущий шёлк, миллиметр за миллиметром обволакивает её, принимая чужеродное вторжение с медленной, мучительной неизбежностью. Вельветт вздрогнула всем телом, ощущая, как мышцы внутри неё непроизвольно сжимаются и разжимаются в судорожном танце, пытаясь то оттолкнуть, то принять, то отсрочить, то ускорить. Она попыталась сделать глубокий вдох, чтобы подготовиться к неизбежному, полному вторжению, но дыхание её мгновенно сперло, когда Кармилла резко, безжалостно дёрнулась вперёд, прорывая последний барьер, разрывая воздух и плоть. Грязный, хлюпающий звук влажной кожи о кожу, плоти о плоть, резко рассек давящую тишину комнаты, заполняя её эхом непристойности, что казалась оглушительнее любого крика. Кармилла навалилась всем телом на спину Вельветт, запрокинув голову назад в беззвучном, глубоком стоне, что вырвался из её горла лишь на выдохе, сотрясая её мощное тело до самых костей. А Вельветт, не в силах сдержать нахлынувшей волны боли и ошеломляющей полноты, что разрывала её изнутри, лишь отчаянно закусила ткань подушки, чтобы не застонать во весь голос, чтобы не выдать себя полностью, чтобы сохранить хоть остатки своей гордости. — Mierda... Ты... Слишком тугая для той, в ком была «херня и пострашнее», — прохрипела Кармилла, её голос был низким, прерывающимся, полным влажного, хищного торжества. В нём звучало не столько удивление, сколько глубокое, почти звериное удовлетворение от того, что она, кажется, только что обнаружила нечто куда более податливое, чем ожидала, и неоспоримо доказала своё превосходство, своё полное владение этим моментом. Кармилла медленно отстранилась, член, скользкий и влажный, почти полностью вышел из Вельветт, лишь на мгновение оставляя её опустошенной, на грани невыносимой пустоты и обманутого ожидания. Это короткое отступление, однако, было лишь прелюдией: прежде чем Вельветт успела хоть что-то осознать, Кармилла снова резко, безжалостно дёрнулась вперёд, с сокрушительной точностью ударившись об ту самую, теперь уже знакомую, сладкую точку в глубине Вельветт. От этого пронзительного, глубокого удара обе женщины содрогнулись в унисон, словно поражённые одним, мощным электрическим разрядом, который прошил их насквозь, соединяя в этой вспышке боли и нарастающего экстаза. Тишина, полная напряжения, казалось, сгустилась до предела, когда Кармилла, дав несколько томных, тягучих секунд телу под собой привыкнуть к этой новой, ошеломляющей полноте, к болезненному растяжению и нарастающему, пьянящему ритму боли и наслаждения, властно, безмолвно задала темп. Она уткнулась кончиком своего прохладного носа в горячую, вспотевшую кожу плеча Вельветт, вдыхая её сложный, пьянящий запах – смесь дорогого, когда-то нанесённого парфюма, теперь смешанного с мускусным возбуждением и чем-то совершенно новым, неизведанным, звериным, что исходило от самой сути. С каждым мощным, размеренным рывком бёдер Кармилла вбивалась в стройное, податливое тело Вельветт всё сильнее, глубже, словно заколачивая кол в землю, пока каждая мышца Вельветт не начинала отзываться на это движение, каждый нерв не пел от нарастающей боли и наслаждения. Из-под них, будто живая, страдающая свидетельница их грехопадения, протяжно застонала кровать, её скрип слился с влажными шлепками плоти о плоть и тяжёлым, прерывистым дыханием двух тел, наполняя комнату эхом этой первобытной, звериной интимности. — О, mierda... Eres tan... Cálida y húmeda... — прохрипела Кармилла, её голос был глубоким, рваным, едва слышимым сквозь тяжёлое дыхание. И, словно в ответ на собственное опьянение, она резко впилась в нежную, податливую кожу плеча Вельветт зубами. Это был не укус боли, а укус собственничества, укус дикого желания, и Кармилла принялась давить-давить-давить, с каждым движением бёдер, с каждым новым проникновением, пока наконец не почувствовала, как во рту растекся острый, металлический привкус крови – вкус победы и абсолютного обладания. Вельветт, до этого момента лишь отчаянно кусавшая подушку, наконец-то выпустила ткань из зубов и, запрокинув голову назад, выгнувшись в неконтролируемом изгибе, отчаянно, надрывно застонала. Кармилла этим воспользовалась – стремительно подняв руку, она схватила Вельветт под челюстью, фиксируя её голову в неподвижном, безропотном положении. Затем, средним и указательным пальцем, проворно скользнула ей в рот, властно надавливая на плоскую часть языка, принуждая к немому подчинению, словно запечатывая её последние попытки сопротивления.

Блять, это лучше, чем в порно.

Вельветт замычала, этот низкий, гортанный звук вырвался из её горла, заглушённый чужими пальцами. Она податливо поддавалась навстречу каждому толчку, телу, что нависало сверху, словно в забытьи. Внутри себя она чувствовала, как тонкие, острые шипчики диковинного органа царапали нежные стенки — не больно, скорее щекотливо, вызывая дрожь, пронизывающую до самого нутра, на грани наслаждения и жжения. Когда пальцы Кармиллы, влажные и лоснящиеся, наконец вырвались из её рта, возвращая ей голос и дыхание, Вельветт больше не сковывали ни стыд, ни остатки былого высокомерия; стоны, глубокие и непристойные, вырывались из её горла, смешиваясь с вздохами нарастающего, почти болезненного удовольствия. Под её животом, словно вторя движениям внутри, Вельветт ощутила, как влажные, скользкие пальцы Кармиллы, не прекращая своего дразнящего танца, касаются набухшего, чуткого бугорка, что пульсировал в такт каждому проникновению, усиливая и без того бурлящее в ней возбуждение. — Чувствуешь меня? — низкий, хриплый голос Кармиллы, прерываемый тяжёлым, почти звериным дыханием, прозвучал прямо над её чувствительным ухом, и в тот же миг особенно резкий, глубокий толчок, пронзивший Вельветт до самого нутра, болезненно подчеркнул эти слова, заставив её тело судорожно вздрогнуть. — ¿Sientes cómo estoy profundamente dentro de ti? Как я переполняю каждую твою клеточку? — О, блядь... — выдохнула Вельветт, её зубы непроизвольно впились в нижнюю губу, прокусывая её до металлически-солёного привкуса, что смешался с жаром её собственного возбуждения. — Тогда... тогда наполни меня до краёв, старая, ненасытная сука... Завладей мной полностью. В алых глазах Кармиллы вспыхнул опасный, хищный огонёк, яркий, как уголёк в предрассветной тьме, словно в ответ на дерзкий призыв Вельветт. Она резко сомкнула пальцы на бёдрах Вельветт, её хватка была безжалостной и властной, и мгновенно приподняла её таз, выставляя его под новым, более глубоким, почти жестоким углом. С каждым мощным движением Кармилла вдалбливалась в её податливое, уже почти изнемогшее тело ещё глубже, пронзая до самого нутра, открывая новые, неизведанные глубины ощущений, граничащие с болью и абсолютным блаженством. Пальцы, острые, словно когти, впились в нежную кожу, оставляя на ягодицах Вельветт пять красных, кровавых полос, словно метки абсолютного обладания, выжженные на плоти. — О? ¿Deseas sentir cómo te colmo? ¿Cómo mi esencia te impregna? — прорычала Кармилла сквозь сбившееся, тяжёлое дыхание, её голос был глубоким, полным торжества, граничащего с безумием. — Хочешь почувствовать, как я переполняю тебя? Как моя суть пропитывает каждую твою клеточку, каждую фибру твоего существа? Вельветт впилась в простыни с такой неистовой силой, что тонкая ткань жалобно затрещала, а затем порвалась под её ногтями, едва не уступив. Но Кармилла, словно угадав её намерения, быстро отпустила подушку, накрыла её запястье и крепко сжала, пресекая всякие попытки сопротивления. Темп Кармиллы внезапно стал рваным, хаотичным, лихорадочным, словно её собственная страсть достигла точки кипения. Вельветт почувствовала, как её орган внутри неё начинает набухать, раздаваясь вширь, и тонкие, острые шипчики, словно крошечные якоря, всё более настойчиво цеплялись за податливую плоть, становясь твёрже, будто пытаясь зафиксироваться в самой глубине, найти свою постоянную точку опоры. Кармилла двигалась всё глубже, каждый толчок был пределом, за которым, казалось, следовал новый, ещё более невыносимый предел, пока, наконец, с резким, сокрушительным рывком, она не вошла в Вельветт полностью, до самого основания, и замерла глубоко в ней. Шипчики, словно корень, зафиксировали орган в нужном положении, пригвоздив Вельветт к кровати, к этому моменту, пока Вельветт не почувствовала, как что-то горячее, густое и обжигающее изливается глубоко в ней, заполняя. Её тело взорвалось в новом, ослепительном оргазме, который на этот раз был глубоким, всепоглощающим, и навсегда запечатывал её поражение, её абсолютное подчинение. И, честно говоря, Вельветт не была против признать это поражение. Когда Вельветт, наконец, смогла отдышаться, её лёгкие горели, а тело было покрыто липкой испариной, что смешивалась с чужим потом. Кармилла всё ещё тяжело дышала, её горячее, влажное дыхание обжигало кожу на затылке Вельветт, но она не пошевелила ни единым мускулом, чтобы отстраниться и прекратить это медленное, интимное, глубокое изливание, что продолжалось внутри. Наконец, её голос, низкий и хриплый, прорвался сквозь плотную тишину, словно разорвав тонкую завесу: — Это... займёт некоторое... время. От нескольких минут до, максимум, получаса. Вельветт моргнула, её разум ещё цеплялся за последние отголоски оргазма. — Серьёзно? Типа... — она изогнулась, чтобы бросить взгляд на место их соединения, чувствуя, как шипы внутри дразняще царапают нежную плоть. — Оно застряло там? — На некоторое время, — невозмутимо пояснила Кармилла, её тон был абсолютно спокоен, без малейшего намёка на смущение или удивление, словно они обсуждали самые обыденные вещи, вроде капризов погоды или свежих сплетен. — Это «застревание» длится ровно столько, сколько требуется для полной инсеминации. Природа. Вельветт закусила нижнюю губу так сильно, что ощутила, как она натягивается до предела. — Ну, охуеть, — выдохнула она, и в этом коротком, ёмком слове было всё: шок, смирение, ирония и даже некое извращённое восхищение. Кармилла ничего не сказала в ответ на эту лаконичную, но удивительно выразительную реплику. Она лишь хмыкнула, низкий, утробный звук прокатился по её груди, словно предвещая нечто, и уткнулась лицом в густые, пахнущие Вельветт волосы, вдыхая их сложный, теперь уже совершенно иной аромат. Затем, внезапно, с нежностью, которая казалась почти неуместной после всего пережитого, поцеловала её в затылок, медленно спускаясь губами к тому самому плечу, которое недавно укусила. Она тщательно, почти ритуально слизала последние остатки крови, словно очищая свою метку, прежде чем снова поцеловать это место – было ли это извинением за причиненную боль? Или же, скорее, тонкой, торжествующей насмешкой над её беспомощностью? Вельветт не могла, да и не хотела, пытаться прочесть этот многозначительный жест. Она лишь полуприкрыла глаза, растворяясь в ощущении и позволяя Кармилле целовать всё, до чего та могла дотянуться: нежные кончики ушей, горячие, вспотевшие плечи, чувствительные лопатки, макушку головы, пока, наконец, из горла Кармиллы не раздалось глубокое, довольное урчание, словно у сытой, абсолютно удовлетворенной хищницы, наконец-то получившей свою, столь желанную добычу. — Это были самые лучшие извинения, что мне приносили в этой жизни, — промурлыкала Кармилла, её голос, низкий и глубокий, был полон странной смеси удовлетворения, хищного торжества и легкой, почти детской насмешки. — А это были самые самые странные извинения в моей жизни, — пробурчала Вельветт в ответ, её голос был приглушён, а щёки всё ещё пылали. Она уткнулась лицом в мягкую подушку, вдыхая смешанный аромат собственного возбуждения и Кармиллы, позволяя ей положить подбородок себе на макушку и продолжать урчать – этот звук, низкий и вибрирующий, проникал в каждую клеточку её тела, убаюкивая. Повисла тишина – плотная, почти осязаемая, обволакивающая, но на удивление не... душная. Наоборот, в ней чувствовалось некое странное, едва уловимое умиротворение, словно после долгой и бурной грозы, когда небо очистилось, и воздух стал свежим и невесомым. Так они лежали несколько минут, в этой необыкновенной, глубокой близости, словно две тени, прикованные друг к другу последствиями бури, пока, наконец, Кармилла не почувствовала, как её диковинный орган, этот шипчатый жезл власти, наконец-то начал размягчаться, постепенно теряя свою твёрдость и жар. Кармилла, почти неохотно, словно прощаясь с приятным теплом и чувством полной поглощённости, медленно отстранилась, позволяя горячей, густой сперме медленно вытекать из лона Вельветт, оставляя за собой ощущение невосполнимой потери и влажной, липкой чистоты. Вельветт содрогнулась всем телом, когда Кармилла покинула её с влажным, хлюпающим звуком, который эхом отозвался в опустевшей глубине её существа, словно эхо разрушенного храма. Наконец-то она смогла перевернуться на спину, выдохнув сдавленное шипение – царапины на ягодицах, оставленные когтями Кармиллы, болезненно заныли, давая о себе знать жгучей болью. — О, чёрт... — прошептала она, и в этом единственном слове было всё: отголоски боли, жгучее облегчение, и необъятное, ошеломляющее осознание того, что только что произошло. — Lo siento por los arañazos, muñeca. Перестаралась в пылу момента, — прозвучал голос Кармиллы, низкий, но теперь снова ровный, почти будничный. Она окинула тело Вельветт внимательным, оценивающим взглядом, задерживаясь на багровых полосах, и кивнула, словно подтверждая собственные слова. С ловкостью, граничащей с небрежностью, она заправила свой ещё чуть влажный орган обратно в боксеры и натянула лосины, прежде чем с грациозной лёгкостью подняться с кровати. — Подожди здесь, я принесу мазь, — добавила она, и, словно призрак, бесшумными шагами выскользнула из спальни, оставляя Вельветт одну, в опустошенной тишине, с пульсирующими царапинами и сотрясённым сознанием. Вельветт осталась лежать, раскинувшись на смятых, влажных простынях, словно выброшенная на берег ракушка после шторма, её тело дрожало от пережитого. Отголоски оргазма всё ещё пульсировали глубоко в паху, отдаваясь фантомным эхом, а грудь вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания, словно она только что пережила удушье. Острая, пульсирующая боль от царапин на ягодицах смешивалась с глубоким, странным чувством наполненности, а затем опустошения, что оставляло после себя вязкое, тёплое, обволакивающее ощущение между ног. Воздух в комнате, пропитанный густым запахом секса, железа, чужого мускуса и её собственного, казался настолько плотным, что его можно было резать ножом. Она закрыла глаза, пытаясь собрать разрозненные мысли, разбросанные по сотрясённому сознанию, словно осколки зеркала. Что, чёрт возьми, только что произошло? Этот вопрос буравил её мозг. И, к своему нескрываемому изумлению, она поймала себя на мысли, что это было горячо. Не просто хорошо, а именно горячо — дико, опасно, вызывающе, и это осознание вызывало новый прилив жгучей краски на щёки. Дверь бесшумно приоткрылась, словно её толкнул невидимый порыв ветра, и Кармилла вновь появилась на пороге, держа в руках небольшой ларец из темного, резного дерева и тонкое льняное полотенце. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, словно у тени, скользящей по полу, но в каждом движении читалась незыблемая уверенность и целеустремленность. Она вернулась к кровати, где Вельветт, свернувшись калачиком, всё ещё пыталась прийти в себя. — Перевернись на живот, muñeca, — прозвучал мягкий, но не терпящий возражений приказ, обволакивающий и властный. Вельветт подчинилась, хоть и с лёгким стоном боли от движения, которое отозвалось во всём её изнеженном теле. Она почувствовала, как кровать прогнулась под весом Кармиллы, которая села рядом, на самый край, окутывая своим запахом и присутствием. Затем прохладная, мягкая ткань полотенца осторожно, почти бережно убрала излишки влаги между её ног, оставляя за собой ощущение невольной чистоты. После этого полотенце прикоснулось к горящим, ноющим царапинам на ягодицах. Пальцы Кармиллы, вновь такие же холодные, как мрамор, но теперь на удивление нежные и успокаивающие, начали аккуратно втирать в кожу густую, пахнущую травами мазь. Каждое прикосновение было точным, выверенным, словно она выполняла священный ритуал, и хотя Вельветт сначала почувствовала лёгкое жжение, оно быстро сменилось приятным холодком и ощущением заживления, словно раны стягивались, исчезая под слоем крема. — Что это? — спросила Вельветт, её голос был хриплым после стонов, чуть подрагивающим. — Специальная мазь, — буднично ответила Кармилла, продолжая сосредоточенно обрабатывать кожу, словно это была самая обычная процедура, никак не связанная с тем, что произошло мгновения назад. Её пальцы, скользнувшие по чужим ягодицам, задержались там чуть дольше, чем требовалось, словно невзначай лаская, вызывая новую волну мурашек. — Для более быстрого заживления и чтобы не осталось следов. Не люблю оставлять шрамы там, где они не нужны. Повисла короткая, но плотная тишина, наполненная запахом травяной мази и тёплым дыханием Кармиллы. Когда она закончила, её ладонь слегка шлёпнула Вельветт по ягодицам – не сильно, но ощутимо, словно ставя последнюю, торжествующую точку, просто потому что могла, просто чтобы напомнить о своём абсолютном праве. — Эй! — возмущённо выкрикнула Вельветт, её голос, несмотря на всю усталость, вновь обрёл прежнюю дерзость. — Всё ещё есть силы кричать? — Кармилла усмехнулась, и эта усмешка была наполнена тонкой, почти опасной иронией. — Я, знаешь ли, могу это исправить. И не только это. Вельветт скорчила недовольную гримасу, её губы искривились в выражении смеси досады и... чего-то ещё, чего она не хотела признавать. Но благоразумие, столь редкое для неё качество, взяло верх: она промолчала, лишь тяжело выдохнув, словно сдаваясь не Кармилле, а самой себе.