и все мы будем спасены

Ночка выдалась что надо: в меру тёплая, в меру светлая, даже мошенников бродило точно в меру. Приструнив одного улепётывающего из ларька воришку, разняв драку в подворотне и сняв вопящего кота с ветки, Питер почувствовал, что преисполняется гражданским долгом по уши. Задыхаясь от приступа патриотизма, он крышами, пугая голубей, добрался до винтажного бара, расположившего во всю стену стенд с Капитаном Америкой, указывающим на зрителя с весёлым прищуром, и повис вверх ногами напротив кумира миллионов. Побеседовав с молчаливым, но невероятно понимающим собеседником о том, насколько круто осознавать, что свалившаяся буквально с потолка сила может помочь простым людям, Питер, признаться, немного заскучал. А потом заметил чёрный шевроле, нёсшийся по Нью-Йорку. Разумеется, по Нью-Йорку и днём разъезжало множество машин, в том числе, и чёрные шевроле, но намётанному на жуликов глазу Питера стало сразу ясно, что машина везёт кого-то очень именитого в криминальных кругах. Собственное - не только паучье - чутьё редко подводило Паркера (осечки он предпочитал не запоминать), потому он оторвался от карниза и, отсалютовав нарисованному коллеге в синем шлеме в полёте, помчался вслед за явными нарушителями спокойствия нью-йоркцев. Эту тревогу чутья Питер как раз решил не запоминать. Шевроле выехал в облагороженный пригород и остановился у помпезного дома, горящего в темноте, как рождественская ёлка. Пассажиру шевроле открыли дверь и он, благосклонно кивая во все стороны и бодро постукивая по мощёным дорожкам, быстрым шагом направился к дому. Питер обошёл охрану, перепрыгивая из кроны в крону, прилепился к самой тёмной стороне и застыл наподобие каменных изваяний-соседей по карнизу. Внутри дома явно шло какое-то благотворительное собрание - тут и там мелькали флажки, на втором этаже оборудовали небольшую фото-выставку и банкет, на третьем играл камерный оркестр. Поторчав без дела, Паркер решил не поддаваться скуке и проследить, если кому-либо взбредёт в голову выхватить пистолет и взять заложников. Подумано — сделано, и недолго думая он прилип к карнизу, сполз под него, оставаясь в тени и замер на тонкой грани её и мандаринового света, степенно льющегося в сад из высокого, во всю стену, окна за витиеватой решёткой. Люди за стеклом — аккуратные фигурки в тёмных одеждах, преследуемые собственным отражением в ослепительно блестящем полу — важно копошились. Мероприятие было в самом разгаре, шампанское играло в высоких бокалах в каждой руке, по залу то и дело прокатывался великолепно выдержанный в рамках приличия смех, но Паркера, с тоскливым и осторожным восторгом оглядывающего присутствующих, то и дело продирало по спине холодком. Роскошь нарядов, каменно вежливые лица и фразы дворецких, механическая услужливость официантов, выверенные шаги в туфлях из настоящей кожи или на каблуках, напоминающих спицы, словно их обладатели разыгрывали сложную постановку или демонстрировали вызубренный до автоматизма танец. Питер догадывался, что в разговорах за улыбками безупречно подведённых алой помадой губ и почтительными кивками блестящих от лака волос кроются тайны, плетутся интриги, рушатся и возникают союзы и сделки, но решительно никак не мог представить себя (или Гвен, или Мэри-Джейн, или того же Флэша) среди этих великолепных, опасных и наверняка двуличных людей. С бокалом шампанского — ещё ладно, во фраке — с натяжкой, с укладкой — вот уж вряд ли, флиртующего с непринуждённой улыбкой… Точно нет. Питер вспомнил, как неловко улыбался Гвен, как она теребила край вязаной кофты и очаровательно краснела, как сам, заливаясь краской до ушей, заперев комнату и зашторив окна, украдкой искал в интернете советы по тому, как заинтересовать в себе человека. Да, Гарри покатывался со смеху, когда краснеющий то от смущения, то от гнева Паркер вываливал правду. У Гарри хорошо бы получилось, в отличие… Питер проморгался. Дотянулся до глаза, забыв про маску, попытался протереть глаз кулаком сквозь неё. Голова вдруг пошла кругом, и он вцепился в карниз покрепче; хорошо ещё, особняк был старой постройки и карнизы имел толстые, толще несущих стен в новостройках. По широченной лестнице, устланной наверняка бархатным ковром тёмно-коричневого-благородно-мочёного-в-меду-при-полной-луне-дуба спускался Гарри Озборн собственной персоной. Не то что бы он когда-то дал Питеру зарок, что не будет посещать светские мероприятия, но появиться одновременно в мыслях и наяву — это слишком эффектно даже для любящего ошеломлять Озборна-младшего. — Позёр, — восхищённо присвистнул Питер, оглядывая приталенный пиджак, нарочито небрежно повязанный галстук со сложным рисунком и золотым отливом, безукоризненно отглаженные тёмные брюки и оксфорды, стоящие примерно всё химическое оборудование Мидтаунской школы. Таким он Гарри — чего греха таить — представлял. Но видел — впервые. Питер перебрал всеми конечностями и понял, что прилип сильнее, чем в тот вечер, когда поломал себе клавиатуру ноутбука. По венам пробежался ток; своим появлением Гарри будто дал сигнал, привёл в боевую готовность. У Паркера от прилива адреналина зачесался кончик носа.

***

— Ты был… — начал он без предисловий, влетев с попутным ветром в гостеприимно распахнутую форточку, и понял, что зря не подготовился — Чёрт, это было… Чел, ты крут. Удивление и не думало появляться на лице Озборна-младшего. Он хмыкнул с зашкаливающим самодовольством и потеребил узел галстука. — Так ты там бы-ыл, — проговорил он с ехидством разоблачителя. Питер засмеялся и растрепал обеими ладонями волосы. Впечатление всё ещё накрывало его с головой. — Ты крутой, Гарри. Ты знал? — Разумеется. Для тебя это всё ещё новость? — А ещё ты заносчивый засранец, — Питер в один длинный прыжок оказался на спинке дивана и навис над вольготно растянувшимся Гарри, изобличающе ткнул его пальцем в пуговицу на рубашке, — Это полиция заносчивости, вы арестованы за преувеличение засранства на квадратный метр. — О-о, офицер, — страдальчески закатив глаза, простонал Гарри, и чёрт, ему правда нужно запретить это делать с таким лицом и таким голосом, — Как вы смогли найти меня? Я прекрасно укрывался от закона последние двадцать лет. — У нас свои методы, — сурово сведя брови, продолжил паясничать Паркер. Глаза Гарри блеснули озорством, и в этом мгновении Питер завис. Так он зависал, бросаясь с вышки в пустоту и держась за обманчиво тонкую и ненадёжную нитку собственной паутины — в это мгновение, перед началом свободного падения, перед тем, как, падая, набрать бешеную скорость и, подчиняясь инерции, вертеть собственным телом, лавируя в воздушном потоке, как рыба. Оно всегда казалось ему вечностью — мгновение, когда кровь вскипала в жилах, поднимала в ушах шум, весь мир вокруг замедлялся и замыливался, и фокус невидимой камеры сосредотачивался на одной-единственной белой ниточке. Сейчас — на обманчиво холодных, искрящихся неподдельным смехом, расслабленных голубых глазах Гарри. И на его чертовски полных, насыщенно розовых, вечно прикушенных, изогнутых, поджатых, растянутых в улыбке или оскале, напряжённых, до дрожи соблазнительных губах, которые двигались, и до слуха доносился прохладный, мягкий голос. Голова у Питера закружилась второй раз за вечер, и он поддался ощущению полёта. Гарри охнул, протянул руки ловить летящее на него с небольшой высоты тело — Питер, разумеется, согнул левое колено, чтоб не рухнуть на надежду и повелителя Оскорпа всем весом, но от того, как крепко и бережно его подхватили за талию, в груди потеплело. И от того, что чужие руки не спешили исчезать — тоже. — Помнишь, ты давал мне уроки флирта? — разбавляя вопросительную, но уютную тишину, пробормотал Питер, устраивая острый подбородок на чужой груди. Гарри утвердительно промычал. — Так вот, я ничего не помню. И ухватил зубами распущенный узел галстука. Гарри откинул голову и затрясся в заразительном смехе. — Паркер, ты безнадёжен, — резюмировал он, вытирая уголки глаз, — Ну иди сюда, хоть целоваться научу. И, обхватив предательски заалевшие щёки, подтащил лицо Питера поближе и вжался своими невозможными губами в робко нетерпеливо приоткрытые губы.