Пережидая ночи

а нам нужно так много, если б мы только знали что именно.

— Чарльз Буковски.

      Впервые Леви проводит ночь подле Эрвина ненамеренно.              Эрвина принесли, когда слепящий свет за окном уже начинал тускнеть, пуская пыль на тёмное небо. Солнце ускользало за далёкие холмы, оставляя людей разбираться с бедами, что принёс с собой день. Хлопочущая толпа фигур, закутанных в белые халаты, требовала покоя, выпроваживая из комнаты солдат, занесших Эрвина, столь же торопливо, как и зазывала их сюда до этого. Одна из медсестёр, походившая на оленёнка, — в глазах её не было и намёка на шутовство, — повернулась к Леви и приоткрыла рот, словно намереваясь прогнать и его. Стоило ей увидеть выражение его лица, как её губы тут же сомкнулись. Это была единственная попытка заставить его уйти.              Так Леви и стоял посреди носившихся туда-сюда обезумевших врачей, в отчаянной и совершенно неубедительной манере цеплявшихся за любую возможность, будто и сами они были не уверенны в том, что делают. Леви не трясся как они: он был неподвижен и не задавал вопросов. Он просто стоял, притаившись в уголке. Серые глаза, игнорируя царившую суматоху, застыли на осунувшемся лице Эрвина. Ничто не тревожило Леви достаточно, чтобы переключить с него внимание.       Словно окаменев, Эрвин возлегал, похожий на древнего героя, высеченного из мрамора. В его чертах: в горбинке носа, острой челюсти, подбородке отпечаталась безмятежность. «Он как будто спит», — певуче протянул вдруг кто-то. Был ли это доктор или медсестра… Он был идиотом. Длинные ресницы Эрвина не дрогнули ни разу, с лица сошли все краски, золотистые волосы выглядели бледно и нездорово. Его густые брови застыли, лишённые необходимости приподниматься, чтобы задать Леви вопрос, и опускаться, чтобы поддразнить его. Он выглядел мёртвым, а не спящим, и всё то время, пока люди кружили над его телом, сосредоточенные на обрубке его руки, Леви безотрывно глядел на казалось бы знакомое лицо, не в силах моргнуть, пока он не отыщет в нём хоть что-то, что напомнило бы ему Эрвина.       Постепенно, подобно задорному духу, покидающему праздник после полуночи, шум в комнате стихал по мере того, как необходимость в присутствующих сходила на нет, продиктованная стабильным состоянием Эрвина. Сначала ушли ассистенты, подносившие металлические лотки с длинными железными инструментами, менявшие одни использованные бандажи на другие, когда предыдущие были пропитаны тёмной кровью Эрвина до отказа. За ними комнату покинула накладывавший ему швы несколько часов кряду доктор, вот-вот готовая свалиться с ног от усталости. Её пушистые волосы пучками торчали в разные стороны, а сама она раз за разом утирала вспотевший лоб платком. Затем вышла высокая женщина в широком халате и окровавленных перчатках, а за ней — похожая на оленёка медсестра с глазами-блюдцами, открытая и уязвимая, будто готовая отдаться воле естественного порядка вещей. Хирург что-то говорила Леви, когда та пронеслась мимо; что-то о том, что она разрешает ему остаться — словно иное решение остановило бы его, — объяснила ему кого звать и что делать, если у Эрвина начнётся припадок и заверила, что кто-нибудь обязательно окажется рядом, чтобы всё проконтролировать, будто это не было очевидно. В конце концов она добавила, что Леви может уйти когда захочет. Он даже не удостоил её взглядом.       Леви беспокойно наблюдал как все они уходят, крепко сжав зубы. Эти женщины были последними, и вот до этого яркая и суетливая комната стала подобием тихой, освещённой свечами гробницы. Он стоял, всё ещё вжимаясь в угол, игнорируя ноющие ноги и перенапряжённые мышцы после проведённого на поле боя дня. Опираясь спиной на стену позади и скрестив руки на груди, Леви не двигался, ровно дыша и впиваясь глазами в казавшееся мёртвым тело. Лицо Эрвина всё ещё было мраморно-белым, но оно было спокойным, и именно тогда он вспомнил о руке. Его глаза метнулись к обрубку плеча. Только сейчас он запоздало осознал, что руки больше нет.       Словно потерянный призрак Леви пересёк комнату и непонятно как обнаружил себя у изножья постели. Он разглядывал будто сломанного Эрвина, его командующего, и что-то дёрнулось в его груди, как лопнувшая струна. Он схватился за деревянную спинку кровати, будто ударенный током, через силу сглотнул, чувствуя боль в горле. Сделав шаг и упершись коленом в кровать рядом с локтем Эрвина, Леви прикусил внутреннюю сторону губы до ощущения крови на языке — горькое предостережение не подходить ближе и не касаться его лица, не прижимать его крепкое тело к себе ради сокровенной возможности вдохнуть знакомый запах и услышать ровное биение сердца, спрятанного за бинтами, чтобы удостовериться — ведь заверения хоть сотни медиков было мало, — что Эрвин жив.       И он дотронулся до него, быстро и коротко, проходясь кончиками пальцев по мягкому материалу больничной одежды Эрвина, и ощутил тепло. В этот момент Леви понял, что ему нет нужды слышать его сердцебиение, потому что этого было достаточно, достаточно просто коснуться груди командующего и дождаться пока она поднимется, обозначая присутствие слабого дыхания. Леви и сам стал дышать иначе, всё ещё натянутый словно струна, прикрыв глаза и продолжая касаться Эрвина, который вновь и вновь с каждым летящим мгновением доказывал ему, что жив. Потом Леви вернулся в свой угол, назад к простенькому жёсткому стулу, который всегда там стоял, будто знал, что придёт время, и Леви всё же заметит его и сядет.       Он откинул плащ за плечи, устроился на стуле, разворачивая от стены к Эрвину, и облокотился на него так же, как его спина облокачивалась о стену несколько часов до этого, несколько дней до этого, а может, даже лет; он не помнил, сколько находится тут. Леви моргнул, смотря на его силуэт в тёплом полумраке, пока его не начала изводить сонливость, лишая мысли чёткости, лишая чёткости фигуру Эрвина, пока та не начала сливаться со стеной, и Леви был вынужден уйти в себя, чтобы держать образ командующего в голове. В ней он заставил Эрвина открыть глаза и, заглянув в их ясную синеву, дал себе безмолвное обещание никогда не принимать его ответный взгляд как должное.       Леви просыпается от тошнотворного ощущения скорого падения. Он весь напрягается в инстинктивной попытке остаться на ногах, теряя ровное дыхание от наплыва резкой паники. Он моргает через силу и жжение в глазах; по комнате уже растянулась бледная утренняя пелена. Тупая боль разрастается в его шее, сползая в сторону как плющ, и вонзает свои клыки в плечо. Похожее ощущение расцветает в левом бедре, захватывая поясницу и сползая к ягодицам. Леви хмурится от боли, пытаясь пошевелить ногой, но понимает, что это бесполезно. Сухость во рту заставляет горло сжаться, и он делает глубокий вдох чистого воздуха через нос.       Леви ёрзает в жёстких объятиях стула, который малодушно поскрипывает в знак протеста, пока комната перед глазами постепенно приобретает свои очертания. В воздухе, в лучах лимонного солнца, пробивающихся сквозь шторы, танцуют вереницы пылинок, создавая мягкую атмосферу несобранности. Скрежет в груди напоминает Леви о том, почему он здесь находится, и он поворачивает голову, в тайне ожидая наткнуться на ясную синеву глаз, изгиб губ с выраженной аркой купидона, и приподнятые густые брови.       Но Эрвин ровно такой же, каким был вчера, когда его только принесли. Он лежит, залитый светом, как мумия, как поверженный король, весь в белом, не ведая о том, как кружит пыль вокруг и что ночь давно сменилась утром; о том, что его правая рука сидит в другом конце комнаты, напряжённый и с туманом в голове, и смотрит на него горящими глазами, не желая отвлекаться ни на что другое.       Леви вдруг поднимается, игнорируя вспышки боли по всему телу и резким взмахом рук поправляет жабо, а его разум в это время начинает проясняться под гнётом дел, родившихся в ужасе вчерашнего дня. Ему совершенно плевать, знает ли кто-то, что он пробыл здесь до утра; но пора идти. Он будто наяву видит, как Ханджи, сжимая отчёт для утреннего собрания, рыскает по его кабинету в поисках. Ставя стул на прежнее место, Леви ещё раз украдкой глядит на Эрвина, будто командующий мог успеть прийти в себя за последние полминуты.       Он уходит, когда уже не может продолжать оправдывать эту заминку: цепляться за тишину и внимать дыханию Эрвина, и продолжать рассматривать его лицо, хоть оно и так живёт в его сознании. Он не оглядывается в момент, когда дверь за ним тихонько закрывается — для этого воли у него хватает, — но когда он усталой поступью шагает на встречу новому дню, вновь собираясь и возвращаясь к роли капитана, своё потерянное сердце он оставляет с Эрвином.