Пережидая ночи

      — На сегодня хватит.       Эрвин вздыхает, потирая переносицу и на мгновения прикрывая глаза. Леви у книжного шкафа, наблюдает за ним, бездумно вертя ручку, зажатую меж пальцев.       Его брови дёргаются в неудачной попытке нахмуриться, а взгляд падает к горе скомканных бумаг, разбросанных по рабочему месту Эрвина и по полу; всё это были письма, сочтённые недостаточно удачными. На красное дерево стола по металлическому основанию стекает воск от уже почти догоревшей свечи, тусклым сиянием обрамляющей усталое лицо Эрвина.       Атмосфера в кабинете мрачна, как и они сами — напряжённые и измученные, залитые светом холодной луны.       — Я ждал, когда уже скажешь, — протягивает Леви, возвращая ручку обратно на полку, откуда он бессознательно подцепил её минут десять назад. В его глазах жжёт от усталости, суставы и кости болезненно ноют при каждом движении, натруженные от хождения взад-вперёд. Рядом с дверью есть стул, но Леви просто не мог усидеть на нём, когда воцарялось горячное обсуждение: оно подхватывало его, и он принимался наматывать круги по комнате, с жаром возвращая Эрвину его же замечания, направляя его к искомому ответу и подкидывая свежие идеи, когда у командующего они заканчивались.       — Надеялся разобраться ещё с парой, но перед глазами уже плывёт, — Эрвин вновь вздыхает и, откинувшись на спинку стула, потягивается, пропуская пальцы сквозь ворох светлых волос. Они лишись своего идеально вида, спутались, выдавая состояние измождения, и Леви про себя подумал, что Эрвин выглядит так, будто только что вырвался из боя. Стопка писем на краю стола, притихшая и угрюмая, терпеливо ожидает, когда будет доставлена убитым горем отцам и опустошённым матерям и аккуратный почерк Эрвина в них официально сообщит им о гибели детей. Леви и сам написал немало соболезнующих посланий и понял, что поддерживать продуктивность процесса вполне возможно, если заставить сердце замолчать, а вот Эрвину это давалось куда сложнее. Он слишком придирается к выбранным словам, долго вдумывается в особенности слога, следит за положением руки в момент письма. Когда Леви время от времени предлагает ему свою помощь, он отказывается, утверждая, что раз именно он провожал солдат на смерть и отдавал приказы, то он и должен стать тем, кто поставит точку в их некрологе.       Писать стало трудно. До ранения Эрвина Леви заглядывал к нему, должно быть, раз в неделю и всего на час, чтобы доложить о чём-то и обменяться информацией. Теперь же, спустя несколько дней после возвращения Эрвина из больничного крыла, появился еженощный ритуал: кабинет, они вдвоём, работа до самого утра. Леви постоянно наблюдает мученическое лицо Эрвина, когда тот пытается рукой придержать бумагу и ей же умудряться писать. Не единожды Леви, не в силах смотреть на эти страдания, беззвучно подходил и фиксировал лист кончиками пальцев, пока командующий выцарапывал на нём извинения. Эрвин всегда бормочет мягкое «спасибо», хоть Леви благодарности не хочет и не ждёт.       Они оба разминаются. Леви запрокидывает голову, вглядываясь в густую темноту. Тело кажется неподъёмным. Уже почти рассвет; небо начинает подсвечиваться пыльным оттенком, но там всё ещё присутствуют чернильные вкрапления. Лениво дёргая жабо, он подумывает вообще не ложиться спать. Это частая практика: перебираться из одного дня в следующий, так и не сомкнув глаз. Сейчас его пошатывает, но он найдёт опору, когда того потребует долг, и будет гнать слабость прочь до тех пор, пока не перестанет ощущать её вовсе. Перспектива держаться до утра не очень-то будоражит, но и ничего страшного в ней нет. Подобные вещи давно перестали выбивать почву у него из-под ног.       — Завтра в то же время? — язвит Леви, на что Эрвин фыркает, то ли смеясь, то ли подтверждая предположение. Леви смотрит, как тот опять потирает лицо рукой и встаёт, из-за чего пустующий правый рукав покачнулся. Несмотря на то, что бинты ему ещё не снимали, Эрвин настойчиво продолжал носить форму, ведомый совершенно нелепой потребностью в сохранении достоинства. Леви закатывал глаза на его упрямство, но в тайне уважал и восхищался тем, как командующей в своей манере посылает вселенную к черту, пускай и беззвучно.       Леви стаскивает свой плащ со спинки стула, сопротивляясь усталости, побуждающей его присесть хоть на секунду. Путь до его казармы не сказать что долгий, но ему претит мысль о возвращении туда. Скорее всего он и спать-то не будет. Вместо этого он примется расхаживать по комнате, пока в мыслях не настанет тишина и он не сможет посмотреть на рассвет без размышлений о погибших разведчиках. Наконец, он делает шаг к двери.       Леви затягивает металлическую застёжку вокруг шеи и уже тянется к ручке, когда позади звучат слова Эрвина, вмиг приковавшие его к полу.       — Ты ведь можешь остаться, Леви. Если хочешь. Уже поздно.       Пальцы капитана съезжают с латунной ручки, и он оборачивается, чтобы оценить серьёзность сказанного. Сердце начинает неровно разгоняться, но он уверен, что это укроется от внимания Эрвина; ведь даже его наблюдательности мало, чтобы пробраться сквозь слой напускного безразличия Леви.       — Здесь? — уточняет он без тени лишних домыслов, передавая ответственность за ход беседы обратно Эрвину. Леви прищуривается, а брови съезжаются к переносице: да, он испытывает командующего, бросает ему вызов, желая услышать эти слова ещё раз, если тот действительно говорит серьёзно. Он сейчас едва ли способен ответить как следует, потому что Эрвин просто не может иметь в виду то, что вычленил из его слов Леви.       — Здесь, — эхом повторяет Эрвин, подтверждая невозможное. Леви стоит как каменный, пока он проходит кровати и откидывает с неё толстое покрывало, чтобы взбить подушку. Леви топчется в дверях, выжидая и гадая, что же произойдёт и будет сказано дальше. Нет, его черёд действовать ещё не наступил, а если это было не так, то он всё равно не сможет вытянуть из себя ни слова. Ни отказа, ни согласия. Он мнётся в ожидании того, что Эрвин вновь возьмёт инициативу в свои руки и прояснит своё предложение в такой степени, что Леви не ошибётся, приняв его. Эрвин продолжает, но на этот раз его глаза устремлены на кровать, будто он наконец понял, что ляпнул, и вдруг застыдился этого.       — Кровать не из больших, но я не хочу, чтобы ты тратил время, добираясь к себе… Это меньшее, что я могу сделать, чтобы отблагодарить тебя за помощь, — говорит он, когда его ясный взгляд опять поравнялся с капитаном. Атмосфера в комнате всё та же, а потому мысли в голову Леви упрямо не приходят, хоть он и пытается дать ответ. У него получается вырваться из цепких лап затянувшегося момента, лишь когда Эрвин вновь подаёт голос, на этот раз мягче и с улыбкой.       — Это не приказ, Леви.       Леви моргает, торопливо прокашливается и со вздохом бросает плащ обратно, конечно, не разрушая отточенного фасада беспечности. Ему претит то, с какой силой колотится его сердце, и он проводит рукой по волосам, откидывая чёлку со лба.       — Лучше в следующий раз закончи часом раньше, — ворчит он, но всё равно подходит. В полумраке виднеется лёгкая улыбка Эрвина.       Леви пристально следит за каждым его шагом, сосредоточенно и настороженно как в бою. И вот Эрвин наконец начинает ослаблять галстук и разуваться. Леви повторяет за ним, медленно и через силу, словно тонет в патоке; борясь с неверием, он раздевается до длинной нижней рубашки и скидывает ботинки, делая вид, что это обыденность для них, но штаны и ремень снимать не смеет, как Эрвин не смеет это ему предлагать. Грань уже размылась, но никуда не исчезла и продолжает маячить нетронутая вдалеке, и Леви ни за что её не переступит.              Кровать поскрипывает, когда Эрвин, забравшись под одеяло, двигается вплотную к стене, чтобы освободить место для Леви; командующий не поднимает на него глаз, боясь, что ещё один взгляд вдруг окажется лишним и заставит его передумать.       Леви молча ложится, всё ещё старательно изображая безразличие, и просовывает ноги под покрывало, так обыденно, словно находится у себя. Снова раздаётся скрип кровати, акцентируя внимание на его прибытие в кровать командующего, на что Леви с раздражением морщится. Он откидывает голову на железные прутья изголовья и просто сидит, всматриваясь в черноту. Внутри него вдруг подымается волна жаркого негодования от того, насколько всё это нелепо и смешно. Между ними целая пропасть, выверенная до сантиметров, будто они дети, впервые оставшиеся на ночёвке. Запах Эрвина, досконально вызубренный Леви в моменты, когда тот проходил где-то рядом, теперь витает по всюду и во всём. Глубокий, резкий, чистый, он облипает Леви с ног до головы, подчиняя и с каждой проходящей секундой напоминая ему, где он находится и что он думает по этому поводу.       — Спокойной ночи, Леви, — говорит Эрвин. Леви ещё сильнее вжимается в изголовье, и на него наконец накатывает усталость, вытесняя опасение. Однако, нащупывая пальцами одеяло, он всё ещё чувствует скованность.       — Угу, — бросает он в ответ и через силу закрывает глаза, запрещая себе думать о соседстве с Эрвином, заставляя сердце угомониться, гоня воображение подальше, потому что мысли, которые оно порождает, слишком опасны, когда командующий рядом. Так Леви и проваливается в сон, оцепенённый дурным предчувствием и беспричинными мыслями об Эрвине.       Через некоторое время Леви вдруг просыпается, немного потерянный и будто сбитый с толку, как только что зародившееся пламя — молодое, но сильное. Он долго моргает: в кромешной темноте непонятно, открыл ли он вообще глаза.       Он более не прижат к изголовью, и ему на мгновение кажется, что его тело будто парит в невесомости — ни вертикально, ни горизонтально, — застывшее где-то посередине. Его конечности налиты свинцом, а когда он пытается пошевелить ногой, кажется, что её и нет вовсе. Он чувствует на груди вес, тёплый и плотный, и он с ошеломляющей, лишающей дыхания болью понимает, что это рука Эрвина.       Теперь, когда ему представилась полная картина, всё быстро встаёт на свои места под аккомпанемент его тихого дыхания. Очевидно, во сне он сполз чуть вниз и, вопреки своей воле, оказался ближе к Эрвину, приманенный теплом чужого тела. Хоть он и не лежит на спине, его осторожность никуда не делась: он так же сосредоточен и сгруппирован, как если бы был спал один, поджав ноги и закрывшись руками, но теперь его обвивала ещё и единственная рука командующего, будто защищая его от какой-то опасности. Пальцы Леви сжимают нежную кожу на его предплечье, легонько задевая тонкие волоски. Капитан дышит неровно, так, словно лишнее сокращение лёгких может внезапно разбудить Эрвина, хотя тот уже успел бы проснуться за всё то время, что они так пролежали. Когда же они умудрились так переплестись? Несколько минут назад? А может, часов?       Время ощущается аморфно, и Леви не смеет шелохнуться, пока вслушивается в прерывистое и чёткое дыхание Эрвина. Угол обзора позволяет ему разглядеть тёмные выступы профиля командующего, очерченные тусклым светом из окна позади; и Леви смотрит и смотрит, без цели, втайне запоминая горбинку на его выдающемся носе и мягкую аккуратность черт его лица в момент, когда он совершенно расслаблен.       Леви потихоньку настигает волна уязвимости и робкого страха, но вопреки кричащему инстинкту он не поднимает щиты, не закрывается; он ждёт, обнажённый, чувствительный, когда она накроет его с головой. И вдруг — всплеск эмоций, тяга к почти неузнаваемой, давно забытой нежности, вновь находит его, пробудившись ото сна под влиянием едва заметного очертания губ Эрвина.       Леви вновь проводит костяшками по его руке, выверенным движением направив их выше, и касается, касается до тех пор, пока контакт между ними, до этого казавшийся эфемерным, не становится ясным, реальным, неопровержимым. Эрвин глубоко вздыхает во сне, и Леви автоматически вторит ему, будто дыхание у них — одно на двоих.       Леви не чувствует опоры, он балансирует на грани меж неведением и вымыслом с непростительной беспечностью. Если бы он не был столь уставшим, а Эрвин выбрался бы из цепких лап смерти не так недавно, если бы час не был столь поздним, если бы свет бился в окно и если бы они бодрствовали — Леви точно бы пришёл в себя и взял контроль над неопределённостью этой ситуации, он бы выскользнул из хватки Эрвина, а может, и за дверь; он раздумывает над этим вариантом, понимая отрезвляющую правду о положении вещей. Будто между делом появляется мысль: должно быть, в этом и крылась причина нежелания Леви занимать пространство на кровати, предложенное командующим; в тот момент, ровно как и сейчас, он понимал, что прикосновения уничтожат рамки и формальности. Но несмотря на это знание, даже запертые в собственных сновидениях, они всё равно нашли дорогу друг к другу, и вопреки здравому смыслу и понятиям о чести, Леви был рад этому.       Когда он вновь безрассудно поднимает руку и поглаживает нежную кожу костяшками пальцев, Эрвин вдруг снова вздыхает и чуть шевелится, прорываясь сквозь поволоку сна; сердце Леви подпрыгивает и чутко, боязливо трепещет где-то в горле. Это ощущение отравляет, пьянит, и Леви поддаётся ему, всё больше теряя самообладание. Чуждые чувства вновь тревожат его, пульсируя где-то у основания горла и сдавливая ему грудь.       По мере того, как Эрвин пробуждается, магия и очарование момента развеиваются, и реальность вокруг ожесточается. Леви, охваченный лёгкой паникой и неровным сердцебиением, следит за тем, как длинные ресницы командующего начинают немного подрагивать. На мгновение капитан задумывается, не притвориться ли ему спящим, но его обычно острый и быстрый ум не успевает определиться, и время уходит; Эрвин, согнув локоть, окончательно убирает руку, и место, где она только что покоилась, начинает пылать. Леви пытается подготовиться, отгородить себя от чувства разочарования, но оно всё равно настигает его в момент, когда он ощущает, что давления на грудь больше нет.       Внутри Леви расцветает совершенно новый вид чувства — что-то опасное, будоражащее, волнующее и неизведанное, — когда Эрвин, окончательно проснувшись, поворачивается и ловит его взгляд в темноте. Командующий совсем рядом, буквально в паре сантиметров, и в его глазах отображаются те же проблески откровения; дыхание его тоже становится прерывистым по мере того, как к нему возвращается сознание, и контроль над телом ему даётся с тем же невероятным усилием, какое испытал на себе Леви.       — Извини, — шепчет Эрвин так, как Леви и ожидает от него. Его голос хриплый, полный сна, но Леви удаётся уловить в нём вспышку смущения, неподобающего для его непоколебимой репутации. «Извини»? Извинения — для солдат, которых они отправляют на смерть. Извинения — для родителей покойных, которым они шлют письма. Но не друг для друга.       — Не надо, — возражает Леви, особо не задумываясь. Он проводит языком по губе и хмурится, а Эрвин почему-то медлит и не отворачивается. Леви отмеряет каждый вдох и выдох, с точным расчётом, по методике, которая используется для сохранения спокойствия при встрече с титанами.       Эрвин замер на месте, так близко, что их ноги и плечи соприкасаются. Леви втягивает носом его аромат, смакует дурманящие ноты его мускусного бальзама и зубной пасты с перечной мятой, в которых до сих пор слышится остаточный запах больничной стерильности. Тепло Эрвина всё ещё греет, хоть и сейчас их контакт сведён к минимуму. Леви продолжает — просто и правдиво, — и что-то мощное, первобытное клокочет внутри, когда с губ слетают слова:       — Так я понимаю, что ты жив.       В ночной тишине будто наяву слышно, как шестерёнки в светлой голове Эрвина мерно проворачиваются, постукивая друг об друга, пока он осмысливает услышанное и взвешивает риски. Они просто лежат, просто дышат — и на долгое, растянувшееся мгновение кажется, что не существует больше ничего. А затем Эрвин по-командирски возвращает руку обратно, несмотря на то, что он явно неуверен в решении; это понятно по тому, как напряжены его мышцы и как аккуратно он касается, стараясь не перемещать весь вес на Леви. Он будто без слов хочет убедиться, что ему можно так сделать.       Немой ответ Леви не заставляет себя долго ждать, и прежде чем его догонят сомнения, он тянется и хватает Эрвина за руку — гораздо легче, чем ожидалось, — и проводит большим пальцем по нежному участку под его запястьем, подушечкой аккуратно прослеживая сухожилие, уходящее в ладонь. Леви будто покачнуло от ощущения головокружения и недостатка воздуха, и Эрвин вновь двинулся ближе, пока его рука не оказалась ровно по центру груди капитана.       Инстинкт самосохранения невозможно преодолеть — панический импульс, как во время битвы, заставляет Леви вновь поддаться притворству: выровнять дыхание и присмирить сердце; всё это необходимо сделать, ведь иначе он не может себе доверять. Но он волевым усилием игнорирует это ощущение, несмотря на то, что успел потонуть в нём почти с головой. Леви выбирает послушать свое тело и не сопротивляться боли; дышать так, как хочется: часто, поверхностно и неуверенно, с кажым новым глотком воздуха и вздыманием грудной клетки посылая Эрвину неоспоримое послание: «Вот так ты на меня влияешь, ты заставляешь меня забывать как дышать, чувствуешь?»       Командующий же дышит глубоко и спокойно, и на секунду Леви одолевает внезапный проблеск негодования: он жалеет, что так скомпрометировал себя перед ним, в то время как сам Эрвин так и остался немым и недоступным для понимания. А шестерёнки в голове командующего опять начинают свой бег: он задаётся вопросом о природе этого касания и о том, почему Леви ему это вообще позволяет, но эти размышления не выводят его из равновесия, поэтому и руки своей он с загоняющегося сердца Леви не убирает, и, возможно, тем самым и ставит своеобразную точку.       Они вновь проваливаются в сон. Капитан находит способ успокоить свой разбушевавшийся разум настолько, чтобы суметь сконцентрироваться на самом чувстве, а не на возможных последствиях и негласных трудностях, которые оно влекло за собой. Это чувство — тепло Эрвина, греющее даже сквозь хлопковую прослойку одеяла, убаюкивающее дыхание, его собственные пальцы, обвитые вокруг запястья командующего, тихое биение в ушах и чернота перед глазами. Леви, наконец, покоряется тяжести сна и разочарованию, рождённому из осознания того, что больше прятаться у него не выйдет.