Одержимость на частоте 77.7

Прошло сорок восемь часов после ночи хаоса. Сорок восемь часов, в течение которых «Отель Хазбин» существовал в состоянии нервного, зыбкого перемирия, больше похожего на онемение после шока. Вокс наблюдал за этим с холодным, методичным интересом, как ученый наблюдает за угасающей культурой в чашке Петри. Его агенты сообщали об атмосфере гнетущей тишины, прерываемой взрывами истерик у грабителя и глухими всхлипываниями поэта за закрытой дверью. Принцесса Чарли выглядела постаревшей на годы, ее обычный энтузиазм сменился тупой, автоматической заботой. Но самое важное было в поведении Аластора. Он почти не появлялся в общих помещениях. Данные с наружных камер показывали, что он проводил почти все время на вершине своей радио-башни на территории отеля или совершал длительные, бесцельные прогулки по самым мрачным и безлюдным районам Пентаграмм-Сити. Когда он все же возникал в поле зрения внутренних камер, его улыбка была на месте, но она казалась отдаленной, механической, как у актера, играющего свою миллионную роль. Он больше не вступал в дискуссии, не предлагал свою помощь, не излучал той харизмы, что раньше скрепляла это странное сообщество. Он был призраком, блуждающим по руинам собственного эксперимента. Для Вокса это было одновременно и победой, и источником нового, тонкого беспокойства. Он достиг своей цели — отделил Аластора от стада, показал ему тщетность его занятия. Но теперь, когда Аластор оказался в подвешенном состоянии, в отчуждении, Вокс с удивлением осознал, что не знает, каким будет его следующий шаг. Он хотел, чтобы Аластор ушел от них, но не для того, чтобы просто бродить в одиночестве. Он должен был прийти к нему. А пока что Аластор просто… отдалялся ото всех. — Ты почти свободен, — говорил Вокс своим голограммам в святилище, которые теперь казались ему бледными копиями того, кем был настоящий Аластор. — Почти. Но ты все еще смотришь назад. Все еще цепляешься за тень того, что могло бы быть. Пора показать тебе, что впереди. Ему нужен был более прямой контакт. Не атака, нет. Предложение. Демонстрация силы и понимания. Но как достучаться до того, кто намеренно отгораживается от всего мира, включая его, Вокса? Он не мог просто появиться на пороге отеля. Это спровоцировало бы конфронтацию, а не диалог. Ему нужен был канал. Личный, приватный, неоспоримый. И тогда его осенило. Старая частота. Во время их противостояния семь лет назад, их силы — технология и старая магия — на короткое время создали уникальный интерференционный паттерн, странную, нестабильную волну, на которой их сознания почти соприкоснулись. Это была не связь в привычном смысле, а скорее… резонанс. Вокс никогда не пытался воссоздать его, отчасти из-за боли, отчасти из страха, что это не сработает. Но сейчас это был единственный способ пробиться сквозь стену отчуждения, которую возвел вокруг себя Аластор. Решение было рискованным и отчаянным. Оно требовало от него огромных затрат энергии и концентрации, оставляя его уязвимым. Но альтернатива — вечно наблюдать, как Аластор медленно растворяется в тенях, — была для него невыносима. Он отдал строгие приказы не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, активировал все уровни физической и цифровой защиты вокруг своей личной капсулы в командном центре и погрузился в работу. Его инженеры и маги техномантии давно изучали феномен того резонанса. У них были чертежи, формулы, симуляции. Теперь Вокс приказал воплотить их в жизнь. В течение следующих суток в специально подготовленной, экранированной комнате рядом с командным центром собиралось устройство. Оно было уродливым гибридом из полированного черного обсидиана, мерцающих рунических кристаллов и жгутов сверхпроводящих кабелей, подключенных к основному реактору башни. В центре конструкции находилось кресло, больше похожее на кляп. Это был не передатчик в обычном смысле. Это был резонатор, призванный не послать сигнал, а настроить сознание Вокса на ту самую, забытую всеми частоту, на которой когда-то вибрировала сущность Аластора. Вечером второго дня все было готово. Вокс стоял перед открытым шлюзом в комнату с устройством. Воздух оттуда пахнул озоном, гарью и остывшим камнем. Его система сканирования показывала нестабильные энергетические поля. Это было безумие. Но безумие, на которое он был готов пойти. — Для тебя, — прошептал он, обращаясь к пустоте, в которой, как он верил, уже витал дух Аластора, готовый к освобождению. — Все для тебя… Он переступил порог, и тяжелая дверь закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, отсекая его от внешнего мира. Теперь оставалось только начать. Или сгореть в попытке. Комната была похожа на внутренность какого-то архаичного, кошмарного органа. Мерцающий синий свет от кабелей отражался в гладких гранях обсидиана, создавая ощущение, будто ты находишься внутри гигантского, мертвого кристалла. Воздух был густым и тяжелым, насыщенным статическим электричеством. Звук — низкое, почти неслышное гудение, исходящее отовсюду и одновременно ниоткуда, — проникал в кости. Вокс сидел в кресле, скованный фиксаторами. Процесс синхронизации достиг критической точки, и внезапная тишина, сменившая гул, была пугающей. И тогда он почувствовал… присутствие. Чужое, древнее, просочившееся в самые основы его цифрового сознания. Он собрал все силы воли, чтобы сформировать первую мысль, послание в эту ледяную пустоту. —«Аластор». Присутствие дрогнуло, будто удивленно обернулось. Давление в сознании Вокса усилилось, стало целенаправленным, изучающим. Ответ пришел не словами, а каскадом ощущений: статичный треск, холодный свет, надменность, раздражение. И ясное, как удар колокола, понятие: Соперник. Но соперник утомительный, предсказуемый. Боль пронзила Вокса, но он заставил ее умолкнуть. —«Ты слышишь меня. Хорошо. Ты видишь, что происходит? Вокруг тебя?» Из присутствия повеяло холодным отстранением. —«Я вижу многое. Шум. Суету. Человеческую… слабость.» В последнем слове висело ледяное, неоспоримое презрение. Надежда, острая и обманчивая, кольнула Вокса. —«Да! Именно! Слабость! Они тянут тебя вниз. Они оскверняют твою силу, заставляя тратить ее на их жалкие попытки исправить то, что исправить нельзя.» Пауза растянулась. Присутствие обдумывало, наблюдая из-за непроницаемой завесы. —«И что предлагаешь ты, медийный властелин?» — в ментальном «голосе» звучала откровенная насмешка. — «Заменить их слабость на твою? На твою нужду, твою истеричную одержимость, что бьется в этой… железяке, как птица в клетке? Я чувствую ее. Она воняет отчаянием.» Удар был точен и болезнен. Вокс едва сдержал вспышку ярости. —«Это не отчаяние. Это преданность. Понимание. Я единственный, кто видит тебя настоящего. Кто помнит, каким ты был. Они хотят сделать тебя ручным. Я хочу видеть тебя свободным. Сильным. Таким, каким ты должен быть.» Насмешка в присутствии Аластора угасла, сменившись холодным, аналитическим интересом, окрашенным легкой брезгливостью. —«Свободным от них? Возможно. Но свободным для чего? Для твоих фантазий? Ты построил себе кумир, Вокс. И теперь злишься, что настоящий я не совпал с твоей картинкой.» Контроль Вокса дал трещину. В ментальную связь хлынул поток невыносимой боли и гнева. —«Ты совпадал! Ты был совершенством! А они… они сделали тебя слепым! Они запутали твой разум!» Присутствие Аластора внезапно сжалось, стало острее, опаснее. В нем вспыхнуло раздражение. —«Не смей предполагать, что можешь судить о состоянии моего разума. Он мне принадлежит. И мой выбор — тоже. Даже если этот выбор — наблюдать, как тщетные надежды сгорают дотла. Это… по-своему, занимательно.» И тут Вокс понял. Страшная, унизительная истина обожгла его. Аластор не страдал. Не сомневался. Он наблюдал. С отстраненным, почти клиническим интересом к провалу. Крах отеля был для него экспериментом. А Вокс со своей одержимостью — всего лишь шумным, предсказуемым фактором в лабораторной чашке. Осознание было горше любого отказа. Всё — его боль, его план, его война — было всего лишь… развлечением. —«Развлечением?» — мысленный крик Вокса исказился в цифровой визг. — «Я истекал кровью без тебя! Я всё сделал для тебя! Я уничтожаю их ради тебя!» Присутствие Аластора отодвинулось резко и окончательно, наполнившись холодным, непреодолимым отвращением. —«Как я и сказал. Истеричная одержимость. Ты не предлагаешь свободу, Вокс. Ты предлагаешь другую клетку. Более тесную. И куда более утомительную. Сеанс окончен. Не беспокой меня больше.» Ощущение оборвалось. Резко, бесповоротно. Словно хлопнули тяжелую дверь прямо перед его лицом. В комнате погасли руны. Фиксаторы расстегнулись. Вокс сидел в полной темноте и тишине, нарушаемой лишь тиканьем его собственных систем. Его разум был выжженной пустошью. Он проиграл не битву. Он проиграл всё. Он показал Аластору свое нутро, свою болезнь, и был отброшен с таким презрением, что даже ярость не могла сразу пробиться сквозь ледяное оцепенение. Из его горла вырвался звук — нечеловеческий, рвущийся из самой глубины, смесь цифрового скрежета и животного рычания. Он был один. Совершенно один. И теперь он знал точно: если он не может освободить Аластора для себя, он освободит его ото всех. Навсегда.