Тройка

      Я был готов понять Черного, если бы после произошедшего он перестал со мной общаться. Неприятности вились за мной хвостом. Я видел тянущийся по его руке порез, который он прятал за спиной, и понимал с болью в сердце, что он пытался перехватить лезвие       До самой Четвёртой я молча мял пальцами низ рубашки, окончательно её испортив. Увидев дверь, сжал пальцы так сильно, что оторвались две пуговицы, а от накатившего отчаяния хотелось выть.       — Спасибо, — выдохнул я и перехватил колеса.       Чёрный тоже молчал. Я чувствовал его взгляд на спине.       В Четвёртой было шумно и очень светло. Когда я въехал в комнату, рядом со мной оказался Табаки и схватил за плечо.       — Вот ты где, — сказал он.       Я оглядел комнату. Король сидел на кровати и задумчиво вертел в руках «Блюм». Журнал очень увлёк его, и в мою сторону он даже не смотрел. В противовес ему, Горбач, не стесняясь, изучал мои ноги и облезлые руки, так же пристально глядел Табаки, с силой сжимая плечо.       На подоконнике сидел Слепого. Он не курил и тоже «смотрел» в мою сторону — развернулся всем корпусом и шевелил правым ухом, вслушиваясь. Я старался не двигаться и не издавать звуков.       С грустью подумал, что Чёрный остался за дверью, и теперь я совершенно один.       С правой стороны появился Македонский с огромным синим одеялом. Он укрыл меня им и повёз к кровати. Король хлопнул страницами журнала и приложил руку ко лбу.       Табаки произнес:       — А Слепой ходил тебя искать, но не нашёл. Хорошо прячешься.       Я пожал плечами. За окном всё ещё было темно, ночь тянулась как бесконечность. Такое было однажды. Знали бы они все, что я попал черт знает куда и провел там целый день.       Македонский переложил меня на кровать и увёз коляску. Молчание в комнате стало скорбным. Король, погруженный в свои мысли, встал, позвал Слепого, и они ушли из комнаты.       Все засобирались ложиться спать. Я натянул повыше одеяло и тоже начал ворочаться в поиске удобной позы, но спокойствие не шло ко мне. Македонский пришёл и поставил на пол стакан с водой. Я посмотрел на его лицо: острый нос, высокий, скрытый чёлкой подбородок. Взгляд занавешен волосами, лишь блестят неясного цвета глаза. Красные, кажется. Если бы я когда-нибудь захотел нарисовать Македонского, то не смог, потому что нет красок, которые могут передать его сущность.       Меня внезапно осенило: а он, наверное, пережил то же, что и я... Я задумался ещё сильнее, и вдруг… сошедшие с ума! Рыжая. Она сидела в палате Могильника, ничего не видя перед собой, будто её встряхнули и выбили душу из тела. Мне не хотелось вспоминать то, что я пережил.       — У нас пропала Рыжая, — внезапно подал голос Горбач сверху и тут же пояснил: — Девушка. Волосы как огонь.       Нет. Она вышла из огня.       Я промолчал. С общей кровати свесился Табаки.       — Неужели тебе не интересно?       Я честно признался:       — Мне страшно. Я не могу думать ни о чём другом, но мне так страшно…       И Табаки посмотрел на меня так пронзительно, так мучительно. Он будто прочувствовал мою боль, увидел всё моими глазами. Он заискивающе улыбнулся и проговорил:       — Не бойся. Это не твоя вина.       Я не понял, что он имел ввиду. Но понял, что он меня жалел. Табаки. Жалел меня. Пальцы сжали наволочку. Табаки отвернулся и завернулся в три слоя одеяла, на другом конце завозился спящий Лэри. Македонский, прислонившись головой к кровати Толстого, мирно засыпал. Горбач на верхней полке крутился из стороны в сторону.       Вдруг они сошли с ума после видений, как у меня? Их накачали чем-то. Меня тоже?.. Когда? Мне удалось «вытряхнуться» в реальность, а другим нет. Рыжая пропала. Она ушла? В Наружность?       Мне почему-то казалось, что мы больше не увидимся. Когда луна исчезла из оконного проёма, я, наконец, уснул.       По пробуждении я увидел Короля, натиравшего краской свою обувь. Он кинул на меня короткий взгляд и отвернулся, будто я был надоедливой мошкой перед глазами. Мне самому от себя становилось тошно. В комнате кипела жизнь. Я начал лениво натягивать на себя одежду. День по сравнению с ночью прошёл необъяснимо быстро.       Вечером ко мне обратился Горбач.       — Где ты был вчера? — неловко, пересиливая себя, спросил он.       По его тону мне казалось, что он спрашивал не из любопытства. В голосе мелькала толика заботы и беспокойства. Я не знал, что ответить.       — Ездил по коридорам, — выдохнул я.       Горбач наклонил голову вбок и задумался. Из-за его спины выплыл Король, и мне стало нервно.       — Так где ты был вчера? — переспросил он.       Горбач, услышав голос Короля, тоже вздрогнул и мелкими шагами отошёл в сторону. Почти сбежав, он тряхнул головой и, развернувшись к Королю лицом, встал на прежнее место.       — В коридорах, — проблеял я.       Король мне не верил. Это было ясно как день.       — Так, что даже Слепой тебя не нашёл? — Король приподнял бровь и иронически усмехнулся.       Я отсел на дальний край коляски с надеждой, что упаду и благополучно потеряю сознание. Я опустил взгляд на пальцы и начал перекатывать ими невидимый шарик. Король выделил слово «даже» так, будто Слепой был всесилен. Но я сам не мог дать ответа на вопрос, где был ночью.       — Ты уверен, что ничего не делал? — спросил Король и наклонился в мою сторону.       Горбач начал озираться то на меня, то на него. Открывал и закрывал рот, будто не справлялся с мыслями. Мне мучительно не хотелось, чтобы Горбач уходил, потому что в его присутствии становилось спокойнее.       Я кивнул.       — Разве могу я что-то?..       — Макс бы так не сказал.       — Макс? — спросил Горбач. — При чём здесь Макс?       — А есть другие варианты? —Король обратился к Горбачу. Он принял удобную позу и начал объяснять. — С момента появления нашего прекрасного новичка, Макс начинает страдать от невыносимых кошмаров и головной боли. Из-за этого даже остается здесь на лето. В Самую Длинную пропадает Рыжая, а Луноход уходит «покататься по коридорам», возвращаясь глубокой ночью. Так пропадает, что его не находит…       — Я был с Чёрным, — вклинился я. — Вернее, он был со мной. Он может подтвердить.       Король посмотрел на меня так, будто я предложил ему с разбегу прыгнуть в грязную вонючую канаву.       — Более недостоверного свидетеля, чем Чёрный, я и представить не могу.       — Почему?       Король промолчал. Горбач прошептал:       — Мы стараемся не пересекаться с Чёрным, если ты не заметил.       Я отчаянно спросил:       — Потому что он убил одного из ваших состайников?       Резко стало тихо. И Горбач, и Король потрясенно смотрели на меня.       — Чёрный рассказал, — пояснил я. — Он сказал…       — Мы не удивлены, что ты знаешь, — пробормотал Горбач. — Мы удивлены, что он его «убил».       — Да, — подхватил Король, потянулся и начал задумчиво натягивать на себя жилетку, спасаясь от холода, бившего в окно. — Четвертая полнится призраками убитых, но поверь, нашего любителя прыгать в их списке нет.       Горбач задумчиво посмотрел в окно, подошёл к нему и наглухо закрыл. И снова заговорил:       — Так или иначе, нельзя во всём обвинять только Лунохода, — Горбач повернулся к Королю и посмотрел на него в упор, но не осмелился придать тону резкость, продолжая выдавливать слова трусливыми полуинтонациями. — Доходяга, который был близок с Рыжей, тоже не появлялся никому на глаза вчера. И вспомни вырванные страницы из журналов.       — Луноход мог присвоить их себе.       Я быстро покачал головой, потому что понятия не имел, о чём они говорят.       — А ещё он путается с Чёрным и пёсьими делами. Что если он и сейчас по его указке что-то здесь вынюхивает?       — Н-нет, — проблеял я.       Король, вместо того, чтобы наградить меня одним из своих внимательных, пронизывающих взглядов, опустил взгляд на пол и задумчиво покусал губу. Горбач произнес:       — Не думаю.       И тоже опустил взгляд.       Меня подозревали в делах, которые я не совершал. Я задумался о том, была ли пропажа Рыжей моей виной, ведь в каком-то роде… Нет, этого не может быть.       Отношение ко мне резко изменилось. С того дня Король смотрел на меня презрительно, а остальные отбросили всякие дружелюбные намерения, полностью заменив их строгими взглядами. Я ездил до классов и в столовую с твёрдым пониманием, что каждый, абсолютно каждый, кто видит меня, не думает ничего хорошего. Их мысли читались на лицах.       Мне стало страшно за себя. Единственным, кто не изменился, был Табаки. Он не брезговал садиться рядом в столовой, а не как другие, через стул. Не сильно изменился Македонский — так же услужливо приносил чай и вечером подтыкал одеяло под ноги. За этими действиями скрывалась то ли нежность, то ли невысказанные извинения.       Тяжелее всего было выносить Макса и Стервятника. Они заползали взглядом под кожу и ворошили органы. Изучали, медленно, слой за слоем, потрошили мою душу. Каждый спрашивал сам себя: «Он или не он?».       О Чёрном я боялся даже думать. Прошла неделя после страшной ночи, когда я вновь вернулся к нему мыслями. Я осознал, что не видел его, так удачно мы расходились в расписании, а в столовую я старался приехать самым первым, чтобы быстро поесть в одиночестве, а потом убегал в комнату. Или Черный избегал меня. При мысли об этом в сердце поднялись горькие чувства. Я ударил себя по щеке и зажмурился.       Чтобы развеяться и узнать что-то новое, я решил поехать в Могильник.       «Чёрный никогда больше не захочет иметь со мной дел», — подумал я, хватаясь за ручку, но, открыв дверь, увидел чью-то тяжелую обувь. Поднял взгляд.       Чёрный стоял с занесённой рукой.       Я почувствовал желание подъехать к нему и уткнуться лбом в живот. Как тогда. Тело помнило ладонь на затылке. Чёрный опустил руку и изобразил подобие улыбки.       — Ты как? — спросил он.       — Уже лучше. А ты?       Чёрный поджал губы и опустил взгляд. Он мельком глянул на раненую ладонь.       — По сравнению с тем, что было раньше, полный порядок, — он снова заглянул мне в глаза. — Каждый сезон то переворот, то бойня. Крысиные вожаки меняются как мусорные мешки.       Я согласно кивнул.       — И почему они так любят ножи?       В глазах Чёрного мелькнуло что-то недоброе, ноздри раздулись от возмущения.       — Кто их знает…       После добавил:       — Нечего думать об этом, — и, окончательно отмахнувшись от темы, кивнул вглубь коридора. — Библиотеку открыли. Посмотришь?       Я кивнул. Мы с Чёрным пошли на первый этаж, и я, честно говоря, думал, что там будет много людей, однако, когда мы пришли к широким резным дверям, никого, кроме нас, не было видно. Зал библиотеки был пыльный и тихий, шторы на окнах плотно задёрнуты.       Чёрный подошёл к одной из них и потянул в сторону. Солнечный свет мягко осветил высокие стеллажи и скрипучие полы. Пыль лежала на своём месте, на полу различались следы моей коляски и обуви Чёрного.       Я чихнул. Чёрный засунул руку в карман и достал аккуратный платок. Я уже ничему не удивлялся.       — Спасибо, — сказал я, и следующую минуту Чёрный имел честь лицезреть сморкающегося меня.       — Вечером я хотел привести сюда Тишеедешь, чтобы он… прибрался.       Я криво усмехнулся. Мне казалось, что это плохая идея — помощник из Тишеедешь не самый удачный. Особенно когда дело касалось наведения порядка. Чёрный продолжил мои мысли:       — Или всех остальных.       — Хорошо быть главным, — с толикой зависти протянул я. — Меня вот кто бы послушал, если б я попросил прибраться на общей кровати?       — Недомерки.       Я улыбнулся уголком губ. В углу обнаружилась арка, ведущая в читальный зал. В зале стояли деревянные столы и диваны у стен. В этой комнате я, наконец, перестал чихать и с удивлением обнаружил, что было чисто.       — Это ты постарался? — спросил я Чёрного. Он кивнул.       Как он это делал? Катался по полу с мокрой тряпкой? Стирал шторы и терпеливо развешивал их? Заново мастерил столы, подколачивал карнизы? Образ настолько занятого Чёрного до глубины души смутил меня. Я постарался больше не думать об этом. Никогда.       Чёрный подошёл.       — Кто-то должен был начать. Я не думал, что её вообще когда-нибудь снова откроют. В итоге открыли на последние полгода. Ты ведь не был здесь?       — Нет.       — А я был. И ребёнком, и потом. Но потом реже, конечно.       — А те… книги в шестой? Они были выписаны на тебя.       Лицо Чёрного сделалось легким. Он будто вспомнил что-то хорошее, тревога покинула сердце.       — Попросил, и мне разрешили. Сначала взял для себя, а потом Тишеедешь организовал раздачу.       Я кивнул.       — С твоей стороны это было весьма великодушно и… мило.       Увидев скривившееся лицо Чёрного, я поспешил отвернуться, потому что снова сказал, не подумав. Вместо продолжения разговора я двинул коляску к дивану и перекинул себя на него. Обнаглев, вытянулся во весь рост. Крупные пружины под спиной скрипнули.       Чёрный сел на пол и поднял взгляд в потолок.       — Ты нервничаешь? — спросил Чёрный.       Я не видел смысла скрывать очевидное, потому кивнул.       — На сердце неспокойно, — выдавил я.       Чёрный повернул ко мне задумчивое лицо.       — Мне кажется, я сделал что-то очень неправильное. И продолжаю делать.       — Не думай об этом.       «Тебе легко говорить», — подумал я. — «Вожакам, как ты, нет смысла задумываться о столь маловажных вещах».       Чёрный будто прочитал мои мысли.       — Помпей набросился на меня, не на тебя. Я был его целью. Как думаешь, на тех, кто совершает ошибки, не злятся? — он не дал вставить мне и слова. — Конечно злятся. Помпей нашёл способ выразить свои претензии. Жаль только, что у него есть дурная привычка вмешивать в чужие дела.       Я выслушал Чёрного и с удивлением осознал, что он пытался меня успокоить.       Из коридора послышались возгласы. Мы посмотрели на дверь, после чего Чёрный пошёл проверить. Какое-то время я сидел в одиночестве, потом услышал звук стучащих по полу тяжелых сапог. Чёрный, увидев кого-то, кивнул и спросил:       — Забыла что-то?       Я попытался вытянуть шею, но ничего не увидел. Девушка из коридора что-то ответила, но и этого мне услышать не удалось.       Снова тяжело застучали сапоги. Звук постепенно затих.       _____       Девушка тенью дошла до комнаты Третьей и требовательно постучала в дверь. К тому времени за ней собрался хвост из десяти воспитанников, напоминавших, что та переступала через все нормы и традиции. Крысе было плевать, особенно теперь, когда выяснилось, что поиски Рыжей не дали никаких результатов. О каких нормах морали речь, если можно взять и украсть человека из Могильника?       Дверь открыл Стервятник.       — «Хоть время не терять», — подумала Крыса и вскинула подбородок.       Стервятник, увидев за её спиной группу моралистов, махнул рукой, и тех будто ветром сдуло.       — Меня не волнуют правила, — начала она твёрдым голосом. Стервятник пропустил девушку внутрь, но Крыса отрицательно помотала головой. — И я не намерена разгуливать по чужим спальням. Я только хочу узнать, не причастен ли ты к пропаже Рыжей?       Всякий, кто увидел бы Стервятника в тот момент, заявил бы, что птичий вожак был поражён до глубины души.       — Нет, — сказал Стервятник. — Мне нет до этого дела. Мне жаль Рыжую как за то, что она сошла с ума, так и за то, что она пропала.       — Ты уверен в своих словах? Иначе… — Крыса, не в силах терпеть пронизывающий острый взгляд, набрала в грудь воздух. — Не ты ли говорил о том, что Рыжая занимает в Могильнике слишком много места?       Стервятник переменил позу, силясь найти подходящее положение для ноющей ноги.       — Я никогда такого не говорил. Возможно, мои слова были вырваны из контекста.       — Какого контекста?!       — Все знают, что, когда неразумных, не разбирая, отправили в Могильник, я выступил против этого. Я говорил, что там не место, потому что их уровень неразумности вовсе не говорит о проблемах со здоровьем. Из нашей комнаты забрали Слона, к которому мы с Максом изначально прикипели душой. Из Четвёртой Толстого. Я говорил, что им не нужно быть там, где о них не заботятся. Наверное, услышав эти слова, можно было подумать, что я говорю и о девушках.       Крыса прищурилась и посмотрела на Стервятника.       — Хочешь сказать, не имеешь никакого отношения к пропаже Рыжей?       — Именно так.       Крыса не поверила Стервятнику и, пытаясь показать это, нервно покрутила пальцами в воздухе.       — Не все пути ведут ко мне, — продолжил Стервятник. — Я сам страдаю от непонятных вещей. Я и мой брат.       Крыса кивнула:       — Слышала. Но одно другому не мешает.       На этом разговор закончился. Крыса молча пошла в женское крыло. Стервятник повернулся к комнате. Из-за хилой цветочной кадки выглянул Ангел. Он прошептал: «Так девушки правда стали пропадать?» и снова скрылся.