Тройка

      Паук задумчиво листал мой дневник самочувствия. Я написал, что чувствую себя хорошо, у меня нет температуры и боли в горле, нет ломоты в теле, нет отеков и сутулости, мои спина и ноги в относительном порядке, но я бы предпочёл, чтобы мне приносили чуть больше воды, потому что часто хочется пить. «Но это естественно» — добавил я в конце.       Про эмоциональное состояние я приврал, зато расписал в красках. Я написал, что мне нравится смотреть в окно, что отсутствие второго человека в палате хорошо сказывается на режиме сна — никто не шумит по ночам, не будит по утрам и не засыпает средь бела дня, побуждая и меня пристраститься к столь пагубной привычке. Выразил жалость по поводу того, что не имею возможности закурить из-за запрета Пауков. «Но с этим можно смириться» — писалось в конце.       — Всё… в порядке? — спросил я.       Паук кивнул и отдал мне дневник. Это был на удивление молчаливый человек. Он попросил меня поднять одеяло и открыть тумбочку, чтобы проверить наличие оружия. Я уже привык к подобной практике. Воспитанники будто готовились к бойне, и под подозрение попадали все, даже такие ничем ни примечательные личности, как я.       Паук перевернул мою кровать, разворошил личные вещи и удовлетворённо выдохнул. Последовал приказ сложить всё обратно. Потом он вышел, и я снова остался наедине с собой.       Нужно называть вещи своими именами — Слепой положил меня в Могильник. Я не знаю, договорился он с Ральфом, или же напрямую с Акулой, — наверное, всё же с Ральфом, — но на следующий день после выхода из Клетки за мной пришёл Ящик и, не дав достойно попрощаться с Четвёртой, велел собираться.       В последнее время я переезжал с места на место так часто, что подобная фраза не вызвала в моей душе волнения. Сумка наполнилась привычным набором вещей — пижама, рубашки, штаны, зубная щётка, станок и блокнот. Табаки в комнате не было, но он как-то узнал об этом и резво приехал. Он вцепился мне в плечи и заглянул в лицо.       — Как так?.. Я видел, что ты был не в себе, но неужели за такое забирают в Могильник? Если так, почему мы всё ещё не там?       Король твёрдо произнёс:       — По просьбе Слепого.       И Табаки протянул: «А-а-а».       Все снова вели себя согласно прописанному сценарию. Я продолжил складывать вещи и ждать, когда Ящик придёт за мной во второй раз       Табаки хлопнул меня по плечу и попросил не скучать. Король сказал, что как-нибудь навестит меня. Горбач пожелал здоровья, а Мак всучил пак с чаем, сказав, что это самый лучший оставшийся у него экземпляр.       Ящик не приходил, поэтому я решил, что имею полное право пропасть из его поля зрения, и поехал в Шестую искать Чёрного.       Встретившись с ним, я сказал:       — Меня забирают в Могильник.       Он посмотрел на меня сперва с настороженностью, но потом его взгляд наполнился спокойствием.       — Ту палату, в которой мы лежали, закрыли, — сказал он. — Кто-то вызвал в ней потоп.       — Хорошо, — кивнул я.       Чёрный показал на лице подобие улыбки, однако мне стало не по себе.       — Он здесь? — спросил я и кивнул за спину Чёрного на дверь спальни.       Чёрный помотал головой:       — Шастает где-то. Я его, честно говоря, ещё не видел.       — Ты собираешься что-то сделать с ним? Поговорить или…       Продолжение повисло в воздухе. Я не стал спрашивать, а Чёрный не стал уточнять.       — Посмотрим по ситуации, — выдохнул он.       Тут из-за угла вынырнул Ящик, и меня увезли в Могильник.       Король действительно навестил меня пару раз, но его визиты длились не более пяти минут. Он задавал стандартные вопросы, почти не отличавшиеся от вопросов Пауков, и уходил в мрачном настроении. Их всех что-то пугало, но я не мог понять, что именно.       В Могильнике я увидел, как растаял снег за окном, как набухли почки и отогрелась земля. Я открывал окно и вдыхал свежий воздух, с ужасом представляя, что когда-то был лишён этого. Но всё еще был закован в кандалы, не позволявшие мне двигаться дальше границы, которую видели все, кроме меня.       Целыми днями я решал сканворды в старых газетах, листал дневник самочувствия, всё еще не находя в нём ничего привлекательного. Заполнял пустые места и раз в два дня отчитывался перед Пауками. Те слушали меня внимательно, будто не понимали, что на самом деле я здоровее, чем можно представить, и после каждого визита говорили: «Ну, давай ещё понаблюдаем за тобой».       Потом вдруг в Могильнике ввели строгий карантин. Никто не мог посещать больных без особого распоряжения. Но я не был болен!       Я писал письма Чёрному и Табаки. Письма первому содержали нелепицы, а второму ворох вопросов. Первого я пытался пожалеть, второго продолжал донимать. Табаки писал длинные ответы, приправленные красочными эпитетами и длинными описаниями. Из его посланий я понял, что в Четвёртой всё прекрасно, а что там в других комнатах, ему совершенно неинтересно, что он продолжает взывать к справедливости и доброте и что его никто не слушает, потому что все вечно чем-то заняты. Табаки подтверждал мои догадки о странности происходящего.       Чёрный спрашивал о самочувствии и не надо ли мне чего-то. Однажды я сказал, что в палате прохладно, и он передал мне огромное одеяло, которое я видел в спальне Псов на чьей-то кровати. Я представил, как Чёрный яростно вырвал его из-под кого-то, аккуратно уложил в коробку и отправил. Это была странная картина.       В ответ я дублировал то, что писал в дневнике самочувствия, но с меньшей иронией.       В один день меня увезли в кабинет Паука, где долго и муторно мучали тестами, а вернули в палату к самому отбою. Даже не поужинав, я принялся раздеваться, но вдруг услышал шорох из-за двери ванной комнаты и похолодел.       — Тихо, — раздался знакомый голос. — Это я.       Пришедшим оказался Чёрный. Я застегнул пуговицы рубашки и подъехал к тени.       — Как ты попал сюда? — спросил я.       — Договорился.       Я хотел спросить: «Зачем?», но решил не искушать судьбу. Какая была в этом разница, если Чёрный был рядом? Он вышел из-за двери, и я осмотрел его. Эмоции Чёрного было трудно прочитать, но в этот раз он весь будто светился… от счастья?       — Проходи, — махнул я рукой на соседнюю кровать.       Чёрный присел и спросил, не сяду ли я рядом с ним. Я неловко кивнул, будто так было задумано изначально, и перекинул себя на кровать к Чёрному. Палату освещал только свет уличного фонаря, было темно и прохладно. Чёрный потянулся к моей кровати и выдернул с неё одеяло. Следующим движением он накинул его на поражённого до глубины души меня.       Я, на самом деле, ожидал чего угодно, только не этого. С таким же мрачным лицом, как обычно, Чёрный «спеленал» меня и поджал губы. На поверхности остались только руки, которые я заблаговременно успел вытащить.       От неловкости я спросил самое, наверное, глупое, что можно было спросить:       — Что происходит в Шестой?       Чёрный нахмурился.       — Четвёртая предложила сотрудничество. Но знаешь, что самое интересное? Они не пояснили деталей. Просто сказали, что я теперь с ними, а потом будь что будет.       — Наверняка у них есть план, — предположил я.       — Да. Хотелось бы увидеть его хоть краем глаза, но приходится верить им вслепую. Ты бы так смог?       Я неловко отвёл взгляд:       — Только это мне и приходится делать.       С самой первой фразы Табаки и до сегодняшнего дня. Дом будто хорошенько встряхнули, перемешав внутренности, а потом запихнули меня внутрь.       Чёрный посмотрел с интересом.       — Ничего, — Чёрный вытянул руку и положил мне на плечо так, что теперь мы сидели, почти обнявшись: — Скоро это закончится. Выпуск не за горами.       — Я… помню.       — У тебя есть кто-то, кто приедет за тобой?       Я рассказал Чёрному про отца и про то, что собираюсь податься в художники или иллюстраторы, потому что ничего другого не умею. Обмолвился о нашем доме и даже осмелился сказать, что у нас есть пустая комната, предназначенная для гостей, но при желании в ней может поселиться кто-то близкий.       Чёрный ничего не ответил. Конечно, у него свои планы. Он слишком хорош для Дома.       — Что представляет из себя Выпуск? — спросил я. — Ты застал прошлый?       Чёрный покачал головой.       — Меня забрали за несколько дней до начала лета. Говорят, что была заварушка. Когда я вернулся, половина комнат и столовая были закрыты, нельзя было подниматься на третий этаж. Подозреваю, потому, что ситуация была запущенная.       — Ты говоришь про кровь?       — Да. Думаю, те, кто были до нас, устроили бойню без победителей.       — Кто-то выжил?       — Говорят, что да. В ином случае, думаешь, Дом бы остался на месте? Хотя… он несёт в себе сплошные опасности. Уж лучше бы его сравняли с землёй.       Я понял, что Чёрный стал переходить на личные переживания, и не осмелился расспрашивать дальше. Некоторое время в комнате стояла тишина, прерываемая редким бренчанием ставни и шипением батарей. В коридоре раздавались шаги Пауков. Каждый раз, когда они приближались к палате, я думал, что сейчас нас раскроют.       — А ты как себя чувствуешь? — спросил я. Чёрный посмотрел несколько удивлённо. — Просто ты всегда спрашивал у меня, всё ли в порядке, а я тебя… ни разу. Как-то неприлично получается. Да?..       Чёрный покачал головой.       — Вовсе нет. Ты был в Могильнике. Такие вопросы с моей стороны логичны. Я… тебе плохо? Ты весь напряжён.       Напряжён — слабо сказано. Я превратился в каменную статую.       — Нет, — я закрутил головой.       — Хм, — усмехнулся Чёрный. — Странно.       Что же тут странного? Рука Чёрного всё еще обвивала меня со спины, а сам он смотрел таким взглядом, что пробирало до костей. Я ощущал себя выброшенной на сушу рыбой, а в сердце зрела иррациональная тревога.       Я пытался смотреть Чёрному в глаза, но не выдерживал и отводил взгляд. Я очень завидовал ему, потому что Чёрный, кажется, не испытывал никаких проблем, а меня трясло, как лист на ветру. К голове прилила кровь, и резко стало жарко.       — Тишеедешь тоже хотел тебя навестить, но я решил, что ему будет трудно пробраться в Могильник, — сказал Чёрный.       — Точно.       Я представил, что Тишеедешь заболеет чем-нибудь, и его положат в мою палату. От мыслей меня передёрнуло, а потом дрожь стало невозможно скрыть, потому что затряслись локти.       Чёрный опустил руку, ту самую, которая лежала на моём плече, и снова нахмурился.       — Чем тебя здесь пичкают?       — Ничем, в том и дело. Чёрный, а ты вообще…       — Здесь очень душно, — внезапно прервал он и посмотрел на окно.       Я оттянул от шеи одеяло и кивнул. В темноте, даже если глаза привыкли, было трудно разглядеть пятна, которые вспыхивали на моей коже после каждого движения или фразы Чёрного.       — Я не открываю окно. Боюсь, что кто-то проберется снаружи, как Помпей.       — Невозможно. Под этим окном нет козырька, нет трубы. Просто голая стена. Забраться можно только используя альпинистское снаряжение.       — Или пройдя твоим путем, — заключил я. — Ты ведь как-то попал сюда.       — У меня добрые отношения с персоналом.       Верилось с трудом. Я втянул голову в плечи и отвернулся. Чёрный вдруг завозился, пересел на пол, вопросительно посмотрел на меня, и я попытался медленно спуститься сам, но Чёрный прервал мои попытки, встав обратно и мягко утянув вниз. Я нервно сглотнул. На полу было прохладно.       — Что ещё расскажешь?       Чёрный, не отводя взгляд, пожал плечами.       — Ничего. Мне больше нечего сказать.       От Чёрного тянуло теплом, как от печки. И пахло… я с удивлением осознал, что раньше не чувствовал его запах. Чёрный был чистоплотным, настолько, что стоял под душем, пока тот не смоется. А тут вдруг, потянув носом, ощутил аромат жареных орехов. Я сидел, сжимая одеяло руками, и чувствовал себя самым глупым человеком на свете.       — Мне тоже нечего сказать.       Взгляд скользнул по Чёрному. Его рука покоилась на колене, сжималась и разжималась. Дыхание потяжелело и замедлилось. Я коснулся пальцами лба и зачесал волосы назад. От постоянного лежания те сплющились с одной стороны и превратились в гнездо. Нанетта, увидев такое, порадовалась бы перспективе переезда.       Я, не отдавая себе отчёта в действиях, придвинулся вплотную к Чёрному и на всякий случай по шею замотал одеяло. Я услышал тихое шуршание, опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что Чёрный мял пальцами край одеяла, будто раздумывал над тем, чтобы сдёрнуть его. Он резко сжал кулак и напрягся. Его лицо окаменело, губы поджались.       Вдруг он вернул руку мне на плечо, как было раньше. Я не знал, куда деть взгляд. Глаза бегали по комнате, из раза в раз останавливались на Чёрном и на его невозможно пронзительном взгляде, высасывающем душу. Снова засвербело во всём теле, будто кто-то натянул вокруг него толстые верёвки.       — Я знал Табаки, — вырвалось у меня, наверное, на нервной почве. Волнение просило выхода. — До того, как всё началось… Я много кого знал, а кто-то пропал. Я знал тебя, даже лучше, чем сейчас. Раньше всё было намного проще. В плане меня, остальных и тебя.       Взгляд Чёрного переменился, и я не мог сказать, в какую сторону. Он выглядел поражённым и сбитым с толку, но продолжал терпеливо слушать, а рука с плеча переместилась на шею. Зашевелились волосы — наверное, Чёрный дотянулся до них пальцем.       — Я провёл здесь больше времени, чем мне полагалось, но всё равно ни на йоту не приблизился к пониманию. Картина почти складывается, а потом добавляется много новых деталей, а те, что ты уже составил вместе, распадаются. У тебя никогда не было такого?       Чёрный задумчиво покачал головой. В его взгляде разрасталась неясная мне эмоция. Жаркий летний день, ночь в палате Могильника, холод морозной ночи. Я затрясся. Чёрный просто взял и второй рукой заполз под одеяло, чтобы нащупать мои трясущиеся пальцы и сжать их.       Я потянулся к дёрнувшимся бледным ресницам, упрямой переносице и раскрытым, полным красноты губам, чей цвет я разглядел в абсолютной темноте. Чёрный сжал руки — и на пальцах, и на шее. В последний момент я опустил подбородок, ткнувшись Чёрному под голову. Он вздохнул, и его пальцы обхватили затылок, то ли оттаскивая, то ли направляя.       — Я не хочу назад, — поделился я, имея ввиду прошлую реальность, которая хоть и была мне ближе, но отдавала холодом и унынием.       Чёрный хотел что-то ответить, но тут в коридоре раздался душераздирающий крик, и дверь распахнулась. Губы Чёрного мазнули по лбу, мы отстранились друг от друга. Щурясь, я обернулся к фигуре Паука, стоявшего в дверном проёме.       — Что тут происходит? — успел сказать он, но оборвал себя и крикнул: — На выход!       Чёрный, пошатнувшись, встал, схватил меня за поясницу и закинул на кровать. Я благодарно кивнул ему. Чёрный с сожалением поджал губы и вышел из палаты, подгоняемый выкриками Паука. Я лёг на кровать и натянул одеяло на пылающее лицо.       Крик не стихал, прерываясь лишь чтобы исторгавший их человек мог набрать в легкие воздух. Звуки начали усиливаться, и минуту спустя крик раздался у меня в палате. Я выглянул из-под одеяла и увидел, что на каталке привезли невменяемого Макса. За ним шли два Ящика и три Паука с удрученным видом.       Макс плакал, метался из стороны в сторону, кричал, ревел, открывал замыленные глаза, и тут же закрывал их. Мне стало жутко.       — Перекладываем, — скомандовал Паук, и пять человек подняли Макса.       В палату зашёл ещё один Паук со шприцом и пошел к Максу.       Спустя несколько минут крик стих, в комнате раздалось тяжёлое дыхание и лёгкое, готовое в любой момент прерваться, сопение. «Макс наконец заснул», — обрадовался я.       Мне знаками объяснили, что я не должен издавать громких звуков. Посреди ночи Макс проснулся и заплакал. Я боялся обращаться к нему, интуитивно чувствуя назревающую бурю. Всхлипы Макса не удавалось игнорировать. За ночь я так и не уснул, всё утро провёл сам не свой. Макс выглядел плохо. Под его глазами залегли глубокие тени, рот высох и побелел, волосы растрепались, руки нервно дёргались.       Мне стало страшно. Я подумал, что Макс сейчас умрёт. Может, так он умер в прошлой реальности?       В полдень пришёл сам Стервятник. За ним толпой шли Пауки и говорили, что ему нельзя здесь оставаться, потому что наша с Максом палата карантинная, и здесь бушует опасный вирус. Стервятник не успел пройти дальше порога — его схватили и выволокли прочь.       Но потом все же запустили, надев на голову чумную маску. Стервятник подошёл к брату и взял его руку.       — Когда выберешься отсюда, — произнёс он, — уйдём как можно дальше.       Макс слабо простонал:       — Выпуск…       — Мы не будем ждать Выпуск. Я найду водителя и место для ночёвок.       На лице Макса расцвела бледная, слабая улыбка. В первые дни, как я появился в этом Доме, я наблюдал лишь умиротворённое, лишённое страданий выражение лица, и тут вдруг оно стало полумёртвым. Оставалось мало веры, что у этой истории будет счастливый конец.       — Поправляйся, — сказал Стервятник и встал. — Я зайду потом.       Мы снова остались с Максом наедине. Я наблюдал за ним и вскоре понял, чем было страшно его положение. Стоило глазам Макса закрыться, как спустя несколько минут он просыпался от кошмаров, крупно вздрогнув, и таращился покрасневшими сухими глазами в потолок.       В один момент он повернул голову в мою сторону, наткнулся на меня взглядом и зашептал:       — Ты-ты-ты-ты…       Я приготовился услышать в свою сторону обвинения, но Макс вдруг спокойным голосом сказал:       — Он говорил про тебя, — нахмурился и напряг подбородок. — Про то, что это был ты.       — Я? Что я сделал?       Макс не услышал меня. Он запинался, перебивал, бредил. Ни одна его фраза не находила понимания в моей душе.       — Ты и кто-то другой. Вдво-вдвоём.       Я замотал головой:       — Нет. Я ничего не делал.       Макс закрыл глаза, и на несколько минут его дыхание успокоилось, но потом снова начались движения. Руки замолотили по простыням, Макс начал стонать и кричать. Пришли Пауки и вкололи Максу что-то настолько сильное, что он не успел даже вздохнуть. Он упал на кровать, я удивился и на всякий случай изобразил полное послушание.       Макс спал крепко, и на следующий день проснулся посвежевшим. Пришедшему Стервятнику он сказал:       — Мне уже лучше.       Мы с Максом старались не обращать друг на друга внимание. Каждый вечер к нему приходили Пауки и давали снотворное, которое, по его словам, помогало, но не так хорошо, как хотелось бы. Я глядел на лишённого радости Макса и не знал, что думать.       Я исписал свой блокнот ужасами. Извивающиеся звери с длинными свисающими изо рта клыками, вьющиеся лианы. Какие сны снились Максу, что он боялся закрывать глаза?       Макс перевернулся и сонно свесил голову с кровати.       Вечером к нам въехал шуршащий Табаки в защитном костюме. Я узнал его только по безумному взгляду и торчащим загорелым пальцам. Он воскликнул: «Жарко!». На коленях лежало два свёртка. Он кинул один мне, второй Максу, и начал говорить:       — Без вас совсем безумно.       Макс повёл головой.       — Без нас? — и скосил взгляд в мою сторону.       — Хэ, — Табаки просмеялся и сказал одно единственное слово: — Тишеедешь.       Я замер с обёрткой в руках. Табаки завязал свёрток на десять узлов, чтобы распутать хотя бы один, мне потребовалось несколько минут. Пальцы начали ныть и краснеть. Я спросил, что случилось с Тишеедешь.       — Он устроил ночёвку около нашей комнаты, чуть не живёт там. Иногда его прогоняет Ральф, но чаще всего, ха… он неуловим и непреклонен. Король против того, чтобы мы пускали его, но иногда Горбач или я выносим ему бутерброды. Король — тот ещё злюка. Э… что про Тишеедешь… мне кажется, он искренне привязался к тебе. Или Чёрный попросил его присмотреть за нами…       Я подавился воздухом.       — Тишеедешь?       Я считал Чёрного рассудительным, но если он действительно решил сделать Тишеедешь шпионом, то прогадал. Начиная с того, что слежку давным-давно заметили, заканчивая тем, что и без этого Тишеедешь вёл себя слишком подозрительно. Он просто не умел увиливать. Само собой, дело не в слежке.       Табаки продолжил:       — Ну или он ждёт твоего возвращения.       Заметив нераскрытый свёрток у меня на коленях, Табаки воскликнул:       — Его можно порвать!       Но у меня не получилось. Макс на своей кровати с таким же сложным лицом крутил вещь в руках.       — Просто скажи, что там, — попросил он.       — Э… Македонский складывал. Наверное, ягоды, сейчас самая пора. И орехи, конечно. Очень вкусные. Я чуть не набрал на них несколько лишних килограмм. Иначе бы не влез в этот костюм. И коляска бы сломалась. Ужасная перспектива, скажите?       Мы с Максом неловко кивнули. Если оставить еду, она начнёт портиться. Быть может, через несколько дней у меня получится развязать все узлы. Я решил отложить этот вопрос на потом.       — Что-то я не голоден, — прошептал я и положил свёрток на тумбочку и заранее извинился перед Табаки за это.       Он махнул рукой и сказал, что ничуть не обижен.       Пришел Паук и отправил Макса в глубокий сон. Мы с Табаки остались одни. В такие моменты я чувствовал невероятную духовную близость с ним. Табаки грустно взглянул на Макса и пробормотал:       — Жаль его. Обязательно надо будет поговорить со Слепым.       — Чем поможет Слепой? — неуверенно спросил я. Даже в этой реальности все продолжали верить в его всесилие.       — Что-нибудь пусть придумает. Удивительно, почему я до сих пор до этого не догадался. Тем более, когда такие дела…       Я недоумённо спросил:       — Какие дела?       Табаки откинулся на спинку коляски и сказал так, будто это было само собой разумеющимся:       — За Максом стоит покойник. Что ещё говорить?       От накатившей тревоги я сглотнул. Действительно, дело, не терпящее отлагательств. Могло быть, если бы было правдой.       — Ты ведь не серьёзно, — сказал я.       Табаки покачал головой и помолчал, тяжело дыша. «Чумной доктор», — пришло мне в голову.