Глава 1. Ошейник как начало проблем
15 июля 2026 г., 08:00
Если хочешь к нему на часок,
Мы подскажем тебе адресок.
Без общения Терентий скучает,
Захвати ошейник…
И чего-нибудь к чаю.
@Электрослабость - Терентий
Если кто и знал, как выглядит ад на земле, то это точно был охранник из BIG HIT на концерте. Чонгук стоял у баррикад уже третий час, плечами упираясь в металлический забор, и пытался не сдохнуть под натиском фанатского моря. Толпа жила своей жизнью: то волной накатывала, то отхлынывала, то завывала хором так, что вибрировал бетон под ногами. — ТАААЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭ!!! — орали где-то справа. — Я не Тэ, — устало сказал Чон в пространство. — Я даже не его тень. Но спасибо за крик в ухо. В него тут же вжалась чья-то грудь, локоть, плакат и, возможно, чья-то душа, но это не точно. Фан-зона была похожа на котел: жара, пот, слезы, тонны косметики, которые текли по лицам, превращая людей в сюрреалистических панд. Воздух мог бы победить в конкурсе на звание «самая плотная субстанция года». В нем пахло сладким парфюмом, потом, энергетиками и отчаянием. — Руки от ограждения! — рявкнул Чонгук в сторону особо активной группы девчонок, которые уже пытались перелезть через барьер. — Это железо, а не ваш билет в личную жизнь артиста. — Но я просто… — начала одна. — Ты просто хочешь жить, — вежливо перебил он. — А если барьер наебнется, ты у меня будешь лежать в виде лепешки у сцены. Отойди, красавица. Она фыркнула, но послушалась. Точнее, отодвинулась на символические три сантиметра. Это уже считалось нихуевой такой уступкой. Чон поправил гарнитуру в ухе, проверил, на месте ли дубинка на пояснице, и сделал глубокий вдох. Спина ныла, ноги гудели, рубашка прилипла к телу так, будто пыталась стать его второй кожей. Он на секунду сжал и разжал пальцы на ограждении, чтобы кровь хоть как-то пошла по рукам. «Еще чуть-чуть», — думал он. — «Еще пара песен, потом фан-проект, пара истерик, три обморока, один телефон в рожу, и можно будет лечь дома на пол и осознать, что у тебя нет личной жизни». — Пятое ограждение, как вы там? — прошипел в ухо голос начальника смены. — Пятое стоит, — отозвался Чон. — Ограждение тоже. — Следите за проходом, — буркнул голос. — У нас сейчас выход гостей, потом — основной состав. Держите коридор живым. «Живым», — хмыкнул про себя охранник. — «А кто меня живым держать будет?» Слева в рацию кто-то паниковал, что фанатка повисла на его шее, справа докладывали о потерянной кроссовке, которая, судя по крику хозяйки, была важнее ее почки. Классика. И где-то над всем этим гулом, светом, дымом, спецэффектами звучала музыка. Басы били в грудь, как дефибриллятор. Люди прыгали. Орали слова, которые Чон давно уже знал наизусть, хотя не собирался запоминать. Мозг сам записывал. Он не мечтал о звездах. Не хотел на сцену, не видел себя в софитах. Он хотел стабильную зарплату, чтобы платить за съемную квартиру и не зависеть от родителей. Хотел нормальный график, но попал в охрану, так что да, мечта не задалась. — Эй, — в плечо ткнули чем-то жестким. Оказалось — рацией. — Живой? — Условно, — вздохнул Чон и обернулся. Чимин выглядел так, как выглядит человек, который уже два часа пробирается через толпу боком: взмокший, с помятой формой, с выбившейся из хвоста челкой и глазами «если меня еще раз кто-то тронет, я укушу». Он нервно дернул плечом, будто пытаясь стряхнуть с него фанатку, которая там давно уже не висела. — Эти дети меня убьют, — пожаловался он, закидывая рацию обратно за пояс. — Одна только что пыталась пролезть под ограждением, сказала, что она маленькая, ей можно. — Надо было сказать, что маленькие пролезают в морг, — устало ответил Чон. — Там тихо, холодно и без светового шоу. Чимин хмыкнул. — Ты, кстати, потом подменишь меня у третьего сектора? — спросил он. — Мне надо будет смениться, иначе я к концу концерта сам начну кричать «ТЭ» и бросаться на сцену. — Подменю, — кивнул Чон. — Хотя я думал, ты мечтаешь именно так закончить карьеру. — Не, — покачал головой Пак. — Я мечтаю закончить карьеру где-нибудь на пляже, на пенсии и с коктейлем, а не с плакатом «распишись у меня на груди, оппа». Они обменялись усталыми улыбками — не веселыми, а вот этими, профессиональными, которые означали «я заебался, но мы заебались вместе, так что ладно». Сцена между тем жила своей жизнью. Свет гас. Зажигался. Менялся на красный, синий, белый. Камеры ездили по залу, выхватывая то плачущие лица, то чьи-то кривые плакаты «НИЖНИЙ ПОДЗАЛУПИНСК ЛЮБИТ ТЭХЕНА» (география фанатов иногда пугала сильнее любых спецэффектов). И тут в наушнике прозвучало то самое: — Внимание, готовность. Основной выход. Строим коридор. Чон выпрямился. Тело, несмотря на усталость, автоматом заняло нужную стойку. В этих коридорах между сценой и транспортером когда-то могли отпиздить кого угодно, если не стоять плотно. Особо отбитые фанаты не стеснялись бросаться даже на охрану. — Первый, второй, третий — докладывайте, — буркнул начальник смены в эфир. Произошло шевеление, команды, передвижения. Чон махнул парочке стажеров, показывая, куда подтянуться. Чимин уже переместился чуть вперед, к повороту, где толпа пыталась пролезть ближе к коридору. Туманная завеса спецэффекта сползала со сцены, световые пушки лупили в потолок. В глубине сцены мелькнула тень. Охранник увидел его не сразу. Сначала — блеск куртки. Потом — линию шеи. Потом — профиль. И только потом мозг догнал: Ким Тэхен. Не картинка в инсте, не плакат, не баннер на автобусе. Живой. Идущий. Реальный. Он шел быстро. Рядом суетились менеджеры, кто-то что-то вещал в ухо по гарнитуре, кто-то прикрывал с боков. Свет падал сверху, выхватывая из темноты волосы, влажный блеск глиттера, тонкую линию сжатых губ. Толпа взорвалась. Этот звук невозможно было перепутать ни с чем. Даже если бы в зал внезапно выкатили танк, реакция была бы тише. — ВИИИАААА!!! — КИИИИМ ТЭХЕЕЕЕЕН!!! — ОПППААААА!!! Крик ударил в тело, как хук. Чон почувствовал, как в него вжалась волна людей, пытающихся протиснуться хотя бы на сантиметр ближе. — Держим! — рявкнул он стажерам. — Ноги шире, спина прямо, локти в корпус! Он уперся ногами в пол, руками в барьер. Барьер заскрипел, требовательно, но выдержал. Толпа завыла, кто-то плакал, кто-то хныкал, кто-то, кажется, реально терял сознание, но не отпускал плакат «ТЭХЕН ЖЕНИСЬ НА МНЕ». Тэхен прошел совсем близко. В ту секунду, когда он поравнялся с их сектором, кто-то из фанаток попытался метнуть через коридор бутылку с водой — «возьми, ты устал!». Бутылка описала идеальную траекторию, но вместо Тэ почти прилетела в камеру. Чонгук машинально перехватил ее на лету. Пальцы сжались вокруг пластика. Вода внутри плеснулась. Он не собирался ничего делать. План был простой: отдать бутылку какому-нибудь стажеру, выкинуть, забыть. Но в тот момент, когда он поднял руку, Тэхен обернулся и посмотрел прямо на него. Глаза в глаза. На секунду. Может, меньше. Мозг честно попытался выдать что-то вроде: «звездный взгляд, привычка, он просто смотрит в сторону, не придумывай». Но забился в панике в угол, потому что в этом взгляде не было обычной сценической улыбки. Были: усталость, благодарность, и вот это «я сейчас не выдержу, но мне надо». — Нужно? — тихо, почти беззвучно спросил Чон, сам не понимая, зачем. Тэхен чуть кивнул. Чон протянул бутылку. Тэ на ходу ее перехватил, пальцами коснувшись его ладони. Не произошло ничего особенного. Ни искры, ни киношного замедления. Просто теплая кожа, быстрая, точная, отточенная движением «я тысячу раз так делал» реакция. Но для Чона мир дернулся. «Блять», — подумал он. — «Он реальный». Не набор фильтров. Не цифры просмотров. Не «самое красивое лицо по версии всевозможных версий». Человек. Весь такой очень живой и очень уставший. Тэхен приложил бутылку к губам на ходу, сделал пару быстрых глотков. На секунду прикрыл глаза — будто вода была не водой, а морфином. Потом вернул бутылку ближайшему менеджеру, кивнул в сторону охранника — коротко, как говорят «спасибо» в условиях, когда слова не нужны. И пошел дальше. Толпа снова завизжала. Чон стоял, сжимая руку, которая только что держала бутылку. Он пару раз сжал пальцы в кулак и разжал, как будто пытался вернуть себе чувствительность. Он прекрасно понимал, насколько это тупо. — Вижу, ты влюбился, — прокомментировал Чимин, который каким-то чудом оказался снова у их сектора. — Нормально, бывает. Потом пройдет. Или нет. — Отъебись, — беззлобно сказал Чон, не отводя взгляда от уходящей спины в блестящей куртке. — Тэ на тебя посмотрел, — не отставал Пак. — Прямо посмотрел-посмотрел. Я даже чуть приревновал, если честно. — Он посмотрел на человека, который поймал летящий снаряд, — хмыкнул Чонгук. — У нас это называется профессиональная благодарность. — У нас это называется «ты плывешь», — авторитетно заявил Чимин. — У тебя уши красные, кстати. — Это от крика, — отмахнулся охранник. — Мои барабанные перепонки обиделись на жизнь. Но уши действительно горели. И не только от крика. После концерта площадка выглядела как поле боя. Фан-зона медленно пустела. Люди шаркали ногами, унося с собой плакаты, сломанные лайтстики, слипшиеся от пота волосы и разрушенную психику. На полу лежали: мятые бутылки, обрывки билетов, чьи-то ресницы, одинокий белый тапок размером сорок — и кто-то, возможно, поймет только дома, что ходит по улице в одном носке. — Пятая зона, отбой, — сказал начальник в рацию. — Снимаемся, проверяем ограждение, собираем тела. «Тела» означали заблудившихся фанатов, сидящих на полу и рыдающих. Обычно после концерта находился хотя бы десяток. Чон медленно отлепился от барьера. Спина хрустнула, как старый стул. Он сделал пару круговых движений плечами, пытаясь привести мышцы в чувство. — Я умер, — констатировал он. — Прямо тут. Меня похороните под ограждением. Поставьте табличку: «Он держал пятый сектор». — Ты еще живой, не пизди, — фыркнул Чимин, подпрыгивая, чтобы размять ноги. — Пошли, проверим, не оставили ли нам кого-нибудь в подарок. В прошлый раз девочка спряталась под сценой, чтобы «подышать тем же воздухом, что и он». Я думал, я прям там сгорю. Они пошли по ряду, выискивая глазами подозрительные кучки людей. В углу сидела девчонка, шмыгающая носом. В руках у нее был телефон, на экране — зум до пикселизации на лице Тэхена. — Все хорошо? — мягко спросил Чон. — Он такой… — всхлипнула она. — Такой… Он уже ждал слова «красивый». — …уставший, — закончила она неожиданно. — ОН ЖЕ ТАК УСТАЛ, ЕМУ НУЖНО СПАТЬ, ПОЧЕМУ ИМ ТАКИЕ ГРАФИКИ ДЕЛАЮТ?! Чон замер. Вот это поворот. — Справедливый вопрос, — сказал он. — Но тебе тоже надо домой. — Я буду… — она шмыгнула носом еще раз. — Но я буду молиться, чтобы его не перегрузили. — Молись, — кивнул он. — Только по дороге к метро. Тут стульев нет. Они подняли ее, отвели к выходу, проверили, что не шатается. Потом нашли еще пару человек — кто-то пересчитывал истории в голове, кто-то просто сидел, открыв рот, будто пытался проглотить всю реальность сразу. Когда зал наконец опустел, включили общий свет. Грязная, честная ламповая освещенность сразу сняла с места магию: сцена стала сценой, стулья — стульями, фан-зона — просто квадратом с металлическими стойками. — Пошли в гримерки? — спросил Чимин. — Там сейчас цирк будет, но нас хотя бы покормить могут. — Я не хочу есть, — честно сказал Чонгук. — Я хочу умереть. — Умереть ты всегда успеешь, — философски заметил Пак. — А вот бесплатная еда бывает не каждый день. Они пошли по коридорам — узким, душным, с облупленной краской и дурацкими указателями «вход», «выход», «запасной выход» и «туда не ходить, там начальство». По пути они слышали: визг фанатов, которые ждали у черного входа; крики менеджеров; чей-то громкий смех; ругань гримера, который выяснял, кто испортил тюбик тонального крема. — Я когда устраивался в охрану, — задумчиво сказал Чон, — думал, что буду стоять спокойно у дверей, иногда говорить «предъявите пропуск» и максимум — вытаскивать бухих мужиков с корпоративов. — Ну, — пожал плечами Чимин. — Ты почти так и делаешь. Только бухие мужики — это фанаты, корпоратив — это концерт, а пропуск — это билеты за половину нашей зарплаты. — Разница есть, — буркнул Чон. — Я не подписывался на то, что мне будут в ухо орать «мы тебя любим» так, что мозг отказывается воспринимать слова вообще. У гримерок было людно. Ассистенты бегали с одеждой, визажисты что-то стирали с лиц собравшихся, швыряя ватные диски в ведро. Менеджеры орали в телефоны, пытаясь одновременно решить вопрос с машинами, интервью, послеконцертными лайвами и тем, что «у нас у артиста лицо, как у зомби, а через двадцать минут ему нужно фотографироваться». — Не люблю это место, — признался Чон. — Слишком много адреналина в маленьком пространстве. — А я люблю, — хмыкнул Пак. — Тут хотя бы видно, что звезды тоже люди. Особенно, когда они сидят на табуретках в растянутых трениках и едят рамен над мусоркой, чтобы не капать соусом на костюмы. Как по заказу, из одной из гримерок выглянул именно такой кадр: какая-то айдолка с идеальной укладкой, верхом от сцены и низом в розовых пушистых шортах, жрала лапшу, глядя в телефон с видом «если еще один человек попросит селфи, я его съем». — Вот, — кивнул Чимин. — Не боги горшки обжигают. — Мне бы просто домой, — вздохнул Чонгук. — Без горшков. Дом у него был своеобразный — однушка в старом доме. Узкий коридор. Кухня размером с песочницу. Комната, в которой помещались кровать, стол, шкаф и усталость. Он зашел, ногой захлопнул дверь, выдохнул. Тишина ударила по ушам, как выстрел. После концерта любое отсутствие крика казалось пустотой. — Я жив, — сказал он сам себе. — Я молодец. Никого не задавили, не утащили, не разобрали на сувениры. Чон стянул форму — рубашку, бронежилет, рацию, ремень. Швырнул аккуратно на стул. Снял ботинки, вывалился из носков. Мозг устало отметил, что носки не совпадают по цвету, но сил на эстетику не было. Он пяткой подтолкнул обувь к стене, чтобы не споткнуться потом ночью. На кухне он поставил чайник — старый, с обгоревшей ручкой. Пока тот шумел, открыл холодильник. — Ты не выдержишь этот день, — сообщил он одиноко лежащему яйцу. — Ты слишком слаб. Он достал древнюю, как жопа мамонта, пиццу. Надкусил. Понял, что она напоминает подошву в соусе. Решил, что его это устраивает. Чайник вскипел. Чон заварил чай, сел за стол, уставился в точку. И только потом достал телефон. Обычно после таких смен он еще часа два тупил в интернете, листая все подряд, чтобы мозг переключился. Но сегодня палец сам потянулся к одному профилю. Ким Тэхен. Историй — почти нет. Фотографии — профиль, реклама, Париж, съемки, селфи, пес, небо, странные картины. Он открыл последнее фото. Тэхен сидел на подоконнике. Свет падал сбоку. На нем был простой свитер, штаны и полное отсутствие макияжа. Просто человек с уставшими глазами и улыбкой, которую он натянул, чтобы никого не расстроить. Чон поймал себя на том, что не рассматривает губы, линию челюсти, ключицы (хотя, честно говоря, рассматривать там было что). Но внутри что-то… шевельнулось. Не похоть. Не «хочу его повалить на стол в гримерке». Не желание привязать к батарее (это, если честно, даже не приходило в голову до недавнего времени, пока он не увидел пару странных фоток в ленте). Он машинально сделал глоток чая, обжегся и поморщился, даже не отрывая взгляда от экрана. Чон вздохнул. Пролистал дальше. Париж. Кожа. Ошейники. Латекс. На этих фотках Тэхен выглядел как сексуальное олицетворение фразы «когда-нибудь я додрочусь до инфаркта». Чон привычно щелкнул на сохранение — у него была отдельная папка для «искусства», да-да. Он откинулся на спинку стула, уткнулся затылком в стену. Чай на столе начал остывать, пицца одиноко лежала на тарелке, но рука все равно тянулась только к телефону. — Ты даже не знаком с ним, — напомнил он сам себе. — Ты его один раз реально увидел вблизи. Два. Окей. И один раз чуть не пропустил бутылку, летевшую ему в башку. Он снова посмотрел на экран. В сторис — кусок дороги из машины. Две секунды. Свет фар. Подпись: «Домой». Без смайлов. Без сердечек. Без «люблю вас». Просто «домой». — Надеюсь, ты правда доехал, — пробормотал Чон, сам не понимая, зачем говорит это вслух. Телефон погас. Экран стал черным. В отражении показалось его собственное лицо — помятое, с темными кругами под глазами, с едва заметной дебильной улыбкой. Он подумал: «Ну все, приехали. Я официально вступаю в клуб тех, кто дрочит не только на фотки, но и на чужую усталость и человечность». И почему-то от этого было не мерзко, а… странно тепло. Чай остыл. Пицца так и осталась недоеденной. За окном кто-то заорал на всю улицу, что любит кого-то «навсегда». Чон встал, выключил свет, плюхнулся на кровать. Уткнулся лицом в подушку и подумал, что завтра будет новый день, новая смена, новые фанаты, новые люди, новые крики. И где-то там, на другой стороне экрана, графиков и сцен, будет человек, которого он сегодня впервые увидел как не «звезду», а просто очень уставшего парня, который сказал «домой» и, возможно, тоже сейчас лежит лицом в подушку. «Блять, — успел подумать он перед тем, как провалиться в сон. — Если это только начало, я не хочу знать, что будет дальше». Париж начался с пинка по нервной системе. Чонгук проснулся в свой выходной, как нормальный уставший человек: с мыслью «еще пять минут», с лицом, прилипшим к подушке, и со спиной, которая написала официальное заявление об увольнении. Он дополз до кухни, включил чайник, сел за стол и врубил телефон просто чтобы проверить, сколько времени. Через двадцать секунд он уже смотрел на Тэхена. В ленте был новый пост. Лаконичная подпись. И фото: Тэхен сидел на стуле. Не вот этом обычном, кухонном, а дизайнерском, глянцевом, явно дорогом и точно неудобном. На нем была кожа. Много. Черная, блестящая, обтягивающая. Куртка, штаны, какие-то ремни, которые то ли держали, то ли просто красиво подчеркивали то, что и так отлично смотрелось на своем месте. На шее — ошейник. С кольцом. Таким, за которое хочется… схватить и притянуть для поцелуя, минета или чтобы войти в его тело под нужным углом. Свет падал сбоку, выхватывая ключицы, острый угол челюсти и тень на шее. Взгляд был направлен в камеру — холодный, чуть надменный, как бы намекая на «я твое наказание и награда в одном флаконе». — Так, — сказал вслух Чон. — Это сейчас что было? Он отодвинул телефон от лица, как будто хотел уменьшить воздействие на свою психику. Не помогло. На экране по-прежнему сидел его Тэхен (ну ладно, не его, но мозгу было похуй на юридическую неточность) и смотрел с вызовом. У поста была отметка модного бренда. Того самого, о котором в агентстве неделю назад шептались, как о большой удаче. Он ткнул в карусель. Второе фото. Шибари. Чон раньше думал, что это какое-то японское блюдо. Оказалось — нет. Тэхен лежал на полу. На нем была вся эта же кожа, но теперь к ней добавились красные веревки. Узлы были аккуратные, ровные, как будто их вязал не человек, а дотошный демон с ОКР. Веревка шла по груди, по плечам, по талии, подчеркивая рельеф так, что хотелось выслать автору схемы открытку с надписью «спасибо за травму». Руки были заведены назад и связаны. Ноги — тоже. Поза была такой, что половина фанатов сейчас, наверное, падала с кроватей. Лицо было закрыто тенью. Видно только рот. Влажный. Чуть приоткрытый. Чайник громко щелкнул, сообщая, что вода вскипела. Чон вздрогнул так, как будто по нему ебануло током. Пошел, машинально налил воду в кружку, но вернулся к телефону раньше, чем чай успел завариться. — Успокойся, — сказал он себе. — Это просто фото. Просто бренд. Просто маркетинг. Просто… блять. Третье фото было еще хуже. То есть лучше. То есть хуже для психики, но лучше для папки «искусство». Тэхен стоял у стены, спиной к камере, голый по пояс. На руках — следы от веревок, аккуратные красные полосы. В руке — тот самый шипованный поводок от ошейника. Подпись под постом была короткая: «Играть по правилам скучно». — Ебать, — простонал Чон. — Ну за что? Он ебанулся лбом об стол. Несколько раз. Не сильно, но с душой. Вчера в его голове жили два устойчивых образа: Тэхен — обычный человек: уставший, с бутылкой воды, немного грустными глазами, и его всего хочется накрыть пледом. Тэхен — звезда: софиты, сцена, костюм, макияж, фирменная ухмылка. Сейчас к ним добавился третий, самый разрушительный: Тэхен — доминант. — Это его образ… или нет? — спросил он у чайника. Чайник молчал. Предатель. Он пролистал комментарии. Их было много. Слишком. Кто-то писал «ЗАДУШИ МЕНЯ ЭТИМИ ВЕРЕВКАМИ», кто-то — «Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ ТОЛЬКО В ОШЕЙНИКЕ ААА!», кто-то рисовал эссе на тему «секс-пробуждение прошло успешно». Чон смотрел и чувствовал, как в голове одновременно живут две очень разные реакции. Первая: «Господи, да, это красиво, это сексуально, я хочу это все прямо сейчас распечатать и обклеить стены, а потом умереть чемпионом по дрочке». Вторая: «А если это правда? Если ему вот это все реально нравится? Если он не просто надел ошейник для съемки, а…» Он почесал затылок, как будто мог вычесать оттуда лишние мысли. — Я вообще рядом не стоял, — честно признался он себе. Его сексуальная жизнь до этого момента была… ну, нормальной. Пара девушек, один парень (но об этом Чон предпочитал не распространяться). Ни тебе веревок, ни тебе ошейников, максимум — наручники из секс-шопа у кого-то на тумбочке, которые они в итоге использовали один раз, чтобы подпереть ими книгу. Он любил долгий, тактильный, теплый секс: поцелуи, прикосновения, дыхание, когда ты лежишь сверху и понимаешь, что никого не убьешь и никого не травмируешь. Максимальный экшен — сменить позу или прокомментировать чьи-то стоны. А тут… — Мне бы инструкцию «БДСМ для дебилов», — пробормотал он. — Желательно с картинками, но без фистинга, пожалуйста. Телефон завибрировал в руке. Новая история. Он открыл. Ночной Париж. Мост. Огни. Силуэт. Тэхен шел по мосту в длинном пальто. Без ошейника. Без кожи. Просто шел. Камера чуть дрожала, как будто снимал не профессионал, а кто-то из команды. Подпись: «Все еще работаем». И это смешалось в голове с веревками. Чон откинулся на спинку стула, закрыл глаза. «Это его жизнь? Он так живет? Ему реально нужен кто-то, кто подойдет, наденет поводок и скажет: «встал, лег, сидеть, раб» (как там это у них называется)? А если да… А если это все просто картинка?» Он понимал, как работает индустрия. Видел, как на концерт вытаскивают звезд, у которых температура под сорок, но они все равно улыбаются. Слышал, как менеджеры обсуждали: «давай сделаем ему более дерзкий образ, а то слишком мальчик-зайчик». И все равно внутри оставалось какое-то чувство, что его наебали. Но где? Телефон снова ожил. Новость: «ТЭХЕН И JENNIE: НОВАЯ ПАРА?» — О, пошла родимая, — выдохнул Чон. Он открыл статью. Фотки: Тэхен идет по улице в Париже. Рядом Дженни, в шапке, в пальто, в очках, как все нормальные люди, которые не хотят, чтобы их узнавали. Они держатся за руки. Ну или почти — пальцы близко, тени пересекаются, все как любят фанатские теории. Текст сообщал: «По эксклюзивной информации нашего издания, между Тэхеном и Дженни давно отношения. Источник, близкий к паре, говорит, что…» — Источник, близкий к жопе, — мрачно сказал Чон и ткнул дальше. В агентстве уже ходил внутренний меморандум: «информация о возможных романах артистов рассматривается как часть работы, не подлежит обсуждению с третьими лицами, вы все молчите, иначе хана». Он знал, что большинство этих «романов» пишутся на коленке в пиар-отделе. Но видеть, как твой краш идет с кем-то за руку, даже если ты умом понимаешь, что это съемка, — все равно неприятно. Тупо. Чон закрыл новость и открыл рабочий чат. Там уже бурлило говнецо. Менеджер-1: Так, всем челам, кто сегодня в агентстве, — никакие вопросы про Дженни и Париж не обсуждаем, просто повторяем пресс-релиз. Менеджер-2: Это не реальный роман, но мы молчим, как рыбы. Охрана-старший: Охрана, вас это тоже касается. Никаких разговоров с фанатами. Рты закрыты, глаза открыты. Чон выдохнул. — Не реальный роман. Пиар. Окей, — сказал он в тишину комнаты. Но осадочек остался. — Разумеется, все как всегда. Я ревную человека, с которым даже не знаком, к пиар-кампании. И параллельно хочу спросить: он реально с поводком спит или только на съемках? С этим вопросом он прожил весь день. На работе было обычное пиздец-расписание: — С утра — совещание по безопасности в каком-то новом ТЦ, — Днем — сопровождение какого-то айдола на запись шоу, — Вечером — дежурство у агентства, чтобы особо одаренные фанаты не влезали на крышу. Но где-то между кофе, очередным «предъявите пропуск» и «простите, вы не можете стоять у въезда в паркинг» в голове крутился один и тот же вопрос: «Я вообще туда попадаю? В его мир? Если он вот такой — кожаный, веревочный, ошейниковый. А я — нет». Вечером, когда смена закончилась, Чон не пошел сразу домой. Он сел на скамейку в темном углу парковки, достал телефон и снова открыл профиль Тэхена. Фото. Еще фото. Сторис. На одном — backstage: Тэхен сидит в гримерке, вокруг бегают стилисты, кто-то поправляет ошейник, кто-то натягивает перчатки. Он смеется, что-то говорит, но звука нет. — Если бы у меня на шее был такой ошейник, я бы тоже смеялся, — буркнул Чон. — Только нервно. Он представил на секунду: вот он, Чонгук, внезапно каким-то образом оказывается рядом с этим человеком. Не охранником через барьер, а… кем-то ближе. Что он может предложить? Чай без сахара? Обнимашки под пледом? Секс, в котором максимум креатива — это перевернуться на другой бок? «А если он посмотрит на меня и подумает, как я буду смотреться в этих красных веревках?» — обреченно подумал Чон. Он честно попытался отвлечься. Пошел домой. Поел. Принял душ. Посидел в телефоне, полистал мемы, почитал новости про пробки и курс валют. Через час он уже гуглил, что такое шибари. Интернет, как всегда, не подвел. Сначала показал красивые, эстетичные фотки: веревки, узлы, обнаженные тела, все такое таинственно-эротическое. Через пару кликов перешел в откровенный трэш: люди, подвешенные к потолку, как елочные игрушки, какие-то сложные схемы вроде «свяжи партнера так, чтобы он не умер, но задумался о жизни». — Окей, — сказал себе Чон. — Веревки — это красиво. Теоретически. Практически я, наверное, запутаюсь и случайно свяжу себя сам. Он закрыл вкладку. Выдохнул. Телефон тут же подсунул рекламу секс-шопа: «Набор для начинающего БДСМ-энтузиаста: наручники, маска, ошейник, плетка». — Я ничего не заказывал! — возмутился Чон. — Отстаньте, я просто интересуюсь! Алгоритмы, разумеется, не отстали. Через пять минут в рекомендациях появилось видео: «10 ошибок новичков в БДСМ». — Спасибо, но нет, — простонал он, закрывая это форменное безобразие. Он попытался лечь спать. Лежал на спине, смотрел в потолок и считал не овец, а узлы: «Так, вот это, наверное, грудной каркас, вот это — руки, а вот здесь…» — Я дебил, — подвел он итог. — Полноценный, официальный, мне нужен значок, что я дурачок. Мозг, сука, не успокаивался. К картинке с веревками он зачем-то приложил свои реальные воспоминания: как Тэхен выглядел на концерте рядом. Уставший. Живой. И получился коктейль: «Я хочу не просто трахнуть эту веревочную фантазию. Я хочу, чтобы человеку, блять, было хорошо. Даже если для этого надо понять, что за херня у него в голове с этим БДСМ». Он повернулся на бок, уткнулся носом в подушку. — Раз ему это нравится, — проговорил он вслух, — я должен разобраться. Фраза прозвучала так, будто он записывается на курсы поваров, а не в добровольцы в клуб извращенцев. — Не потому что я обязан, — уточнил Чон сам для себя. — А потому что я… хочу быть рядом. Не в смысле реально буду рядом, а в смысле… ну… хотя бы не выглядеть полным идиотом, если жизнь решит постебаться и каким-то чудом столкнуть нас ближе, чем сейчас. Мозг ехидно подсунул картинку: он стоит напротив этого человека, а тот говорит: «Мне нравится, когда меня связывают, а ты что любишь?» А он, блять, такой: «Я люблю пледы, лилии и чай». — Нет, — сказал Чон. — Так дела не делаются. Он перевернулся на спину. — Ладно. Хорошо. Я ничего в этом не понимаю. Я боюсь половины того, что видел в рекламе. Я не знаю, где у этого всего инструкция и гарантийный талон. Но, раз его реальность сейчас — это кожа, ошейники, веревки и все эти игры, а моя — это бронежилет, барьер и пицца из микроволновки, то единственное, что я могу сделать — хотя бы минимизировать дистанцию между нами. Хотя бы в голове. Он тяжко и громко вздохнул. — Значит так, — сказал он потолку. — Я найду кого-нибудь, кто объяснит мне, как это все работает, чтобы не перепутать плетку с кабелем от чайника. Теория, практика, не знаю. Но я разберусь. Мне нужен проводник в этот мир, а не только реклама секс-шопов. Он закрыл глаза. Перед внутренним взглядом снова всплыло фото: Тэхен в веревках, лежащий на полу. И другое: Тэхен, говорящий «домой» в сторис. — Если ты правда любишь все это, — прошептал Чон в темноту, — я хотя бы выучу, как это называется. А если это просто картинка… — он усмехнулся, — тогда ты будешь первым человеком, ради которого я читал форумы по БДСМ, чтобы потом просто держать тебя за руку и никуда не привязывать. Он уснул с этой мыслью. А где-то в другой части света Тэхен сидел в гостиничном номере, тер на руках красные следы от веревок, смотрел на свой же пост и тихо охуевал от жизни такой.
