Розовое с сердечком.

— Ну, и когда собираешься ему во всём признаться? — ехидный шёпот, прозвучавший прямо над ухом, заставил Фаенона вздрогнуть. Он оторвался от тетради подруги, с которой так усердно списывал решения задач, и встретился взглядом с хитрющими голубыми глазами Кирены. Она, перегнувшись через спинку парты, смотрела на него с нескрываемым любопытством. — Чего прости? — пробормотал он, смущённо моргая. Мысли, ещё секунду назад занятые алгеброй, путались, не желая складываться в осмысленный ответ. — Я всё видела, — она снизила голос до интимного, радостного шепота, и её розовые локоны покачивались в такт словам. — На прошлом уроке. Любовное письмо. И бумага... розовая. О, это так мило, Фаи! Просто сердце тает! Парень насупился, пытаясь вернуться к спасительным цифрам и формулам, что-то невнятно бурча. Но Кирена не отставала. — Ладно, допустим, писал... Стой! — его собственный голос прозвучал для него слишком громко, почти истерично. — «Ему»?! Ты сказала «ему»?! Пара одноклассников обернулась, и Фаенон почувствовал, как по его щекам разливается жар. Кирена стремительно наклонилась вперёд, её дыхание коснулось его кожи. — Тихо ты, всех перепугаешь! — прошипела она, а затем, почти беззвучно, в самое ухо: — Это ведь для Мидея, да? Отстранившись, она рассмеялась, звонко и беззаботно, будто только что поделилась самой забавной новостью на свете. — Признание в День всех влюблённых... Какой же ты романтик! Я тобой прямо горжусь, мой птенчик вырос! Пока подруга с упоением фантазировала о предстоящем «прекрасном моменте», Фаенон застыл, уставившись в белую стену класса. Гул крови в ушах заглушал её слова. Румянец, предательский и жгучий, медленно полз от щёк к шее, к кончикам ушей. Неужели всё так очевидно? Откуда она знает? Неужели все догадались? О Эоны, это же полный, беспросветный позор... Проблема была не в письме и не в празднике. Проблема была в нём самом. Он осознал свои чувства лишь пару дней назад, и мир будто перевернулся с ног на голову. В его аккуратно выстроенные планы на жизнь, в его представление о себе самом ворвалось что-то тёплое, тревожное и совершенно неуместное. Влюбиться. И не просто так, а в него. В Мидея. Нет, с Мидеем всё было в порядке. Скорее, слишком хорошо. Фаенон признавал — было легко восхищаться им. Золотой любимец школы: сила секции борьбы, воплощённая в гармоничной, красивой форме. Сначала он казался Фаенону этаким грубоватым, недалёким спортсменом. Но потом... Потом открылись другие грани. Оказалось, за улыбкой чемпиона скрывается доброта, а за силой — неожиданная чуткость. С ним было интересно. В их спорах, в редких, но таких важных разговорах, Фаенон чувствовал себя не тенью, а... равным. Они стояли на одной доске, и от этого щемящего, волнующего чувства равенства кружилась голова. И именно это теперь грозило разрушить всё его шаткое душевное спокойствие. — Я… Не отдам ему это письмо, — выдохнул признание Фаенон. Тихая мольба — к себе, к судьбе, к розоволосой провидице, разгадавшей его тайну. — Что?! — Кирена аж подпрыгнула на месте, её глаза округлились от искреннего непонимания. — Это же бред! Зачем тогда было писать? Хороший вопрос. Отличный, просто. На который у Фаенона не было внятного ответа. А если бы и был, то звучал бы жалко и нелепо. Сначала идея казалась гениальной — излить на бумагу всё это дурацкое, тёплое смятение, что переполняло его изнутри. Слова, которые он никогда не решился бы произнести вслух. А потом — тихо, как преступник, сунуть конверт в щель его шкафчика в День всех влюблённых. Среди десятка других таких же розовых и душистых. Мидей получит свою порцию восхищения, даже не заметив ещё одно анонимное признание. А Фаенон… Фаенон испытает облегчение. Будто глотнёт воздуха после долгой задержки дыхания под водой. Он признается. Пусть и в пустоту. И тогда, наверное, начнёт забывать. Забудет, как свет из окна спортзала падает на острые скулы Мидея, рисуя золотые блики в его глазах — не просто янтарных, а тёплых, как мёд, и таких невероятно глубоких. Забудет и про ту странную, сковывающую нежность, которая охватывала его каждый раз, когда он невольно замечал силуэт Мидея в толпе — широкие плечи, уверенная осанка, сильные, иссечённые едва заметными шрамами руки, которые на ковре были оружием, а в библиотеке так бережно собирали рассыпавшиеся книги… Мысль прервал резкий, спасительный звонок. Металлический, пронзительный звук разрезал тягучий воздух между ними, дав Фаенону возможность отвести взгляд и сделать вид, будто он срочно ищет учебник. Слово за слово — и он бы обязательно проговорился, выдал бы всё это мучительное, прекрасное безумие, что скрывалось за идеей с письмом. Но звонок стал его щитом. Пусть и очень хрупким… Звонок отгремел, дав Фаенону передышку, но не покой. Весь оставшийся урок он провёл в состоянии лёгкого паралича, лишь механически следя за мельканием цифр на доске. Розовый уголок в учебнике жёг пальцы, как раскалённый уголёк. Когда прозвенел долгожданный финальный звонок, он бросился собирать вещи с такой поспешностью, будто в классе объявили пожарную тревогу. Надо было бежать. Быстрее. Пока Кирена не возобновила допрос. — Фаенон, погоди же! Её голос, звонкий и настойчивый, настиг его уже в коридоре, где начинался привычный хаос — гомон голосов, скрип кроссовок, хлопанье дверцами шкафчиков. Он сделал вид, что оглох, пробираясь сквозь гущу тел к выходу. Спасение виделось только в бегстве. Но судьба, казалось, в этот день избрала его своей любимой игрушкой. Прямо у раздевалки, возле своего шкафчика, стоял Мидей. Он был один, прислонившись плечом к холодному металлу, и говорил по телефону. Его профиль, обращённый к Фаенону, в полумраке коридора казался высеченным из камня — твёрдый, отстранённый, недосягаемый. Фаенон замер, будто наткнулся на невидимую стену. Сердце принялось колотиться с такой неистовой силой, что в ушах зазвенело. Просто пройди. Просто иди. Не смотри. Он сделал шаг. Ещё один. Пытался раствориться в потоке, стать невидимым. Рука судорожно впилась в ремень рюкзака, под которым покоился учебник с его позорной тайной. И в этот самый миг, роковой и нелепый, кто-то из проходящих задел его плечо. Ремень соскользнул, пряжка отдала глухой щелчок. Рюкзак грузно сполз с плеча и рухнул к ногам Мидея с приглушённым шлепком. Застежка расстегнулась, и на грязный линолеум, словно в замедленной съёмке, выплеснулась стопка тетрадей и книг. А среди этого хаоса, плавно, невесомо и предательски, опустилась на пол сложенная в идеальный квадрат розовая бумага. Время остановилось, застыло в тягучем, прозрачном янтаре. Фаенон увидел, как Мидей резко оборвал фразу в трубку. Взгляд его, тяжёлый и оценивающий, скользнул вниз, к беспорядку у его ног. Задержался на нежном розовом пятне на сером полу. Потом — пауза. И Мидей, не сказав больше ни слова собеседнику, медленно, почти церемониально, положил телефон в карман и наклонился. «Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста...» — беззвучно зашептал Фаенон, корчась внутри от стыда, но не в силах сдвинуться с места. Сначала Мидей собрал тетради, аккуратно стряхнул с них невидимую пыль. Потом его пальцы — те самые, сильные, с едва заметными шрамами на сбитых костяшках — накрыли розовый квадратик. Он поднял его, ощупал вес, будто пытаясь на ощупь прочесть скрытые внутри слова. И только потом поднял глаза на Фаенона. Взгляд был не читающим. Пристальным, как луч прожектора, выхватывающим из темноты всё сокровенное. — Ты чего застыл как истукан, Спаситель? — голос Мидея был низким, ровным, без привычной насмешливой нотки. «Спаситель». Прозвище, которым Мидей наградил его в первый же день знакомства, после того как Фаенон блестяще выиграл их нелепый спор. Тогда оно звучало как вызов, почти издевка. Сейчас — как эхо из другого мира. Фаенон молчал. Горло сжалось в тисках, язык прилип к нёбу. Он мог лишь тупо кивнуть, коротко и резко. Но Мидей не отдавал письмо. Он всё так же держал его в руке, и его взгляд совершил неторопливое путешествие — с побелевшего лица Фаенона на хрупкий конверт и обратно. В углу, в котором Фаенон выводил с особой тщательностью, красовалось маленькое, почти детское сердечко. Сейчас оно казалось до нелепости глупым, кричащим свидетельством его наивности. И вдруг — едва уловимое движение в уголке рта Мидея. Не улыбка. Скорее, тень чего-то неуловимого. Понимания? Иронии? Просто игра света на твёрдых губах? — Будь аккуратнее, — наконец произнёс он, и его пальцы разжались. Бумага снова оказалась в руке Фаенона. Она была тёплой. От его прикосновения. — Такое... терять не стоит. И прежде чем сознание Фаенона смогло переварить эти слова, найти хоть какой-то смысл в их двусмысленной тишине, Мидей уже повернулся. Щелчок кодового замка прозвучал как точка в предложении. Он ушёл, не оглянувшись, растворившись в толпе школьников. Фаенон стоял, пригвождённый к месту. В потной ладони он сжимал своё письмо, которое теперь хотелось просто сжечь. Щёки пылали огнём, сердце колотилось где-то в висках, а в животе медленно, неотвратимо разливалась тяжёлая, тошнотворная волна осознания. Что-то сломалось. Что-то необратимо изменилось. Прежних лёгких, отстранённых отношений с Мидеем, этих шутливых споров и редких разговоров, больше не будет. С этой секунды между ними висела эта розовая бумага — хрупкий, неловкий мост, который он боялся и перейти, и разрушить. Позади, из-за угла, донёсся тихий выдох. Кирена наблюдала за всем, и её глаза сияли, как у кошки, нашедшей банку сметаны. Но её торжество было уже не важно. Облегчения не было. Ни капли. Его сменило другое чувство — острое, щемящее, всепоглощающее ожидание. Игра, о правилах которой он не имел ни малейшего понятия, только что началась. И его, Фаенона, не спросили, хочет ли он в неё играть. Ход был сделан. Теперь ему предстояло решить, что делать дальше.