Розовое с сердечком.

Солнечный луч, бледный и зимний, безнадёжно скользил по поверхности парты, не в силах её прогреть. Мидей уткнулся лбом в прохладное дерево, и вся его обычно непробиваемая уверенность будто вытекала из него, оставляя лишь странную, сосущую пустоту под рёбрами. — Ему уже кто-то нравится, — прозвучало глухо, уткнувшись в парту. Голос был лишён привычных твёрдых ноток, он звучал приглушённо, почти сдавленно. Три пары глаз, стоявших рядом с его партой, встретились в немом вопросе. Цифер, Кастория и Гиацинтия — их маленький, проверенный годами «совет». — Идиот, — лениво протянула Цифер, развалившись на соседней парте, будто обсуждали погоду, а не душевный кризис их обычно неколебимого друга. — Откуда такие выводы? Вырастил себе трагедию из воздуха? — Цифер, не стоит так грубо, — мягко остановила её Гиацинтия, поправляя один из своих идеальных розовых хвостиков. — Но вопрос резонный. Что случилось? Мидей с трудом оторвался от парты, словно это стоило ему невероятных усилий. Он облокотился на руку, и тяжёлый вздох вырвался из его груди сам собой. — Столкнулся с ним в коридоре. Из его сумки выпало… письмо. Любовное. Тишина повисла на секунду гуще тумана. Девушки снова переглянулись, и на этот раз в их взглядах читалось уже не просто любопытство, а настоящее смятение. — Но… ты знаешь, для кого оно? — осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое откровение, спросила Кастория. — Нет, — Мидей отвернулся к окну, к бесполезному солнцу. — Без имени. Просто… розовое. С дурацким сердечком в углу. Цифер фыркнула, и её лицо озарила хитрая, довольная улыбка. — Пффф! Тем более! Может, оно тебе и предназначено, наш ненаглядный Ромео! — Оно было розовое, Цифер, — повторил Мидей, и в его голосе прозвучала усталая обречённость. — С сердечком. Я не думаю, что такие вещи пишут… парням. И уж точно не таким, как я. Цифер расхохоталась, звонко и бесцеремонно, а Гиацинтия с Касторией бросили на неё неодобрительные взгляды. — Розовый — очень даже твой цвет! — попыталась вступиться Гиацинтия, но даже её обычно непоколебимый оптимизм дал трещину. Звучало это неубедительно. — Гици, даже с твоих уст это звучит, как плохо заученная роль, — вытерла мнимые слёзы смеха Цифер. — Ладно, ладно. Значит, пролетел, наш принц. Что ж поделать. Мидей не ответил. Он просто смотрел в окно, на голые ветви деревьев, колющиеся на фоне блёклого неба. Тишина снова накрыла их, на этот раз тяжёлая и некомфортная. И сквозь эту тишину, негромко, но очень чётко, прозвучал голос Кастории: — Ты всё равно должен ему признаться. Все трое резко обернулись к ней. Мидей приподнял бровь, в его глазах мелькнуло что-то между испугом и непониманием. — Это только обременит его, — произнёс он тихо, и в этих словах была какая-то новая, несвойственная ему печаль. — Он и так… он выглядел таким потерянным, когда это письмо упало. Как будто совершил самое большое преступление. Зачем добавлять ему проблем? — Ой, ну и что?! — Цифер с размаху ударила ладонью по крышке его парты, заставив вздрогнуть. — Побудь эгоистом хоть раз в жизни! Вывали всё как есть! Лучше горькая правда, чем эта твоя сладкая тоска! — Цифер… хоть и грубо, но она в чём-то права, — поддержала Гиацинтия, наклоняясь к нему. — Если будешь держать это в себе, просто сгниешь изнутри. Это же непосильно тяжело. Кастория кивнула, и её тёплый, спокойный взгляд был полон неподдельной нежности. Она осторожно положила руку на его плечо. — Фаенон — хороший и чуткий парень. Я уверена, он примет твои чувства достойно. Даже если… даже если не сможет на них ответить. Но ты хотя бы перестанешь мучить себя догадками. Мидей долго молчал, ощущая тепло руки Кастории на плече и холодок сомнения внутри. Солнечный зайчик от окна доползал до его сжатого кулака на парте, но согреть не мог. — «Примет достойно», — наконец проговорил он, не открывая глаз, и в голосе прозвучала горьковатая усмешка. — Это почти хуже, чем отказ. Вежливое «спасибо», понимающий кивок… и пропасть, которая станет только больше. Мы же теперь даже спорить нормально не сможем. — Ой, да перестань! — Цифер снова ткнула его в плечо, но уже без прежней резкости. — Ты же борец, чёрт возьми! На ковре ведь не думаешь: «А вдруг проиграю? А вдруг будет неловко?» Бросаешься и делаешь! Здесь то же самое! Гиацинтия кивнула, её розовые хвостики колыхнулись. — Ты всегда говорил, что главное — честная борьба. Скрывая это, ты нечестен прежде всего перед собой. И… перед ним. Мысль ударила с неожиданной стороны. Нечестен перед ним. Перед Фаеноном, который смотрел на мир такими ясными, сияющими глазами. — А если я все испорчу? — спросил Мидей тихо, уже не трем девушкам, а скорее самому себе. — Если после этого мы даже друзьями не останемся? Он… он важен. Не только как… тот, в кого я влюблён. Мне не хочется его терять и как друга. Кастория мягко сжала его плечо. — А если не скажешь, то всё равно потеряешь. Просто по-другому. Будешь отдаляться, придумывать отговорки, избегать встреч… чтобы сердце не болело. Это медленное самоубийство, Мидей. Звонок на урок прозвенел, резкий и бесцеремонный, разрывая хрупкую нить их разговора. Девушки стали собираться, бросая на него последние ободряющие взгляды. — Думай, принц, — бросила на прощание Цифер, уже направляясь к своей парте. — Но думай быстро. А то кто-то другой может твой «розовый приз» перехватить. Эта мысль, ревнивая и острая, кольнула сильнее любого довода. Мидей вздрогнул. Он снова представил то письмо. Розовое. С сердечком. Направленное кому-то. Когда учитель вошёл в класс и начал урок, Мидей не слышал ни слова. Перед его внутренним взором стояло два образа. Первый: Фаенон, отворачивающийся после вежливого, но твёрдого отказа. Холодная и нерушимая стена неловкости между ними. Второй: Фаенон в библиотеке, с тем самым лёгким, едва заметным огоньком азарта в глазах, когда он объяснял какую-то теорию. И его же голос, тихий и насмешливый: «Что, сдаёшься, Мидеймос? На ковре напором берёшь, а в интеллектуальном бою пасуешь?» Он никогда не пасовал. Ни в одном бою. Пальцы под партой непроизвольно сжались в кулак, уже по спортивной привыке концентрируя силу для рывка. Но рывок теперь требовался совсем другого рода. К концу урока в нём созрело не решение — до него было ещё далеко — но твёрдое намерение. Намерение действовать. Ждать больше было нельзя.