Антон, ты теперь отец!

Нет, ну это просто невозможно! Блять! Арсений, сонный как воробушек, смотрит на пришедшее сообщение Стаса с просьбой приехать в офис и заменить так нежданно-негаданно заболевшего Алёшу для съёмок рекламы к новому выпуску «Громкого вопроса». В собственный законный выходной, которых и так мало в году! Ну, ахуеть теперь! Что, в огромном офисе различных личностей, трудящихся на благо контента, не нашлось другого заменителя Алёши, помимо Арсения? Он вообще-то в положении! Стас же знает! А, ой, – Арсений неудачно и глупо ударяется затылком об спинку кровати, чуть ли не скуля – Стас же не в курсе про его положение уже вот пятый месяц. И именно этот факт спасает лысого от скорой не своей смерти. Омега с виднеющимся уже животом садится в кровать, по привычке придерживает правой рукой, надевая бархатные пушистые тапочки с изображением чёрного котика – один из многих-многих подарков Антона, которого в квартире не наблюдается, поскольку сегодня пашет лошадью. Электронные часы на прикроватной тумбочке показывают двенадцать часов дня, а ванное зеркало – удачно выспавшееся лицо с небольшой щетиной, а если опустить взгляд чуть пониже, то ещё спрятавшуюся новую будущую личность в этом мире. Уже пятый... Пятый месяц, как же быстро время летит! Только же недавно Арсений в шоке прятал злосчастный тест на беременность, признавался Антону через намёки в съёмках «Громкого вопроса», тот носил его на руках и втихаря плакал в подушку от радости, думая, что омега спит. Но нет, омега всё слышал и из всех силёнок пытался не выдать себя, также втихую широко улыбаясь. Третий месяц беременности – 9-12 акушерские недели – был последним первого триместра. Он был, по словам Екатерины, «морозостойким»: токсикоз ещё не отпустил, живот пока не виден, но внутри организма идёт бурная работа. Арсений так безмерно устал тогда от утренней тошноты, слюнотечения, резкой реакции на запахи. Но он терпел под аккомпанемент поддерживающего взгляда альфы с такими вкусными, выделяющимися феромонами, терпел ради факта – плод начал «обмен» с омегой через плаценту. Была частая лёгкая анемия: ему жутко хотелось спать, кружилась голова при вставании (стоит шутить, что Антон также этим страдает?), «падало» давление. И поэтому он урывал каждый раз драгоценные полчаса дневного сна, закрываясь на незаметном диванчике в незаметном, не часто используемом пространстве; питался железосодержащими продуктами и витаминами, назначенными Екатериной. Молочные железы увеличились у него вдвое, напоминая о себе тянущей болью. Соски потемнели, венки на груди и животе стали ярче. Из-за быстрого роста тканей появились первые растяжки – Антон любезно регулярно увлажнял места кремами с витамином Е и целовал своими невыносимо пухлыми губами, после чего... Кхм, упустим. А ещё они сходили на обязательное УЗИ. К концу двенадцатой недели малыш уже весит около четырнадцати грамм, его длина шесть-девять сантиметров. Это уже «человечек» с глазами, ушами, пальчиками, но голова пока крупнее тела. Антону пришлось дать заготовленный тонкий платочек, чтобы убрать проскальзывающие слезинки в слизистой оболочке. Арсений смотрел на него с обрамляющей любовью. Женщина, делающая УЗИ, не скрывалась – улыбалась чуть ли не до ушей. Четвёртый месяц – акушерские недели 13-16 – время, когда можно сказать: «Наконец-то я снова себя чувствую!». Токсикоз почти уходит, плод – «отчётливо» человек, а живот растёт постепенно и почти без боли. Однако гудящие виски, кружащаяся голова всё ещё были с ним. И в этот месяц были шевеления! Плод по ночам делает сальто и «боксёрские комбинации». Но это под конец месяца, и то им с Антоном повезло – такое чаще у повторнородящих или худощавых. Екатерина настойчиво намекала Антону хоть понемногу откармливать своего омегу. Антон понимающе кивал, как болванчик, словно самому не надо откармливаться. Арсений исподтишка закатывал глаза. Либидо то подскакивало, то падало. Они с Антоном подбирали положения, исключающие давление на живот. Шастун вовсю отказывался заниматься грубым сексом, потому облюбовал Попова с головы до ног нежностью и лаской – толкался медленно, с опаской, будто в животе омеги уже полностью сформированный, понимающий ребёнок, цокающий на своего отца. И вот... Настал пятый месяц из девяти возможных. Все прошлые месяцы удавалось без проблем скрывать наглянувшее, потому что Арсений вдосталь худ. Но всё равно, даже с его худобой, на этом месяце живот уже округлился, привычная одежда перестала легко застёгиваться. Попов спорил с Настей по поводу одежды и победоносно получал заслуженные объёмные наряды, а не привычные, практически обтягивающие рубашки. Этот месяц Арсений уже ненавидит, ведь возникают колющие или тянущие боли внизу живота, особенно при резком вставании или чихании. Часто мучает боль в пояснице (убираем шутку про старость не в радость и прочее), на спине спать уже неудобно, вследствие чего лучшая поза – на левом боку с подушкой между колен и прижимающимся Антоном. Он собирается по-быстрому, закидывает в себя купленные кексы с зелёным чаем и садится в припаркованное около подъезда такси бизнес-класса. В свою машину он боится садиться за руль беременным, нервотрёпка ему ни к чему, в результате чего либо заказанное такси, либо вечно любимый водитель А. Ш. Офис на нужном этаже встречает небольшой, непривычной тишиной. Попадающиеся люди приветливо улыбаются и здороваются. Арсений натягивал улыбку на лицо, силясь не послать никого нахуй, ведь он должен сейчас не проходить мимо них, а нежиться в желанной кроватке, печатая альфе, как он скучает, и кидая себя в шёлковом халате с красивого ракурса – ему до пробегающих стадом мурашек нравится его дразнить. Стас же встречает его никак. Точнее, встречает в сидячем положении за обширным столом, с загруженным лицом, уткнувшимся в ноутбук. – Привет, – со всей мочи вкладывает в голос доброжелательность, садясь на стул. – Чего звал так срочно? – О, привет, Арс, – Стас отвлекается от созерцания экрана, переключаясь на него. – Рекламку нужно снять, а Лëха не вовремя слёг, а её надо прям вот сегодня снять. «Сам виноват, что задал по привычке наитупейший вопрос», – думает Арсений. – У меня сегодня был, – выделяет сквозь губы последнее слово, – выходной. Почему я должен Лëху заменять? Что, в этом скоплении простых смертных не нашлось подходящего человека на роль обычного домоседа-игродрочера? – Тих-тих-тих, не кипятись ты так, Арс, – осаждает с лёгким беспокойством Шеминов, поправляя чёрную извечную кепку. – Говорю же, рекламку сегодня надо снять, а ты – единственный, кто способен быстро и грамотно текст выучить. Ну и... все заняты ещё... Арсений закидывает ногу на ногу, скрещивая руки, а речь уже собирается пулемётом вырваться: – Не пизди, с этим прекрасно справляется ещё..... Не успел он договорить, как перед носом возник приятный аромат лавандового кофе с круассаном. – Я знаю, как ты агришься, если тебя вырывают на работу с выходного, потому тут взял тебе... – отвечает осторожно Стас на висящий вопрос в воздухе. Омегу прорывает на лёгкий смех. Это прям, ну, серьёзно? Ему это не снится? Ущипните для правдивости происходящего. Нет, ну где это было когда-либо видано?! – Стас... – начинает аккуратно Арсений, с вселенским шоком смотря на принесённое. Усмехается, едва не хрюкая от абсурдности. – Ты что, ухаживаешь за мной, дорогой? У меня муж, у тебя жена и сын...Я, конечно, красив и сексуален, спору нет, но в любовники не нанимаюсь, какой бы презент ни преподнёс. Стас округляет глазами, тем временем ещё сильнее начиная трогать кепку. – Да какое ухаживание, Арс, – с неловкостью кашляет продюсер, посматривая то на издевающегося друга, то на остывающий набор. – Это для утешения, так сказать, чтобы не сильно злился...Чтобы... Ты ведь в последнее время... Попов встаёт со стула, тихонько посмеиваясь, переворачивает кепку страдальца, забирает ловкостью рук вкусное. – Ну, не заикайся, Стасяо, а то выглядишь так, будто я тебе интим тут предлагаю, Арсений в одном метре от вас. Не желает вас! – и упорхает, понимая, что от нонсенса злость поутихла. Но сучливость осталась.

🖤🖤🖤

Арсений смотрит на этот злосчастный распечатанный текст и чуть не кромсает его на мелкие кусочки, ведь, оказывается, у этого несуществующего игродрочера постоянно меняется речь с одного языка на другой: и от французского мы устремляемся к английскому, от английского к немецкому, от немецкого к белорусскому и... Русский, слава богу. Назревает вопрос: какой долбаёб это принял?! И это всё для рекламы напитка! Боже, люди, ну понятное дело, если что-то существенное и прикольное рекламировалось, что-то, что также сумасшедшее и шизофреническое, как этот текст домоседа, но простой сладкий напиток?! Арсений, прикладывая все имеющиеся усилия, откладывает текст и чуть не выплёвывает лавандовый раф – боже, что за человек это приготовил! Руки бы поотрывать, кто посмел искусство под названием кофе испортить так варварски собственными клешнями! Он вообще любит простое капучино! Лежит на диване, мотает ногами туда-сюда, всухомятку жуёт круассан, благо, не такой отвратительный на вкус. Надо бы Стасяо посоветовать нормальную кофейню, где всё отменно, а не наоборот. Да, вкус их продюсера неумолимо всё скатывается ниже и ниже, как ветви параболы квадратичной функции. Дверь неожиданно хлопает, и в проёме показывается... Антон, также удивлённо смотрящий на развалившегося жующего Арсения. – Арсень? – дивится альфа, незамедлительно присаживаясь к нему. Голос сочится беспокойством. – Что-то случилось? Ты почему здесь? Арсений садится рядышком, своё бедро касается чужого, Антоновы малахиты следят за ним неотрывно, и он с наблюдательной осторожностью плюхается ему на худые колени, перекидывая одну ногу, успокаивающе кладя руки на колени. – Наш любимый сие продюсер вызвал меня в свой законный выходной для какой-то очередной рекламки, – недовольно оповещает он, почесывая выросшую слегка щетину у альфы. Наклоняется к ушку, шепча с хитрой лыбой: – А я так хотел тебе послать себя в красном пеньюаре, м, какие же кадры ты бы... Антон молниеносно затыкает его поцелуем, омега с закрытыми глазами довольно продолжает лыбиться, не менее пылко отвечая – всегда срабатывают такие приёмчики. Красная тряпка для быка (в прямом смысле). – Ты никогда не перестанешь меня дразнить, да? – риторически спрашивает Шастун, качая головой и целуя ношу в лоб. Вес сильнее давит на кожу, чем в прошлые месяцы, но он готов терпеть, ведь а) ему хочется этого котëнка-лиса-ежа держать у себя на коленях, и б) ему не хочется нарваться на обиженного Арсения, поскольку тот и так был до этого местной язвой, а когда стал беременным, так льётся как из ведра в двойном объёме (Антону повезло, что ему меньше всех, на удивление, попадается. Точнее, не так уж и глубоко сучливо). – А что за рекламка та? Она до завтра не подождёт? Тебе надо отдыхать! – Да я Лёшу заменяю, обалдуй заболел так некстати, а снять сегодня прямо надо. Антон хмурится, и между бровями залегла складка. – Как всегда всё через жопу у них, – ворчит альфа, аккуратно пересаживает Арсения обратно на диван и стремительной поступью направляется к выходу. – Тош, не надо, – тихо молвит Арсений, мигом за ним вставая следом, разворачивая к себе тяжело дышащего. «Тош» – всегда беспроигрышная стратегия. – Я уже почти выучил, сейчас отснимем, и я поеду домой отдыхать. Слышишь? С каждым пройденным месяцем альфа становился всё свирепее, что было далеко несвойственно Шастуну. Он сторожил каждого, кто подходил близко к омеге. На концертах, особенно на игре «Куклы», едва не дышал огнём, как кровожадный дракон, ведь левые женские ладони касались его, скользили и хватали. Арсению приходилось после завершения мероприятия гладить подолгу вихристые кудри и висеть пандой на сильном теле, с упоением получая ответные обворожительные трогания. И Арсения, если сознаться, истинно до одури привлекало и вело. Антон покамест смотрит на него полминуты, что-то размышляет у себя в голове, прикидывает, как бы отказать Попову, но в результате сдаётся и чутка расслабляется в плечах. – Хорошо, я заберу тебя и отвезу, – со всей серьёзностью уведомляет. – У тебя же съёмки.... – с неуверенностью отвечает омега, насупившись. – Когда меня это останавливало, Арсень? – звучит с маловесной насмешливостью. Арсень усмехается, чуть робея, берёт того за обе щеки и мажет шаловливо языком по носу с очаровательной родинкой на конце, сейчас не видной – замазанной поверх макияжем, чертовка. – Ну Арс! – Антон, наперекор маленько недовольному гласу, улыбается во весь рот и обвивает за талию своими медвежьими ладонями. – Люблю вас.

🖤🖤🖤

Стас с максимальной сосредоточенностью, как не отвечал на твиты фанатов, смотрит на экран монитора, затем на Арсения, который, крича своим видом, говорил: «Заебался». — Арс, — робко тянет Шеминов, поднимая на него глаза, — надо там момент поправить... Тишина. Потом из глубины кресла доносится долгий, но приглушенный стон, который Арсений тут же подавляет, стиснув зубы. Ох, каких сейчас усилий стоит не взять рядом стоящую гитару и не треснуть ею! А ещё он чувствует знакомый, подкатывающий к горлу спазм токсикоза. В памяти тут же заиграли отснятые часы: он, Линус «Великий» (это псевдоним, на самом деле он Илюха), уставившийся в монитор, и после из системного блока, со свистом и клубами «цифрового дыма» (дешевый сухой лед), должны были вылезти три монстра-спамбота, навязчиво орущие про «Волшебный напиток „Заряд”». И Стасу что-то всё было не так. Сначала не понравился свет. «Рисующий» свет на лицо Арсения был то «слишком жестким, он делает его похожим на вампира», то «слишком мягким, он выглядит как ангелочек, а должен быть затюканным офисным планктоном!». Осветители меняли софтбоксы, шторки, фильтры, пока Стас не нашел «идеальную тональность отчаяния с перспективой». Потом качество «дыма» из системника. – Это же цифровой монстр, ребят. Это должен быть пиксельный вихрь, а не туман из подвала, как так? Где технарюги? Потом ракурс. Операторы пять раз переставляли камеру, и Арсению было бы их жаль с аппаратурой так таскаться, но сожаления пока только на себя хватало. А ещё и Арсеньево лицо. – Арс, надо выглядеть не просто уставшим, а экзистенциально опустошенным. Посмотрите, какие словечки тут повыходили. И так происходило долго. Много потраченных часов. Много часов молчаливого негодования и борьбы с укачиванием от беготни операторов и мигающего софтбокса. Столько упорства, как будто сам президент заказал! И что сейчас Стас сказал?? — Переснять? — голос Арсения хриплый, на грани срыва, но он держится. Пока. — Стас, у меня там… у меня сегодня день отдыха был запланирован. Целый день. Лежать. Смотреть в потолок. Думать о вечном, как домашняя омега. Не о твоих пиксельных монстрах из системника! Он вскакивает, начинает метаться по кабинету. Язвительный поток не остановить горящей красной кнопкой «стоп». Движения немного скованны, осторожны, но в пылу этого можно и не заметить. — Может, на этот раз монстр должен вылезать не из системного блока, а из моей… из моей глубочайшей усталости? И орать не про «Заряд», а про то, что иногда нужно просто дать человеку отдохнуть? А? Стас слушает, не моргая. Наверняка он видит при таком хорошем освещении бледность, но, в силу своей мысли, списывает на что-то, что совсем рядом не стоит с правильным ответом. — Арс, я тебя понимаю, — начинает он медово после выжидания паузы. Арсению хочется вкинуть: «Да нихуя ты не понимаешь». — Надо, короче, нам не «вау, монстры!», а «вау, вкус!». Нужен твой катарсис от глотка. Один дубль. Максимум два. Арсений смотрит на него, как мамаша на своё дитя, пришедшее с улицы в грязюке, говорящее, что «я теперь как настоящий монстр!». Внутри сжимается узлом от дурноты. Спокойно, надо думать о том, что ему нельзя нервничать, нужно дышать глубже и молчать, просто сделать как надо и идти домой. — Один дубль? — выдыхает он, и в этом выдохе просачивается капитуляция и усталость, глубже, чем может понять Стас. — Один, ладно, — Стас кладет ему руку на плечо, но не сжимает, словно опасаясь. — А потом два дня отдыха, окей? Арсений кивает, отводя взгляд. Боже, он даже не может пить этот сладкий «Заряд», ему хочется самую солёную в мире «Ессентуки». Попросить что ли Антона.... — Ладно, — говорит со всем излучающимся смирением, кладя руку незаметно на живот, под толстой тканью худи. Успокаивающий жест.

🖤🖤🖤

Арсений прислоняется возле пластикового кулера с бумажным стаканчиком, над головой флуоресцентные лампы гудят назойливо и раздражительно. Он держится за стену с закрытыми глазами. Вода сейчас обычная, холодная, неподходящая сейчас совсем, но что есть, то есть. Звучат нежданно чужие шаги, и Арсений плавно открывает глаза, тут же поднимая уголок губ – это Антон вышел. Альфа ещё в гриме, с накинутой, слегка потрёпанной, но стильной курткой, со следами усталости на лице. — Арс? — голос, ещё ранее звучавший бодро и звонко в камеру, теперь мягкий и настороженный. Он тут же пересекает коридор и внимательным взором сканирует бледное лицо, залегшие тени под глазами, скованную позу. — Ты что здесь делаешь так поздно? Стас загонял тебя до последнего? Я тебе писал, кстати. Из пучины различных сказанных вопросов Арсений выбирает отвечать на самый первый. — Встречаю звёзд. Стою тут, как статист в плохом кино. Вон, — он кивает головой в сторону студии, — недавно закончили обсуждать экзистенциальный кризис домоседа и его отношений с напитком. Очень вдохновляюще. Антон на ясный сарказм не покупается, пропускает попросту мимо. Он подходит вплотную, и руки тяжело ложатся Арсению на плечи, ощупывая напряжённые мышцы. — Не гони, — продолжая действо. — Ты весь измотан и тебя трясёт. Тошнило, мой хороший? — Нет, тебе кажется, я сияю, как феечка Винкс, — огрызается Арсений, отворачиваясь, делая вид, что пьёт из пустого стаканчика. — Арсений. — Имя звучит не как имя, а как короткий, властный щелчок. Антон не повышает голос, но в нём слышится поистине настоящая альфа-сущность, недовольная своей омегой. Опять за своё. Наклоняется, чтобы поймать его взгляд. — Последний раз спрашиваю, по-человечески, что болит? Я же вижу, что с тобой что-то не так. Днём ты выглядел живее. Рычащее терпение в голосе Антона с тяжёлыми, ощущающимися феромонами ломает последнюю поставленную защиту. — Всё, — шепчет он, сдаваясь, обмякая телом и упираясь лбом в плечо Антона. — Голова раскалывается. Эти дурацкие софиты весь день мигали… И… токсикоз. Целый день мутило. Молчал, потому что… — он машет рукой, словно объяснение само собой разумеется: нельзя было показывать слабость, нельзя было подводить. Он отстраняется, смотрит на Антона влажными от усталости глазами. — И знаешь, чего мне сейчас дико хочется, до судорог? Солёной «Ессентуки», желательно ледяной. Антон кивает, мол, купим, не переживай. Стирает заботливо большим пальцем невидимую слезинку. Арсений ждал, что Антон обнимет его, скажет «поехали», накинет свою куртку – как обычно, в общем-то. Но Антон не двинулся с места. Он стоял, вглядываясь в его лицо, и Арсений увидел, как что-то в малахитовых глазах — та самая привычная, сдерживаемая твердь — не треснуло, а взорвалось. – Постой здесь, – с приказной ноткой. И, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал обратно по коридору, не к выходу, а вглубь офиса, с шагами, отдающими тяжёлые удары по линолеуму.

🖤🖤🖤

Дверь с силой, молниеносно распахнулась и ударилась об ограничитель. Присутствующие в кабинете, в числе которых Стас, Серёжа и Дима, до этого обсуждавшие совместное участие в одном проекте, уставились на Антона в проёме. — Антон? Ты чего? — Закрой рот, — перебил его Антон звучанием холодным и режущим напролом лезвием, входя, не закрывая за собой дверь. Серёжа и Дима замерли, обменявшись быстрыми, недоумевающими взглядами. Они знали Антона уже больше десяти лет, и за весь этот срок он был мягким и дипломатичным альфой, не похожим на остальных. А нынешний его вид совсем напрягал. Антон подошёл вплотную к столу Стаса, упираясь в него костяшками пальцев. — Ты совсем, блять, конченый? — спросил он тихо, но так, что каждое слово било пощёчиной. — Целый день гонял его, как лошадь на ипподроме. Стас попытался сохранить спокойное лицо, понимая сразу, о чём речь, и сделать снисходительную улыбку: — Антон, заказ сложный попался. Арсений же профессионал, он всё понимает. Это ж такая р… — Он в положении! — Антон выкрикнул это так, что, если бы в руках чужих была сигарета, она непременно выпала бы из пальцев. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Дима непроизвольно ахнул, выдавив вырвавшееся: «Антош». Серёжа замер, широко раскрыв глаза и убирая в сторону телефон. — Пятый месяц, блять! А ты его травишь своей чертовой рекламой в его собственный выходной! У него голова раскалывается, его тошнит, а он молчит, потому что подвести не хочет, пока ты ему впариваешь про «катарсис» и «единственный дубль»! Стас побледнел, рот то беспомощно открывался, то закрывался. — Я… я же не знал… — Молчи, — отрезал Антон, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, а альфий запах чуть ли не душил собственной густотой. Казалось, ещё секунда, и он перевернёт этот стол, разбрасывая многие предметы. – Чтоб больше такого не повторялось. Он посмотрел на молчаливых Серёжу и Диму, на их шокированные лица, махнул рукой, мол, не сейчас и не здесь. Высказал — и хватит. Развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что перегородка задребезжала. В коридоре он почти врезался в бледного, напуганного Арсения, который стоял в двух шагах от двери, слыша, наверное, всё. В голубизне его глаз наблюдались смешанные ужас, волнение и вопрос. Антон ничего не сказал. Он просто схватил его за руку выше локтя, крепко, почти болезненно, и поволок за собой к выходу, не обращая внимания на выскочившего в коридор ошарашенного Стаса и на любопытные взгляды посторонних. Шастун стремительно тащил несопротивляющегося омегу по коридору, по лестницам, до самой улицы, где холодный ночной воздух ударил колюче в лицо. Антон, не отпуская его руки, почти бегом повёл к припаркованной в сторонке чёрной машине, рывком открыл дверь. — Садись, — и это было не предложение, а приказ, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Арсений послушно вполз внутрь, по привычке придерживаясь за живот. Антон захлопнул за ним дверь, обошёл машину, сел за руль. Только когда двигатель рыкнул и фары прорезали темноту, он с силой выдохнул, разжал пальцы на руле, побелевшие от напряжения. Глядел вперёд, на мокрый от дождя асфальт, а не на безмолвного Арсения. Так и доехали до дома: Антон, вцепившийся в руль, с взглядом, прикованным к дороге, с сжатой челюстью, и Арсений, прижатый лбом к стеклу, смотрящий на мелькающие огни. Антон бросил ключи в блюдце, звук прозвучал невыносимо громко. — Я… пойду умоюсь, — пробормотал Арсений, не глядя на Антона, после того как разделся машинально, и почти бегом прошёл в ванную, щёлкнув замком. Антон остался стоять посреди коридора. Гнев, который гнал его в офисе, схлынул, оставив после себя пустоту, замешанную на тревоге и вине. «Он в положении». Произнесённые самим собой слова эхом отдавались у него в голове, и с каждым разом удар по собственной глупости и поспешности становился больнее. Зачем повёлся на поводу эмоций и всех напугал? Как же стыдно. Особенно перед Арсением. Альфа с тоской зашёл на кухню, с навесных шкафчиков достал две глубокие тарелки, вынул из холодильника кастрюлю любимого борща и налил содержимое, поставив разогреваться в микроволновке. Переоделся в домашнее и прислушался, стоя, ведь из-за двери ванной было слышно только включённую воду. Антон, чуть не грызя ногти, начал ходить из угла в угол под звуки согревающейся еды. Но безделье не помогало от слова совсем, потому прибирал уже чистую столешницу, поправил занавеску, ведь висела слишком кривовато. И так шаткое терпение лопнуло, когда поставил кипятиться чайник. Он подошёл к двери, постоял секунду, затем постучал костяшками пальцев негромко, но настойчиво. — Арс, открой, пожалуйста, – с нежностью и аккуратностью, дабы не пугать. По ту сторону не доносилось никаких ответных звуков, и Антон, вздохнув, уже решил уйти и ждать, сидя за кухонным столом, как послышался щелчок замка. Арсений стоял на пороге перед ним, лицо распухшее и красное от пролитых слёз, которые он, по всей видимости, пытался смыть водой, а волосы были вдобавок влажными на висках. Беззащитный воробушек без прежней льющейся сучливости, совсем иная сторона его дорогого омеги. У Антона внутри что-то оборвалось от лицезрения такой нечастой картины. — Прости, — вырвалось у него хрипло, ещё до того, как он это обдумал. Он шагнул вперёд, втиснулся в маленькое пространство проёма, не закрывая за собой дверь, и обнял Арсения, прижал к себе, чувствуя, как худое, даже с беременным животом, напряжённое тело дрожит. — Прости, что так… что наорал, что вынес это при всех. Я не должен был. Я просто… Чёрт, я так разозлился, альфа рвал и метал... Я... Арсений уткнулся лицом в его шею с дыханием прерывистым. — Да нет же, — с отрицанием прошептал тот, сипло от слёз. — Всё правильно. Всё правильно сделал. Так и надо было. Им… им всё равно скоро пришлось бы признаваться. А так… — глубокий вдох. — Мне… мне даже нравится, когда ты иногда вот такой грозный, как бульдозер, потому что это… за меня. Антон закрыл глаза, держа его, засим отстранился, чтобы посмотреть Арсению в лицо, провёл большими пальцами по мокрым щекам, смахивая уже настоящие остатки слёз, а не невидимые. — Больше никогда не молчи, слышишь? Никогда. Ни из-за работы, ни из-за глупой гордости. Арсений кивнул, слабо улыбаясь сквозь опухшие веки. — Обещаю, – со всей имеющейся искренностью. – Только… Антон? — Да? — Суп-то, наверное, уже горит вовсю. И «Ессентуки» ты забыл. Антон рассмеялся обыденно коротким и счастливым смехом. — Всё, сейчас выключу, — счастливо произнёс он, касаясь его лба своим. — И воду твою солёную сейчас же найду.