И первым делом ты убил меня

— Вы новый здесь, — это шепот, эти мысли явно не принадлежали ни ему, ни кому либо еще, кого он знал, кто мог обитать в этой голове. Алеф впервые решил нарушить молчание, прекратить упорное игнорирование этих противоестественных речей, что загремели не так давно, но очень ощутимо. Они всегда рождались здесь, их объединял поиск ответов и истин, и каждый, кто был разбит на алтаре знаний, возникшего из стремления, дискутировали как разные люди. Сгорбившаяся над книгой фигура не дрогнула, когда собственный голос затрещал о стенки черепа, тот был инородным, со своими личными уже характером и амбициями. — Здесь – это где? — Алеф тряхнул головой не по своей воле, реже становились те случаи, когда он делал что-либо по согласованию. Новое существо будто присматривалось к физическому сосуду, в котором оно собирается обитать, как первый аккорд симфонии. От неумелых резких колебаний начинала кружиться голова, а к горлу подступал ком, будто изгоняя чужеродное изнутри. — Прекратите, вы мешаете мне читать трактат, — он проговорил спокойно, но настойчиво, показательно впиваясь пальцами в страницы, то ли чтобы удержать равновесие, то ли чтобы не отвлекаться от строк, хотя разум уже давно потеряло смысл прочитанного. Полы комнаты засланы небрежными заметками — отчаянные попытки удержать мысль. Запоминать нет нужды, но остановить их можно с трудом. Хор рассыпанных книг, замеревших на раскрытых страницах, ожидает, что странный человек снова обратиться к ним, и они будут готовы вновь оказать свои услуги. Но сейчас Алеф просто склонился над очередным писанием, тихонько погибая под натиском мудрости. Теперь уже сущность берет контроль над его рукой, проводя пальцами по шершавой бумаге, как бы вкушая физическое восприятие. Затем подносит к лицу ладонь, рассматривает внимательно, а Алеф, не в силах сдержать, тоже смотрит, но за движениями, которые ему почти не подвластны. — Концепция и парабола сделали меня... Это вы сделали меня, — словно чужие, пальцы дотрагиваются до лба, а затем скользят к переносице, к щекам, к губам (тогда еще без маски). Прикосновения не были естественными. — Кто вы? Кто... я? Нет ответа. Алеф лишь сглатывает. Едва ли это самое приятное знакомство с новым эго. А остальные внезапно замерли и замолчали – это ново. — Вы можете назвать себя сами, только прошу... — а рука тем временем щупает кончики нечесанных волос, зарываясь в корни и сжимая кожу головы до боли, по-видимому испытывает допустимый спектр ощущений, —...хватит без остановки забивать мои мысли своими спекуляциями. — Вы, или мы – мужчина? — его брови, видимо не разделявшие контроль с новоприбывшим, слегка нахмурились от того, как не-его-пальцы царапнули шею, опускаясь к яремной впадине. Никогда еще Алеф не боялся ничего сильнее, чем не-себя в этот миг. — В таком случае, теперь мое имя – Мерлин. Последняя фраза прозвучала так надуто и пафосно, высокомерие прямо сочилось из нее, что Алеф вероятно только теперь начал осознавать, с чем ему придется иметь дело. Мерлин изучающее дергал ворот свободной рубашки, засучивал рукава, проверяя свойства ткани и кожи, пересчитывал ребра, словно сверяясь с учебником анатомии. И так медленно, мучительно медленно, Алеф не понимает, почему он все еще позволяет этой выходке продолжаться, но не в состоянии унять сныряющие по впалому животу кончики пальцев. Такой надменный своевольный характер не мог доставлять удовольствие. — Достаточно. Вы и так потревожили мой покой, прекратите эту... — Алеф замер. Одно мимолетное, и все же нескромное прикосновение поразило его мозг толстой иглой. Хватает там, где никто, даже сам Алеф, не смел себя касаться, —...бесцеремонность. Тишина такая давящая и непривычная, что были слышны хрип его прерывистого дыхания и шелест пергамента под коленями. Слишком близко, и, Алеф более чем уверен, этот наглец знает, что делает с их телом, с его телом. Сначала слабое покалывание на щеках, как свидетель его стыда, а после глаза забегали по полу от книги к книге в попытке зацепиться за остатки здравого смысла, а сказать что-то еще не получается, лишь поджимает губы, когда рука его, но воля Мерлина, крепко сдавливает ниже пояса, от того ткань штанов натягивается. А тот, похоже, презрительно упивается жгучими ощущениями, но сама мысль о наличии физического тела, приводит в ужас. Мысль, что он заточен в нем до самого конца, совершенно без возможности избавления от этой уязвимой оболочки, что сдерживает его от осознания непостижимости. Глупая иррациональность, безоговорочное повиновение и податливость прикосновениям. Вот она – обнаженная уязвимость во всей красе и то, как он не может ей сопротивляться и сжимает до искр в глазах. Вот то, как он бессилен перед ней. И Мерлин это ненавидит. — Прекрати, — стесненно процеживает Алеф, теряет равновесие и опирается на вторую руку, пока другая по-свойски скользит под ткань штанов, окончательно уничтожая остатки рассудка. Мерлин словно одержимый испытать, нет, убедиться в своей материальности, отдается в позор с концами, сначала медлит, раздумывает, и вдруг одним движением оголяет плоть, делая тягучее неумелое движение по всей длине, от чего Алеф стискивает губы. Во рту скапливается слюна, но он ни за что не позволит себе разомкнуть его и издать хоть единый звук. На этом маленьком протесте и заканчивается его борьба, не в силах препятствовать ни Мерлину, ни кипящей крови. Ритм резкий и беспорядочный, потому что не определился, чего именно он хочет добиться – поражения или триумфа. Тело никогда не ощущалось таким тяжелым, Алеф еле удерживал себя второй рукой, чтобы не свалиться и не запятнать трактаты, которые молча наблюдали утрату его целомудрия, а он лишь стыдливо выдыхал себе в плечо. И все же хотелось сжать посильнее на конце, крепко, как тиски, чтобы прожить этот жар. Жар, коим заслан его взгляд, ушедший куда-то в себя. Этот живой узел внизу живота, напрягающийся всякий раз, когда Мерлин обхватывает у основания, и стремящийся развязаться, если темп нарастает. Он сдавливал хорошенько, ласкал так сладострастно, как если бы такое греховное знание изначально было заложено в этот коварный фрагмент. Плоть разгуливает по всей длине, кровожадно твердеет и ноет так блаженно, о, ради всего святого, как бы он хотел, чтобы это поскорее закончилось, нет, не начиналось вовсе. Со временем эти мысли пожирают его, все мышцы стянуты, как тугой шов, готовый лопнуть, а на глазах выступили рефлекторные слезы. Голоса говорят ничего. И вот, он обмякает одним неожиданным мигом, разнося трепетание и горячее облегчение по всему телу. Поддерживающая рука не выдерживает и роняет его в ворох бумаг, Алеф старается привести себя в норму без промедления, и теперь следы всего лишь прилипшие ко лбу от пота пряди волос и богохульно испачканный трактат. Взгляд падает на распутную измазанную ладонь, и сразу смущенно отворачивается, отрицая свое несовершенство. Вот то, как он бессилен перед ней.