А зомби здесь тёплые

      Сознание возвращалось к Чимину медленно, словно измученный путник, продирающийся сквозь густой, вязкий туман. Сначала появилось тепло — мягкое и всеобъемлющее, словно нежное одеяло. Затем до него дошёл запах — горьковатый дым, древесина, успокаивающая нота трав и… безоговорочная, всепоглощающая безопасность. В этом запахе не было и намёка на стерильный ужас человеческого поселения, на ту атмосферу постоянной тревоги, что въелась под кожу всего за несколько проведённых там дней.       Он застонал, робко пытаясь двинуться, и острая, но уже притуплённая боль пронзила всё тело, как осколки разбитого стекла. Чья-то рука — тёплая и заботливая — легла ему на лоб.       — Тихо, малыш. Не дёргайся. Ты в безопасности, — прозвучал низкий, хрипловатый голос, такой знакомый и родной.       Чимин узнал его ещё до того, как смог открыть глаза. Юнги. Он заставил веки разомкнуться. Деревянный потолок, исчерченный прожилками времени, полки с различной мелочёвкой вроде книг и статуэток, скудный, но уютный свет лампы на каком-то забытом жидком топливе. Он лежал на широком диване, а рядом, на низеньком табурете, сидел Юнги. В его обычно насмешливом взгляде сейчас плескалась серьёзность и усталость.       — Живой, — констатировал Юнги, убирая руку. — Думал, окочурился от холода, пока тебя тащили. Что, сбежал от своих?       Чимин попытался приподняться, но слабость сковала его. Он лишь кивнул, и это простое движение отозвалось новой волной дрожи, сотрясающей всё тело. Не от холода — от въевшегося в кости страха, от пережитого унижения, от хлынувшей обратно боли.       В этот момент дверь со скрипом распахнулась, и в дом, кряхтя и постанывая, словно старая, рассохшаяся мебель, начали входить знакомые фигуры.       Первым вошёл высокий, крепко сбитый зомби со строгим выражением лица и пронзительным взглядом, несмотря на молочную поволоку в глазах. Чимин узнал Намджуна, одного из старейшин общины. За ним, осторожно ступая, вошёл другой — с добрым, широким лицом, которое, казалось, всегда готово было расплыться в искренней, согревающей душу улыбке. Это был Сокджин. Потом появился тот самый зомби с вьющимися волосами, что принёс Чимина на плече.       И, наконец, в дверном проёме возникла последняя фигура. Его Чимин тоже уже знал — Чонгук. Его лицо было спокойным, почти нечитаемым, а взгляд — испытующим и глубоким, проникающим в самую душу. Он молча остановился у порога, его глаза сразу же нашли Чимина, словно магнитом притянутые к нему.       Юнги вздохнул, видя это внезапное нашествие.       — Ну вот, весь комитет в сборе. Тэхён, я же просил сообщить только Джуну.       Зомби, принёсший Чимина, издал гортанный звук и неуверенно махнул рукой в сторону двери, словно оправдываясь: «Они сами пришли».       — Что случ-чилось с птенчиком? — мягко спросил Сокджин, подходя ближе и с нескрываемым любопытством разглядывая Чимина. — Совсем замёрз, бедняжка.       Намджун скрестил руки на груди, его взгляд перешёл с Чимина на Юнги.       — Объясни, Юнги. Человек из-за Забора. Беглец. Это проблемы.       — Он не проблема, — отрезал Юнги, и в его голосе зазвучали неожиданные, поразившие Чимина защитные ноты. — Да посмотрите на него!       Все взгляды устремились на Чимина. Он почувствовал, как вспыхнуло лицо, как по щекам разливается жар, и снова захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в небытии. Но больше всего его смущал пронзительный взгляд высокого, молчаливого зомби у двери. Тот просто смотрел, не двигаясь, словно пытаясь прочесть его душу.       — Чимин, — тихо, но твёрдо сказал Юнги, поворачиваясь к нему. — Расскажи. Что там произошло? Почему ты сбежал?       И всё — вся горечь, весь страх, унижение и отчаяние, годами копившиеся внутри, разом хлынули наружу, словно прорвавшаяся плотина. Сначала тихими, прерывистыми фразами, словно птица, впервые пытающаяся взлететь, а потом, когда он увидел, что его слушают — по-настоящему слушают, не перебивая, не насмехаясь, не осуждая — слова полились рекой, смешиваясь с горькими рыданиями.       Он рассказал всё: про насмешки из-за запаха, про ногти, которые стали символом его чужеродности, про клеймо изгоя. Про Гришу и его издевательства, про каторжный труд, на который его тело не было рассчитано, который выматывал душу. Про презрительные взгляды, про карцер, про леденящий ужас одиночества в этой железной клетке. Про то, как единственным лучом света, слабым, но дающим надежду, был седовласый незнакомец, рискнувший всем ради того, чтобы помочь ему сбежать.       — Я… я не могу туда вернуться, — выдохнул он, всхлипывая, и слёзы горячими ручьями потекли по его красным щекам. — Они сломают меня. Убьют морально, если не физически. Я лучше… я лучше буду здесь! Я буду работать! Кем угодно! Я буду за троих стараться, я научусь! Только, пожалуйста… не гоните меня назад. Не отправляйте к ним. Пожалуйста, Юнги…       Он рыдал, теперь уже не стесняясь своего горя, дрожа всем телом, вновь ощущая внутри леденящий холод, несмотря на тепло в доме. Дрожь была такой сильной, что зубы выбивали отчаянную дробь. В комнате повисла тягостная, давящая пауза. Даже Сокджин перестал улыбаться, его лицо омрачилось тенью сочувствия.       И тогда случилось нечто, от чего Чимин замер на мгновение, забыв о слезах и боли.       Молчавший до сих пор высокий зомби у двери — Чонгук — не говоря ни слова, подошёл к дивану. Медленно выпрямился, с грацией, не свойственной зомби, снял со своих широких плеч тяжёлое, тёплое на вид пальто из плотной ткани и бережно накрыл им Чимина.       Пальто пахло пылью, лесом и чем-то неуловимо знакомым, будто бы домом. Грубоватая на ощупь ткань оказалась невероятно тёплой, словно впитавшей в себя всё скудное тепло этого умирающего мира и готовой поделиться им.       Чимин, захлёбываясь слезами благодарности, судорожно укутался в него, потянув полы к лицу, чтобы спрятаться от взглядов. Это был простой жест. Но в нём было больше заботы и человечности, чем он видел за все долгие дни, проведённые среди людей.       — Не… не н-надо плакать, — раздался рядом с диваном хриплый, сбивчивый голос.       Тэхён, кряхтя, подошёл и, сделав над собой усилие, присел на корточки, его белёсые глаза с трудом фокусировались на заплаканном лице Чимина. Он попытался улыбнуться своей необычной, квадратной улыбкой, стараясь подбодрить.       — Т-ты… т-теперь с н-нами. Н-не б-бойся, — говорить Тэхёну было заметно сложнее, чем остальным.       Чимин вытер лицо краем пальто и посмотрел на Тэхёна, затем на Чонгука, который уже отошёл назад, к стене, его лицо снова стало непроницаемым, но действия говорили сами за себя, гораздо громче любых слов.       Юнги наблюдал за этой трогательной сценой, и на его лице появилось что-то похожее на улыбку, выражение смягчилось. Затем он резко повернулся к Намджуну.       — Видишь? Мы не можем его отправить обратно. Это будет равносильно смертному приговору. Меня ведь приняли когда-то. Так в чём проблема с ним?       Намджун вздохнул и устало провёл рукой по лицу. Он посмотрел на Сокджина, и тот одобрительно кивнул. Взгляд скользнул на Чонгука — тот, не говоря ни слова, слегка наклонил голову, что, видимо, означало согласие. Тэхён ткнул пальцем в пол, бормоча:       — З-здесь. О-остаётся.       Намджун задержал взгляд на Чимине, который, укутанный в пальто Чонгука, казался теперь совсем юным и беззащитным, как потерявшийся ребёнок.       — Где он будет жить? — спросил Сокджин практично. — У тебя, Юнги, итак тесно.       — У м-меня! Т-то-оесть у н-нас? — неожиданно выдохнул Тэхён, но тут же смутился, заёрзал и умолк, осознав свою неуместность.       Все посмотрели на него, потом на Чимина. Чимин, вспомнив, как его несли на плече, слегка побледнел. Судя по словам, Тэхён жил с Сокджином, и Чимин содрогнулся от мысли, что будет жить аж с двумя зомби. Вот только страх вернуться обратно был сильнее.       — Нет, — тут же пресёк Сокджин, качая головой, — у нас одна комната. Мы будем его стеснять. Он всё ещё боится.       Юнги было открыл рот, чтобы возразить, но его перебил тихий, но четкий голос. Все обернулись. Говорил Чонгук.       — Он будет жить у меня. У меня есть отдельная комната. Она пустая. И… — он на секунду замолчал, подбирая слова, которые давались ему, как и всем зомби, с большим трудом. — Я могу обеспечить ти-ишину. Безопасность.       Юнги поднял бровь, удивлённо глядя на Чонгука, но в его взгляде читалось одобрение, даже восхищение. Намджун обменялся понимающими взглядами с Сокджином, и тот снова кивнул.       — Хорошо, — заключил Намджун. — Пусть остаётся. На попечении Чонгука и под общим наблюдением, — он повернулся к Чимину, и его голос потерял официальность, в нём появились нотки… не строгости, а скорее суровой заботы. — Ты понимаешь правила? Работать будешь с Юнги. Слушаться. Не создавать проблем. Мы не люди за Забором. Мы другие. Но порядок — он и здесь порядок.       Чимин быстро закивал, готовый на что угодно, лишь бы не возвращаться к людям, которые так жестоко его отвергли.       — Да! Я понимаю! Я буду! Спасибо… спасибо вам всем!       — Не стоит. Мы не злые монстры, даже если ты нас и боишься, — проговорил Намджун, смягчая слова тёплой улыбкой.       Внезапная тишина, повисшая в воздухе после его слов, была разорвана громким, предательским урчанием, вырвавшимся из живота Чимина. Омега вспыхнул краской смущения до самых корней волос, съёжился под чужим пальто, опуская взгляд, полный неловкости. После пережитого страха, слёз и неимоверного напряжения его тело напомнило о насущной, базовой потребности.       Тэхён, всё ещё сидевший рядом с диваном на корточках, словно очнулся от толчка.       — Р-рагу! — прошептал он. — Я… я готовил для Юнги. Д-достаточно. М-можно… кушать?       Он взглянул сначала на Чимина, затем на Юнги, с надеждой в белёсых, умоляющих глазах. Юнги тепло улыбнулся, видя, как Чимин тщетно пытается стать ещё меньше от переполняющего его стыда.       — Рагу Тэхёна — это настоящий шедевр, малыш. Особенно после скудного «питания» за Забором. Знаю, сам это проходил. Пойдём?       Намджун выпрямился, вспомнив о неотложных делах.       — Отлично. Решено. Сокджин, Чонгук, со мной. Нужно проверить восточный периметр, снегом сильно занесло. За Чимином зайдём позже.       Сокджин кивнул, ободряюще похлопав Тэхёна по плечу.       — Угощай гостя. Мы скоро.       Чонгук, прежде чем уйти, бросил последний, полный сочувствия взгляд на трясущегося Чимина, закутанного в его пальто. Омега неловко заёрзал, пытаясь снять его с себя.       — Я… я верну, сейчас…       Но Чонгук лишь отрицательно покачал головой, сделав лёгкий, отстраняющий жест рукой. Его взгляд, наполненный состраданием, говорил громче любых слов: «Носи, пока не согреешься». Затем он развернулся и, храня молчание, вышел вслед за другими.       — А как же он? У меня и так его фуфайка, — растерянно пробормотал Чимин.       — Нашёл из-за чего переживать, — фыркнул Юнги, торопливо натягивая на себя кофту. — Чонгук не из бедных, и от того, что одолжил тебе пару вещей, не умрёт.       Юнги заботливо помог Чимину подняться. Ноги у омеги всё ещё подрагивали, но уже не так сильно, как прежде. Пальто Чонгука, такое длинное и широкое, волочилось по полу, словно величественная мантия, но его тепло было поистине спасительным. Юнги обул Чимина в тёплые, явно свои валенки.       — А вот мне обувку потом вернёшь. Просто твои вещи все мокрые, я их сушиться повесил, — усмехнулся Юнги, поддерживая Чимина под локоть. — Идём. Домик Сокджина и Тэхёна совсем рядом.       Тэхён, осунувшийся, но со счастливой улыбкой, повёл их за собой. А Чимин невольно отметил, что Юнги не запер дверь дома, довольно шагая рядом, укутавшись в куртку. На улице было ещё темно, лишь редкие фонари слабо освещали дворы. Но в душе Чимина, посреди холодной зимы, распускались первые цветы надежды, и было стойкое ощущение, что он наконец-то «дома».