А зомби здесь тёплые

      Утро в доме Чонгука начиналось всегда одинаково — и именно это постоянство стало для Чимина первым якорем в новом мире.       Омегу будил утренний свет. Мягкий, серовато-золотистый, он сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовал на деревянном полу длинные полосы. Где-то в глубине дома глухо скрипели половицы: Чонгук, как все зомби, спал мало и с рассветом начинал заниматься делами. Чимин уже знал, что у того помимо охраны обходов были дела в теплицах, что стояли на заднем дворе.       Затем приходил Бам. Пёс, казалось, чувствовал момент, когда сон омеги становился поверхностным. Он садился у кровати и ждал. Ждал до тех пор, пока Чимин не вздыхал особенно глубоко и не переворачивался на спину. Тогда холодный мокрый нос бесцеремонно утыкался в щёку, а горячий шершавый язык проходился по подбородку.       — Бам, — бормотал Чимин, не открывая глаз, и слабо отмахивался, — дай ещё пять минут…       Но Бам был неумолим. Он забирался передними лапами на край кровати и начинал деловито обнюхивать лицо омеги, после чего непременно чихал, да так громко, что остатки сна с Чимина слетали мгновенно.       — Встаю, встаю, — сдавался Чимин и садился, первым делом запуская пальцы в короткую шоколадную шерсть на холке пса.       В комнате всегда было тепло, ведь Чонгук, уходя, непременно заново растапливал камин. Чимин ещё ни разу не просыпался в холоде. Каждое утро в ванной его встречал нагретый чайник с водой для умывания. Омега поражался молчаливой заботе, словно это было самой естественной вещью на свете.       Вот и сейчас Чимин сел на кровати, сопровождаемый радостным скулежом неугомонного Бама. Рядом с кроватью, на низеньком табурете, который ещё вчера стоял в углу, а теперь каким-то образом переместился сюда, лежала стопка одежды: свежая футболка, штаны и новая пара вязаных носков. В груди Чимина невольно расползлось тепло — о нём снова позаботились.       Ему вдруг до боли живо представилось, как зомби утром, ещё затемно, шаркает в комнату омеги и кладёт носки на табурет, поправляет их, чтобы лежали ровно, и так же бесшумно уходит.       — Спасибо — прошептал Чимин в пустоту и губы его растянулись в такой тёплой улыбке, какой он сам у себя давно не помнил.       Умывшись тёплой водой из чайника, Чимин пошлёпал на кухню. На столе, накрытый чистым полотенцем, ждал завтрак: глубокая миска с пшённой кашей, парочка булочек, плошка с мёдом и вазочка с фруктами.       Сегодняшний день был свободным. Юнги ещё вчера предупредил, что работы не будет: прибыл обоз от людей, привезли какие-то приборы и запчасти для генераторов, и всё руководство поселения: Намджун, Сокджин и в том числе Чонгук, с раннего утра занималось разгрузкой и учётом. А Чимину выпал, как сказал Юнги, заслуженный выходной.       — Отсыпайся, гуляй, читай, — велел он, хитро блеснув очками. — Ко мне можешь заглянуть, но только вечером. Я буду отсыпаться и лучше меня не будить.       Чимин улыбнулся и обещал попробовать. И начать решил всё же с прогулки. После нескольких дней работы и долгих вечеров в библиотеке, тело просило движения, а голова свежего воздуха. Да и Бам, увидев одевающегося Чимина, начал выразительно крутиться у двери, поскуливая и царапая лапой косяк.       — Ладно, ладно, уговорил, — сдался Чимин, натягивая кафтан и наматывая шарф.       Они вышли на улицу. Мороз сразу ухватил за щёки, заставил зажмуриться и втянуть голову в плечи. Снег под ногами хрустел так звонко, что этот звук разносился, казалось, на всю округу. Небо было низким, серым, обещающим новый снегопад, но пока лишь лениво роняло редкие снежинки. Те кружились, танцевали в воздухе и таяли на ресницах.       Бам, сорвавшись с места, тут же умчался в ближайший сугроб и принялся в нём яростно копаться, поднимая клубы снежной пыли. Чимин засмеялся и, подставив лицо небу, на миг почувствовал себя почти счастливым. Здесь, в этом странном мире, среди зомби, он чувствовал себя… своим.       Они неспешно пошли через посёлок. Чимин уже немного ориентировался в лабиринте улочек и закоулков: знал, где дом Юнги, где Тэхён с Сокджином, где склады, а где библиотека. Сегодня ему захотелось пойти дальше, туда, где он ещё не бывал. За окраину, где дома становились реже, а потом и вовсе заканчивались, уступая место редколесью и приземистым постройкам неизвестного назначения.       Бам бежал впереди, то и дело оглядываясь, проверяя, не отстаёт ли омега. Его хвост задорно вилял, а уши подпрыгивали в такт шагам. Чимин улыбнулся и ускорил шаг.       Тропа вела в обход небольшой замёрзшей речушки, через мостик, и дальше к группе старых, покосившихся, но всё ещё крепких амбаров, которые Чимин видел только издалека. Здесь, на отшибе, было тише. Звуки посёлка, глухие удары топора, скрип саней, хриплое кряхтение зомби остались позади. Только ветер гудел в кронах сосен, да снег скрипел под ногами.       — Бам, не убегай далеко! — крикнул Чимин, заметив, что пёс скрылся за поворотом.       Ответом ему был короткий лай. Чимин ускорил шаг и, завернув за угол старого амбара, замер. Посреди широкой, утоптанной дороги стояли пятеро зомби. Все — незнакомые. Ни одного лица, которое Чимин успел запомнить за эти дни. Они были одеты в грубые, видавшие виды рабочие плащи с высокими воротниками, на спинах у каждого горбился объёмный рюкзак или заплечный короб. Все, как один — сгорбленные, с безвольно болтающимися руками. Перед ними на снегу стояли трое саней, гружённых до самого верха. Сани явно застряли: одна пара полозьев угодила в глубокую, промёрзшую колею, и зомби топтались вокруг, пытаясь скоординироваться.       Чимин уже понимал, в чём сложность. Чтобы тянуть сани, зомби должен был идти, но тогда руки беспомощно висели, и он не мог поправить груз или подтолкнуть полоз. А чтобы взяться за верёвку или ящики, нужно было встать, но тогда ноги застывали на месте. Они менялись, подавали друг другу сигналы хрипами и резкими движениями головы, но дело продвигалось туго.       Пёс с любопытством обнюхивал крайнего зомби — коренастого, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в небрежную косу. Зомби стоял неподвижно, явно пытаясь рукой отогнать собаку, но рука лишь слабо дёргалась, и он издавал гортанный, полный досады звук:       — У-уйди. С-собака. У-уйди.       — Бам, нельзя! — Чимин поспешно шагнул вперёд, но осёкся.       Все пятеро одновременно повернули головы. Это движение было резким, неестественным. Люди так не поворачиваются. Раздался уже знакомый ему, леденящий душу треск сухожилий. Пять пар белёсых, мутных глаз уставились на Чимина. В них не было зрачков, но омега кожей почувствовал, как его изучают.       Сердце пропустило удар. Инстинктивно он отступил на шаг. В голове мелькнули образы из первого дня: переулок, толпа зомби, приближающиеся фигуры в чёрных плащах. Он знал, что бояться нечего. Знал. Но тело помнило тот ужас слишком хорошо.       — Ч-человек, — прохрипел один из зомби, самый высокий, с глубоким шрамом через левую щёку. — Тот самый. Я-яблочный.       — То-о-чно, — поддержал второй, пониже ростом и круглолицый. — Мы с-слышали. Ты те-перь… тут жи-в-вёшь.       — У Гука, — добавил третий, и в его голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — У г-главы ох-раны.       Чимин сглотнул и заставил себя кивнуть:       — Да. Я живу у Чонгука.       Зомби переглянулись или ему показалось, потому что движения их голов были слишком резкими. Тот, что с косой, вдруг сделал странное движение плечом, дёрнул им вперёд и вбок, и из-под его плаща вывалился небольшой бумажный свёрток.       — В-возьми, — прохрипел он, дёргая головой в сторону свёртка, упавшего в снег.       Чимин колебался лишь мгновение. Затем осторожно шагнул вперёд и наклонился, не сводя глаз с зомби. Те стояли смирно, только головы чуть поворачивались, отслеживая его движение. Бам сел рядом и преданно замер.       Свёрток был тяжёлым. Чимин развернул бумагу и ахнул. Внутри лежало яблоко. Огромное, красное, с глянцевой, будто отполированной кожицей. Оно было идеальным! Таким, какие рисуют на картинках.       — Зачем? — выдохнул он, поднимая взгляд на зомби.       — Ты… так в-вкусно пах-нешь, — наконец произнёс тот, что с косой, смотря сквозь Чимина. — К-ак яблоки. Как… ле-то. Мы лето… не по-о... Со-всем не помним.       — Со-в-всем не пом-м-ним, — подтвердил зомби со шрамом. — Только холод, с-с-нег. А тут ты. Пах-нешь. И будто…       — Т-тепло, с-с-солнце на ко-же. П-ро-сто… хорошо, — добавил круглолицый.       Чимин стоял посреди заснеженной дороги, сжимая в руках яблоко, и чувствовал, как к горлу подкатывал ком. Они не морщились от его запаха, не отходили в сторону, не шептались за спиной. Им этот запах… нравился.       — В-к-кусно пах-нешь, — повторил зомби с косой. — О-чень. Мы ра-ды, ч-что ты тут.       — С-спасибо Гу-ку, что не о-отдал тебя лю-дям, — добавил его товарищ, и остальные согласно закивали, издавая тот самый жуткий хруст.       — Спасибо, — дрожащим голосом прошептал Чимин, опуская глаза. — Я… я очень рад. Что я здесь. Что вы… что вы так ко мне.       — При-хо-ди ещё, — сказал зомби с косой, уже отворачиваясь и принимаясь снова дёргать плечом, показывая товарищам, что пора возвращаться к работе. — При-хо-ди. Мы… ра-ды.       Чимин не нашёлся, что ответить. Он прижал яблоко к груди и быстро пошёл обратно, чувствуя, как морозный воздух обжигал разгорячённое лицо. Бам бежал рядом, довольно помахивая хвостом, словно тоже был рад, что всё прошло хорошо.       До самого дома Чимин прокручивал в голове слова, которые он не слышал уже очень, очень давно: «Ты вкусно пахнешь». Не «странно», не «воняешь», а «вкусно».

***

      Остаток дня прошёл в тумане. Чимин зашёл к Юнги, помог перебрать ящики с семенами для новой рассады. Работа была монотонной, успокаивающей, и он погрузился в неё с головой, стараясь не думать о том, что творилось у него в душе. Юнги, чувствуя его настроение, не приставал с расспросами, только пару раз бросил короткие взгляды и налил чая.       Потом омега зашёл к Тэхёну. Они вместе лепили вареники. Тэхён стоял у стола, выпрямившись, и ловко работал руками, раскатывая тесто и нарезая его на ровные кружочки, а Чимин сидел на табурете и лепил, то и дело поглядывая на зомби. Тэхён почти не говорил, речь всё ещё давалась ему с трудом, но квадратная улыбка не гасла ни на минуту. Он явно был счастлив компании и тому, что Чимин захотел быть с ним, что ему нравилась его стряпня.       Сокджин, вернувшийся вечером застал их обоих, перемазанных в муке, и закатил глаза — ну, насколько зомби вообще мог закатить глаза. Чимин, сам не зная почему, рассмеялся. Искренне, легко, словно с него свалился невидимый груз.       Но когда он вернулся в дом Чонгука, эта тяжесть вновь легла на тонкие плечики. Тянущая печаль, которая поселилась где-то под сердцем и никак не хотела уходить.       В доме было тихо и пусто. Чонгук ещё не вернулся с вечернего обхода. Он предупредил, что задержится: Намджун попросил проверить восточный периметр после вчерашнего снегопада. Чимин грустно улыбнулся и прошёл в свою комнату переодеться. Бам, потоптавшись у двери, тяжело вздохнул и улёгся на свою лежанку в коридоре, проводив омегу долгим взглядом.       Чимин стянул с себя уличную одежду, повесил кафтан на крючок у двери, натянул любимую мягкую футболку и новые носки. Он собирался, как обычно, пойти в комнату Чонгука, расстелить плед и взяться за пазлы. Луна в центре картины всё ещё зияла дырами, и сегодня ему хотелось наконец её закончить. Но, едва переступив порог чужой спальни, он замер.       В комнате Чонгука было темнее, чем обычно. Камин ещё не растопили, только пара тусклых углей тлела под слоем пепла. Шторы были задёрнуты, и лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель. Воздух был неподвижным, густым и пах Чонгуком. Пылью, лесом, дымом, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым, что Чимин не мог назвать, но что заставляло его сердце биться медленнее и глубже.       Чимин опустился на колени перед незаконченным пазлом и вдруг почувствовал, как на него накатило странное, почти невыносимое беспокойство. Оно не было острым, как страх, оно было глухим, тянущим где-то под сердцем. Не хватало чего-то. Кого-то. Чонгука.       Чимин заозирался. Его взгляд упал на открытый шкаф в углу, который Чонгук никогда не закрывал, не видел в этом смысла. На полках аккуратными стопками лежали вещи: тёмные свитера, плащи, несколько футболок, сложенных с армейской педантичностью. И одеяло. Толстое, шерстяное, с вытертым до основы краем — видимо, очень старое, может быть, ещё с тех времён, когда Чонгук был живым.       Чимин сам не понял, как оказался перед полками. Пальцы невольно потянулись к одеялу, прижали к лицу. Запах ударил в нос: концентрированный, насыщенный, тот самый. Запах Чонгука. Он всхлипнул и потянулся за следующим. Свитер грубой вязки, тёмно-синий, который Чонгук носил позавчера. Плащ старый, ещё один свитер. И ещё. И подушку с кровати, наволочка которой пахла слабее, но Чимин всё равно прижал её к груди и не смог выпустить.       Он тащил вещи на ковёр, укладывал их вокруг себя, сворачивал валиками, подтыкал края. Движения его были суетливыми, почти лихорадочными. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Что я делаю? Зачем?» — но тело знало лучше. Руки мяли ткань, перекладывали, расправляли, и с каждым движением беспокойство чуть-чуть отступало, сменяясь глухим, почти животным удовлетворением.       Гнездо. Он вьёт гнездо. Как омега в течке.       Но течки не было. До неё, Чимин знал, оставалось ещё пару недель, может быть, месяц. Просто сегодняшний вечер: пустой дом, тёмная комната… что-то сдвинул в нём, оголил инстинкты, которые он так старательно подавлял с самого прибытия в этот мир.       Он устроился в центре гнезда, поджав колени к груди, и укрылся старым одеялом. Вокруг него стеной лежали вещи Чонгука — свитера, плащи, подушка, даже один носок, который Чимин стащил, сам не заметив. Пазл остался лежать в стороне, забытый, с недостроенной луной. Бам заглянул в дверь, поскулил, но входить не стал будто понимал, что сейчас лучше не мешать.       И в этот момент Чимин заплакал.       Слёзы давно копились, давили изнутри, ждали своего часа. И теперь, в этом неуклюжем, пахнущем Чонгуком гнезде, в чужой комнате, где ему было безопаснее, чем где бы то ни было в целом мире, они хлынули потоком. Он плакал и плакал, уткнувшись лицом в шерстяной свитер, и не мог остановиться.       В голове мелькали обрывки ярких воспоминаний: сегодняшние зомби с яблоком и их добрые слова; Гриша с его едкими замечаниями; девушка у конвейера, тычущая пальцем; наждачная бумага, сдирающая лак; карцер; побег; Чонгук, склоняющий голову к его макушке. Всё смешалось, и Чимин уже сам не понимал, плачет он от горя или от счастья.       Он не услышал, как открылась входная дверь. Не услышал, как Бам радостно заскулил и зацокал когтями по коридору. Не услышал тяжёлых, шаркающих шагов.       Услышал только странный звук, когда Чонгук замер на пороге своей собственной комнаты, в удивлении пуча глаза. Чимин поднял голову. Его лицо было мокрым, распухшим, красным. Он сидел посреди вороха чужих вещей, сжимая в руках свитер, и смотрел на зомби расширенными от ужаса глазами.       — Я… — голос сорвался. — Я не… Прости, пожалуйста. Я… я не знаю, зачем… Я всё уберу. Я сейчас же… Только не злись. Пожалуйста, не злись.       Он попытался встать, но запутался в одеяле, упал обратно, и слёзы хлынули с новой силой, теперь уже от стыда и страха. Что он наделал? Перерыл чужой шкаф, раскидал вещи, устроил какой-то дикий беспорядок. Сейчас Чонгук разозлится. Сейчас он скажет, что Чимин неблагодарный, что он нарушил его личное пространство, что нельзя вот так вот хозяйничать в чужом доме. Что он думал, Чимин лучше, а он…       — Чимин.       Хриплый голос прозвучал совсем не гневно. Скорее испуганно. Растерянно. Нежно.       Чонгук шагнул в комнату, сгорбившись, и опустился на колени у самого края гнезда. Его белые глаза скользнули по вороху его вещей и на его лице проступило что-то странное, что Чимин не мог прочитать.       — Ты… — начал зомби и осёкся. Сделал хриплый вдох. — Ты взял… мои вещи. Зачем?       — Я не знаю! — выкрикнул Чимин сквозь слёзы. — Я не знаю! Мне просто… мне было страшно. И одиноко. И твои вещи… они пахнут тобой. А ты… тебя не было. И я… я не подумал. Я виноват. Прости, прости, пожалуйста…       Он закрыл лицо руками и разрыдался ещё сильнее.       Сквозь собственные всхлипы Чимин услышал шорох, Чонгук, опираясь на колени, подполз ближе. Ближе, чем когда-либо. А потом… холодные, чуть шершавые пальцы коснулись его запястья.       Зомби не мог поднять руки, когда двигался. Но сейчас он стоял на коленях неподвижно, и его руки были свободны. Он неловко, но очень осторожно отвёл ладони Чимина от его лица.       — Не прячься, — прошептал он. — Пожалуйста.       Чимин всхлипнул и поднял на него мокрые глаза. Чонгук сидел так близко, что он мог разглядеть каждую трещинку на его бледных губах, тень под белыми глазами.       — Я не злюсь, — сказал Чонгук, тщательно выговаривая слова. — Как я могу… злиться? Ты… ты взял мои вещи. Чтобы чувствовать… безопасность. Это…       Он осёкся, и его голос стал ещё тише:       — Это… честь. Для меня.       Чимин замер.       — Т-ты не должен… бояться, что я разозлюсь, — продолжил Чонгук, и его пальцы всё ещё лежали на запястьях омеги, прохладные и бережные. — Я никогда… на тебя… не разозлюсь. Ты можешь брать… что угодно. Делать… что угодно. Это… твой дом. Ты — мой… — он запнулся и закончил почти шёпотом: — Мой гость. Мой… человек.       Чимин всхлипнул и, подавшись вперёд, уткнулся лицом в грудь зомби. Чонгук не отстранился. Его руки соскользнули с запястий Чимина и неловко, неумело легли на его плечи. Он не мог обнять как следует, ведь пальцы плохо слушались, но он прижал омегу к себе.       — Т-тихо, — прошептал он. — Всё хорошо. Ты… в безопасности. Я здесь. Я никуда… не уйду.       Чимин плакал и плакал, но теперь это были другие слёзы — не горькие, а облегчающие. Словно весь страх, весь стыд, всё напряжение последних дней выходило из него, вымывалось, оставляя только пустоту и странный, глубокий покой.       Он не заметил, как слёзы иссякли. Не заметил, как дыхание выровнялось. Его голова лежала на плече Чонгука, пальцы всё ещё сжимали край его свитера, а глаза слипались. В гнезде было тепло. Пахло домом и безопасностью. И Чонгук был рядом, такой молчаливый, неподвижный, как статуя, но живой. Живой, как бы глупо это не звучало по отношению к зомби…       — Ты засыпаешь, — прошептал Чонгук.       — Нет, — слабо возразил Чимин, но язык уже заплетался.       — Спи, — сказал зомби, помогая улечься удобнее. — Я… посторожу.       Чимин хотел ответить, но не смог. Сон накрыл его, мягкий и глубокий, как снег за окном. Он лежал прямо на ковре, посреди гнезда из чужих вещей, в кольце чужих рук и никогда в жизни не чувствовал себя в такой безопасности.       Чонгук остался сидеть неподвижно. Он смотрел на спящего омегу, на его мокрые ресницы, приоткрытые губы, разрумянившиеся щёки, на светлые волосы, разметавшиеся по его коленям, и не мог отвести взгляд. Его руки всё ещё лежали на плечах Чимина, и он боялся пошевелиться, боялся разбудить.       Бам тихо вошёл в комнату, покрутился у края гнезда и улёгся рядом, положив морду на лапы. В камине догорели угли. Луна за окном поднялась выше.       А Чонгук сидел и сторожил. И будет сторожить до самого рассвета, если понадобится. Потому что этот спящий мальчик, пахнущий яблоками и устроивший гнездо из его старых вещей, был самым ценным, что случалось с ним за все триста лет его мёртвой жизни.       И он никому — ни людям, ни зомби, ни самой смерти не позволит причинить ему вред.