Когда я стану кошкой

      — Лино, где ты?       Вот же, клещ… и прицепился же.       И дёрнул же чёрт показаться чужаку в человеческом теле. Теперь не отвязаться…       О заселении нежеланного соседа Лино узнал за неделю. Он тогда фыркнул, свернулся клубком на пороге и решил: ещё один. Приедет, посмотрит, испугается деревенской тишины и укатит обратно через неделю.       Таких было много за последние двадцать лет.       Некоторые приезжали за романтикой — снимали ханок на выходные, фотографировали закаты, через два дня начинали ныть, что нет вайфая. Другие — искатели приключений — услышав легенды о «странном доме у леса», привозили с собой диктофоны и камеры в желании снять документалку о привидениях, но, не дождавшись проявления сверхъестественного, уезжали в расстройстве. Третьи приезжали просто потому, что было дёшево, и весь отпуск пили, орали песни до утра и оставляли после себя горы мусора. Однажды приезжала семья с маленьким мальчиком — тот плакал по ночам, и Лино, сам не зная зачем, мяукал под его окном, пока ребёнок не засыпал. Они уехали через неделю, и мальчик кричал «кисуня, не уходи!» из окна машины. Лино тогда долго сидел на дороге, глядя вслед.       За долгие годы своей жизни Лино научился не привязываться. Научился не показываться. Научился смотреть на людей как на временное неудобство — как на мух, которые прилетают с наступлением тепла и исчезают с первыми холодами.       Он не ждал. Он просто существовал. Изо дня в день, из года в год, из века в век.       Иногда ему казалось, что он превратился в часть этого дома — в трещину на балке, в пятно мха на северной стороне крыши, в скрип половиц, на который никто не обращает внимания. Дом помнил его. Дом был единственным, кто помнил. Дом жил вместе с ним, вздыхал по ночам, когда Лино не спалось, и скрипел половицами, когда он ходил из комнаты в комнату, меряя шагами бесконечное одиночество.       Иногда, в особенно тоскливые пустые зимние вечера, когда серую землю покрывало тонкое снежное покрывало, а ветер выл между щелей так, что казалось — дом плачет от одиночества, Лино ложился у самого тёплого места на полу и закрывал глаза. И вспоминал, как старый дом раньше жил, как из каждого окна горел свет, как по дому разносились весёлые голоса и звучал задорный детский смех. Дух вспоминал, как тёплая рука гладит его по спине, как он мог не прятаться от людей, спокойно живя бок о бок с семейством Ма.       А потом открывал глаза. В доме было пусто. И так последние тридцать лет.       Он помнил всю историю семейства Ма — ведь он был в их начале.       Когда объявление об аренде опубликовали в очередной раз, Лино даже не поднял головы. Риелторша — худая, шумная женщина, которая каждый раз делала вид, что видит кота впервые, — провела очередного дурака по двору, что-то щебетала про «особую энергетику места» и «полное уединение на лоне природы».       Лино лениво проводил их взглядом из тени под скамейкой.       «Через неделю уедет», — подумал он и закрыл глаза.       Но почему-то всё равно прислушивался к голосу незнакомца. Низкий, немного хрипловатый, с нотками усталости. Голос человека, который слишком долго тащил на себе что-то тяжёлое. Лино насторожил уши, сам себе удивляясь.       «Глупости, — сказал он себе. — Все они звучат одинаково. Все они уезжают».       Он почти поверил в это.       Хван не уехал через неделю.       Вообще первые три дня он почти не выходил из спальни. Лино крался под дверью, прижимая уши, и принюхивался. Пахло бумагой, грифельной пылью, потом и ещё чем-то сладким. Человек спал, просыпался, ел прямо в постели сухие батончики из рюкзака, снова засыпал. Иногда доносился шорох страниц — перелистывал что-то, может, книгу, может, свои чертежи. Иногда — тихий смех во сне. Лино замирал тогда у дверной щели, прижимаясь ухом к дереву, и слушал.       «Больной», — решил Лино и потерял интерес. Но почему-то продолжал лежать под дверью, свернувшись клубком, и прислушиваться к дыханию за тонкой деревянной перегородкой.       На четвёртый день Хван выполз.       Долговязый, нелепый, с руками, которые, казалось, жили отдельной жизнью. Лино наблюдал из-за угла, как новый постоялец пытается заварить кофе и проливает кипяток на столешницу. Как тычет пальцем в кнопки плиты, не понимая, что к чему. Как долго стоит посреди кухни, глядя в одну точку, будто забыл, зачем пришёл.       Беспомощный городской детёныш.       Лино с брезгливостью наблюдал за всем происходящим, но хвост почему-то дёрнулся, и в груди разлилось что-то тёплое. Он подавил это чувство. За семьсот лет он научился это делать лучше, чем дышать.       А потом Хван взял карандаш.       Лино замер.       Человек вышел в сад, сел на землю, поджав под себя ноги, и его рука двигалась по бумаге с какой-то пугающей, неправильной уверенностью. Линии ложились точно — не дрожа, не сбиваясь, словно пальцы помнили то, чего не помнила голова. Хван рисовал сад. Не тот сад, что был сейчас, — а тот, каким он когда-то был. Каким его задумали. Каким его помнил Лино.       На рисунке были цветы, которых давно никто не сажал. Дорожки, засыпанные белым песком — песок давно смешался с землёй, и никто не помнил, что когда-то здесь было иначе.       Сердце кольнуло. Лино вылез из укрытия, чтобы проверить: случайность? Совпадение?       Хван поднял голову, увидел кота, улыбнулся — растерянно, по-детски, совсем не так, как улыбаются уставшие взрослые люди. У него не было мешков под глазами. Родинка под левым глазом. Лино заметил. И сердце кольнуло снова.       — Привет, сосед, — сказал Хван.       Голос был мягким. Тёплым. Совсем не таким, как дух привык. В голосе Хвана было что-то… родное. Что-то, от чего хотелось тереться о его ноги и мурчать, как глупому котёнку.       Лино развернулся и ушёл.       Следующие дни дух провёл в режиме скрытого наблюдения.       Он следил за Хваном из темноты, из-за углов, из-под кровати, с верхних полок шкафов. Хван оказался катастрофой. Не просто беспомощным — убийственно опасным для самого себя. Он мог забыть выключить плиту и уйти рисовать, оставив кашу выкипать до чёрного дыма. Лино влетел на кухню, когда запах гари стал невыносимым, и лапой сбил газ — едва не обжёг подушечки. Потом долго сидел на подоконнике, глядя на почерневшую кастрюлю, и думал: «Бытовой инвалид».       Хван мог бросить мокрое полотенце на деревянный пол — и Лино, выругавшись про себя, нёс его в ванную, потому что плесень потом выводить всё равно ему.       Мог оставить окно открытым на ночь, когда на улице бушевала гроза, и Лино, злобно урча, захлопывал створку хвостом, сворачиваясь потеплее в комнате у спящего дурака. Хван спал, раскинувшись звездой, часто ворочался, иногда бормотал во сне что-то невнятное.       «Идиот», — думал Лино, когда Хван в очередной раз споткнулся о собственную сумку или сунул палец в чайник, проверяя, горячая ли вода. «Как ты вообще до своих лет-то дожил?»       Но было в этом что-то неправильно-родное.       Хван не пытался его погладить. Не навязывался. Не таскал на руках, не пищал «кис-кис», не лез с дурацкими игрушками. Он просто жил своей жизнью. Рисовал, спал, снова рисовал, иногда разговаривал сам с собой, иногда — с котом, без ожидания ответа.       Лино изначально не хотел вредить, но Хван доставал его своим существованием. Своим поведением: неуклюжим, безответственным. Своим запахом: непонятным, чем-то неуловимо сладким. Своими рисунками, в которых иногда мелькало что-то до боли знакомое — изгиб брови, линия скулы, поворот головы. Однажды Лино увидел набросок человеческого лица. Несмотря на все усилия, не смог разобрать черты — Хван стёр лист почти до дыр, будто сам не понимал, кого рисует.       Всё началось с безобидного, в общем-то, желания помочь. Хван перебрал с алкоголем — пил вместе с голосом в телефоне, с кем-то спорил, хохотал, а потом отключился прямо за столом. Лино долго смотрел на него из темноты прихожей, взвешивая варианты. Можно было оставить здесь — пусть просыпается с одеревеневшей шеей.       Лино плюнул на гордость. Подошёл, ткнулся носом в вялую ладонь. Хван не проснулся. Тогда Лино, ругая себя последними словами, позволил себе принять человеческий облик.       Зачем тебе это надо? — спросил он себя, но ноги уже несли его вперёд.       Лино вздохнул. Хван всё равно не проснётся, а если и так, спишет всё на пьяные бредни. Он подошёл к столу, наклонился над Хваном.       Тот спал, уронив голову на сложенные руки. Ресницы дрожали — снилось что-то беспокойное. Губы были приоткрыты, щеку пересекала красная полоса от сложенного листа бумаги, на котором он рисовал вечером. Лино замер на мгновение, рассматривая чужое лицо в лунном свете, льющемся из окна.       Он был красив.       Лино тряхнул головой, отгоняя наваждение, осторожно подхватил Хвана под мышки. Пьяная туша оказалась тяжелее, чем он ожидал. Ханбок путался в ногах, хвост норовил подкатиться под пятки, но дух стиснул зубы и потащил.       Хван мычал, откидывал голову назад, бормотал что-то невнятное — превращая недолгий путь в полосу препятствий. Лино не обращал внимания. Он сосредоточенно переставлял ноги, стараясь не споткнуться о разбросанные по полу вещи. Хотя желание бросить балласт росло с каждым новым шагом.       Когда до циновки оставалось всего ничего, Хван словно только этого и ждал:       — Вот же ущербный мальчишка, — недовольно прошипел дух, прижатый к полу весом чужого тела.       Ещё пять минут назад Лино без особого энтузиазма, но с огромным чувством ответственности за репутацию собственного жилища на добровольных началах помог нанимателю добраться до койки, а этот в знак благодарности запутался в собственных ногах и разместил пьяную тушу прямо на длинный хвост, лишив Лино возможности лишний раз пошевелиться.       Дух зажмурился, пережидая волну боли. Хвост, казалось, отсох окончательно. А сверху всё так же мирно посапывал Хван — довольный, расслабленный, абсолютно не осознающий, какое зверство только что совершил.       — Всё, — решил Лино. — Больше ты от меня помощи не получишь. Кукиш тебе.       Он лежал так почти час — пока Хван не перевернулся во сне на другой бок, освобождая хвост. Лино вылез из-под него медленно, осторожно, волоча за собой онемевшую конечность. Остановился в дверях, оглянулся.       Вот же… глист.       И началась нелёгкая жизнь для Хёнджина. Лино пролил кофе на чертежи, когда Хван снова забыл о кастрюле на плите. Спрятал тапки, потому что горе-хозяин сунул их мокрыми в обувную полку. Парень искал их два часа, а кот сидел на крыше и наблюдал за копошениями. Будил Хёнджина, когда тот стонал во сне, напрягая своим бормотанием.       Смешно.       А потом появились они — незваные гости. Судя по лицу Хвана, они и для него не были радостью. Друзья Хвана приехали спустя недели две после него. Они ввалились во двор шумной толпой, и Лино спрятался в пристройке, наблюдая через щель. Он видел, как Хван вышел к ним навстречу без особого энтузиазма. Но спустя пару часов парень ожил. Он смеялся — по-живому, по-настоящему.       Подозрений и недовольства стало ещё больше. Но когда один из гостей — светлый, веснушчатый, пахнущий сладким кофе и почему-то Хваном — подошёл ближе, Лино не смог удержаться. Вышел. Потёрся о чужую ногу. Когда парень присел и подставил ладонь, кот позволил почесать за ухом. Потому что этот человек пах Хваном. Потому что хотелось хоть чуть-чуть прикоснуться к тому миру, где Хван улыбался по-настоящему.       А потом проявился тот, кому Хван изначально рад не был.       Отголоски крови мудан заставили встрепенуться. Лино чувствовал их за версту и не был доволен этим визитом. И не прогадал: Джисон суетился. Он явно хотел казаться уверенным, но на деле парень понятия не имел, что делает. Его жесты были рваными, неуверенными, он то и дело оглядывался на друзей, словно искал одобрения. Пучки трав он держал как попало — перепутал полынь с чабрецом, а это совсем не одно и то же.       Какая же жопа. Это не дом — это дурдом.       Джисон споткнулся о собственный рюкзак, выругался, покраснел — и сделал вид, что так и задумано. Его друзья переглянулись, но промолчали. Похоже, они привыкли.       Ещё одна катастрофа — беда в доме.       Лино прижал уши. В крови Джисона действительно что-то было, но толку с этого…       Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не повесилось.       А потом, урвав момент, Хан начал палить травы и обклеивать дом амулетами, совершенно не разбираясь в их значении. Все попытки сорвать печати увенчались провалом. Лёгкие жгло от едкого дыма, глаза слезились, а пальцы чернели от скверны, даже прикосновение к ним отдавалось дикой болью.       Похоже, Лино вытравили с его же территории намного быстрее и успешнее. А самое обидное — сделал это непонятный хер из-за бугра со своими шаманскими примочками, мог бы хоть немного уважения проявить.       Зато амулеты сработали на ура.       Дух помчался к озеру, единственному чистилищу в лесной глуши, не разбирая дороги — ветки хлестали по морде, лапы скользили на влажной траве. Амулеты Джисона жгли шерсть, впивались в кожу под неё, как раскалённые иглы. Он влетел в воду, не сбавляя скорости, взметнув фонтан брызг. Сил перекинуться в человека уже не было — отмывал скверну в кошачьей шкуре, яростно, до хриплого шипения. Лино вылез на берег, мокрый, дрожащий, вылизывающий ожоги на лапах. Посидел под луной, переводя дух. А потом развернулся и побрёл обратно — в дом, наблюдать издалека.       Сидя на ветке старой сосны, Лино смотрел на дом, на слабый дым из окон и чувствовал, как обереги, которые он веками вплетал в стены, сгорают один за другим. Открывает двери не для изгнания, а для приглашения. Зовёт то, что спокойно лежало в земле.       Глупый мальчишка. Не знает, что делает.       Кровь в жилах кипела от злости. Лино рвался в дом, но не мог даже к стенам приблизиться. Каждая попытка заканчивалась болью и обрядом очищения в лесном озере. Он вернулся бы. Ворвался бы в дом, сшиб бы с ног этого самодеятельного экзорциста, разорвал бы все амулеты когтями. Но не мог. Потому что, если бы он вошёл в дом, он бы рассыпался в прах. Сил воевать с шаманскими примочками слишком мало.       Лино потерял свою бдительность, но всё равно почуял человека — резкий, чужой запах городской одежды, кофе и дыма, того самого отравляющего. Он замер в воде по пояс, уши развернулись в сторону леса, ловя каждый шорох. Хвост перестал двигаться, застыл в напряжении. Тот самый. Хван. Опять побрёл не туда, опять заблудился в трёх соснах, хотя дух показывал ему тропинку уже дважды.       «Идиот», — подумал Лино без злости. Даже с примесью тепла.       Хван не вышел на берег, замер, уставился на озеро. Хёнджин смотрел на него во все глаза: на уши, на хвост, на шрам, серебрящийся на животе при луне.       Лино ждал реакции — страха, бегства.       — Кто ты? — спросил Хван, и дух решил, что он устал прятаться.       Когда он вывел парня из леса, дух не рассчитывал на оперативные действия. Следы от магии амулетов ещё пекли, но Лино мог зайти на мадан без угрозы собственной жизни.       Чужаки уехали, и фитиль в жопе Хёнджина загорелся — решил поиграть в кошки-мышки.       Лино сидел на коньке крыши и всматривался в горизонт, всё ту же красную полоску, что и семьсот лет назад.       Блеск в глазах Хвана уж ничем добрым не сулил — дурак полез за ним на крышу.       Лино сдался. Не потому, что не мог убежать. Просто этот придурошный со своим везением шею свернёт ненароком, поскользнувшись на черепице. Потом крышу чинить.       Хван карабкался по лестнице — неуклюже, громко, сопя от натуги, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух и выругаться сквозь зубы. Лестница шаталась под ним, скрипела, грозила развалиться.       Хван долез. Перевалился через край крыши, тяжело дыша, сел на тёплую черепицу прямо рядом с котом. Уставился на него — в упор, не отводя глаз. На его лице по-детски сияла радость.       — Догнал, — выдохнул Хван.       Лино выдержал паузу. Посмотрел на его раскрасневшееся лицо, покачал головой и прыгнул на плечо.       Хван охнул, но не сбросил. Придержал. Неловко, неумело, так, что когти пришлось выпустить, чтобы не упасть. Его пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Лино не знал. Ему было всё равно.       — Ты тяжелее, чем кажешься, — пробормотал Хван, и голос его вибрировал прямо под кошачьей грудью.       Лино лизнул его в ухо. Шершавым языком. По-кошачьи. По-дурацки.       — Ладно, — дёрнулся Хёнджин. — Победил. Сдаюсь.       Хёнджин усмехнулся, погладил кота по голове. Его пальцы были тёплыми. А потом дух закрыл глаза и позволил себе то, чего не позволял семьсот лет.       Шерсть втянулась обратно в кожу, тело вытянулось, перестраивая кости и мышцы в другую форму. Лапы стали длиннее, пальцы разжались, выпуская когти. Хвост остался — пушистый, с кисточкой на конце, — но теперь он рос из копчика, обвивая шею Хвана тёплым кольцом. Уши тоже остались — острые, подвижные, они дёрнулись, поймав звук чужого удивлённого вздоха.       Ткань. Откуда она взялась? Лино и сам не знал. Ханбок возник из воздуха — или из него самого, — вишнёвый шёлк, серебряная вышивка, широкие рукава.       Теперь Лино сидел на крыше, прижимая Хвана к своему, человеческому телу — с руками, ногами, хвостом и ушами. Его голова лежала на чужом плече, тёплая ладонь — на чужом животе.       — Ещё будешь меня ловить? — спросил Лино прямо у уха, удобно расположив голову на чужом плече. Он чувствовал, как Хёнджин замер, как его сердце пропустило удар, а потом забилось ещё быстрее.       — Буду, — ответил парень.       — Лино… — голос Хвана сел, превратился в шёпот. — Ты настоящий?       — А какой, по-твоему, шоколадный?       Он улыбнулся — уголками губ, облегчённо, радостно.       Ну что за идиот?