Когда я стану кошкой

      Какой кошмар…       Хван поймал себя на этой мысли ещё вчера, когда услышал знакомый звук заглохшего машинного двигателя. Хёнджин так лелеял тишину последние дни. Ищейка Хан даже мёртвого достанет, и сейчас речь не про труп из могилы вырыть.       Он стоял у окна, сжимая кружку с остывшим кофе, и смотрел, как из старого универсала вываливаются знакомые фигуры. Джисон — впереди, с рюкзаком, как предводитель стада, за ним — Феликс, Бан и Чанбин, нагруженные пакетами, которые звенели бутылками.       Приехали друзья по инициативе Хана. Ведь Джи, как всегда, загоревшись очередной гениальной идеей, решил, что ему жизненно необходимо её реализовать, и, взяв в охапку ещё парочку товарищей, чтоб наверняка не попёрли, на радостях притащился в откровенные ебеня, хотя Хван адреса не называл.       Чтобы «что»? Чтобы реализоваться как шаман, провести обряд экзорцизма и изгнать из ханока злых духов. Только по итогам всех этих плясок с бубном и палом непонятной травы Джисон с успехом экзорцировал всю живность из дома — в первую очередь основного хозяина, кота, а после и людей.       И почему я не выбросил телефон?       Первый вечер прошёл шумно. Друзья распаковали снеки, пиво, разожгли мангал во дворе, и Хёнджин вынужден был играть роль гостеприимного хозяина, хотя внутри всё кипело. Он сбежал сюда от людей, от шума, а теперь и это убежище оккупировали. И хуже всего было то, что кот — этот наглый рыжий террорист — проникся к Ли какой-то детской любовью.       Второй вечер прошёл, на удивление, спокойно. А вот вечер третьего дня оказался веселее своих предшественников.       — Если в твоём плане был пункт «выжить из дома Хвана», поздравляю, у тебя прекрасно получается, — сказал он, войдя в гостиную, где Джисон, облачённый в какую-то цветастую накидку, размахивал дымящимся пучком травы. Откуда он вырыл всю эту хрень? — Прекращай живность травить. Были б здесь тараканы — и те б сбежали.       Джисон обернулся, глаза его горели энтузиазмом безумца.       — Это полынь и мята. Магическая стена! Ни один злой дух не пройдёт. Я в интернете читал, это древний метод, — возразил он, тыча пучком в сторону Хёнджина.       — Древний метод выкурить всех, кто хочет дышать, — пробормотал Феликс, сидя в углу с чашкой кофе. Он, единственный из компании, выглядел так, будто уже жалел о поездке.       Группа поддержки подъехала. Не слезились бы глаза от дыма, так бы расплакался.       — Терпи! — отрезал Джисон. — Обряд требует жертв.       — Человеческих?       Бан и Чанбин, расположившись на матрасах, лениво наблюдали за происходящим. Чанбин потянулся к чипсам, но Джисон шлёпнул его по руке.       Хёнджин закатил глаза и вышел на крыльцо. Кота не было видно уже вторые сутки. Вчера вечером он оставил миску с кормом — нетронута. Сегодня утром — та же история. Животные чувствительны ко всем этим запахам, особенно кошачьи. А этот дым стоял такой, что даже у Хёнджина, который к кошкам был скорее равнодушен, слезились глаза.       — Угомонись, чисть. Кота уже вторые сутки не видно.       — Сбежал, наверное, — сказал Хан, когда Хёнджин вернулся и сел на пол, подальше от дыма.       — Да что ты говоришь? А я не заметил, — Хёнджин закатил глаза, но в голосе прозвучала неподдельная злость. Он сбежал в глушь, в горы, в забытое всеми сраное село на три дома, где один жилой и две халупы, от которых только фундамент, как единственный выживший воин ведёт бой со временем. И ради чего? Чтобы его единственный сосед — кот — испарился из-за шаманских игр друга?       — Не переживай, вернётся, — отмахнулся Джисон, продолжая окуривать углы.       Хёнджин понимал, что спорить бесполезно. Джисона не переубедить, когда он в ударе. Желание отхвастать друга тем же веником, каким он окуривает дом, росло по секундам. Хван выдохнул. Он найдёт кота.       ×××       Хёнджин психанул. Ничего не сказав, просто вышел из дома, обыскал весь участок и, не обнаружив кота, направился в лес — ибо больше бежать из этой дымокамеры некуда.       Лес встретил его привычной густой темнотой. Ночь стояла безлунная, только звёзды — холодные, колючие — рассыпались по небу, словно кто-то просыпал соль на чёрную скатерть. Тропа, которую Хёнджин запомнил ещё с того раза, когда гнался за котом, теперь казалась незнакомой. Но ноги сами несли его вперёд — к озеру.       Он шёл медленно, стараясь не шуметь. Воздух был влажным и тёплым, пахло прелой листвой, мхом и чем-то сладковатым, дурманящим. Где-то вдалеке ухал филин — низко, гортанно, так что мурашки бежали по спине. Хёнджин передёрнул плечами и ускорил шаг.       Озеро открылось неожиданно.       Когда солнце исчезает с линии горизонта, а туман опускается на воду, цепляясь за кувшинки белыми пальцами, можно стать свидетелем таинства, не предназначенного для человеческих глаз.       Хёнджин замер меж деревьев, едва дыша. Луна, спрятавшаяся за тучами, вдруг выглянула, и её свет залил всё вокруг бледным, нереальным сиянием.       Хван увидел его не сразу. Сначала только тень на середине озера — тёмное пятно на серебристой глади. Потом — силуэт, который двигался слишком плавно для человека, слишком бесшумно для живого существа. Ни плеска, ни всплеска — словно вода расступалась перед ним по доброй воле.       В чертах его лица высокие скулы точно выточены из мрамора, а губы — чуть тронуты синевой, но в их изгибе столько тепла. Взгляд его прохладен и ласков, он забирает всю дневную усталость и дарит взамен древний, глубинный покой.       Хёнджин не мог отвести глаз. Незнакомец — если это был человек — был прекрасен той особой, тревожной красотой, что не принадлежит миру людей.       И вдруг парень почувствовал: незнакомец знает, что за ним наблюдают. Не поворачивая головы, одними уголками губ он чуть заметно улыбнулся — будто знал что-то, чего Хёнджин ещё не понял.       Он вошёл в воду не спеша. Ступни осторожно ступали по илистому дну, поднимая лёгкое облачко мути, и казалось, мир вокруг замер под влиянием чар, неподвластных времени.       Хван присел на корточки за прибрежным кустом, боясь даже дышать. Фонарик он не включал — и так всё было видно в лунном свете.       Вода дошла до колен — тёмная, гладкая, как полированный обсидиан. Мышцы бёдер напрягались при каждом шаге, перекатывались под бледной кожей, влажно поблёскивающей в косых лучах лунного света. Он широк в плечах, но по-юношески строен — та редкая порода мужской красоты, где сила и грация живут в совершенном равновесии.       Вот вода достигла пояса. Он остановился на миг, запрокинул голову, подставляя лицо тусклым лунным лучам. Свет серебрил резкие скулы, проводил холодной кистью по шее, скользил по ключицам, задерживался в ямочке у основания горла. Глаза закрыты, губы чуть тронуты улыбкой — ленивой, какая бывает только в предчувствии блаженства.       Затем он нырнул. Бесшумно, словно камень ушёл под воду. Хёнджин затаил дыхание, считая секунды. Одна, две, три… Десять… Двадцать… Сердце пропустило удар.       На двадцать пятой секунде водная гладь взорвалась фонтаном брызг. Дух вылетел из воды по пояс, отфыркиваясь, как огромный кот, случайно упавший в ванну. Тёмные мокрые волосы хлестнули по спине, и Хёнджин невольно залюбовался.       Мокрые тёмные волосы зачёсаны назад, открывая высокий чистый лоб и линию роста волос. Вода стекала по лицу ручьями, собиралась в ямочке над верхней губой, дрожала на подбородке каплями, прежде чем сорваться вниз.       Грудь его, влажная, блестящая, мерно вздымалась и опадала. Соски затвердели от прохлады, по животу, пересечённому чёткими кубиками пресса, сбегали тонкие струйки воды — ниже, туда, где вода скрывала самое сокровенное.       В такой позе он похож на божество — совершенное творение природы, сотканное из мышц и ленивой чувственности.       Хёнджин понял, что смотрит уже слишком долго. И слишком откровенно. Но отвести взгляд не мог.       Потом, вздохнув, дух развернулся и направился к берегу.       Хван вжался в кусты, надеясь, что его не заметят. Но дух, казалось, знал. Он выходил медленно, давая воде стечь. Она струилась по его телу ручьями — с плеч, со спины, с ягодиц, с бёдер. Капли дрожали на кончиках пальцев, срывались с мокрых волос, падали на нагретые за день камни.       Он поднял полотенце, не торопясь промокнул лицо, шею, грудь. Провёл махровой тканью по спине, насколько хватало руки, затем перекинул полотенце через плечо и направился к лесу — прямо туда, где прятался Хёнджин.       С каждым шагом тень становилась чётче. Хван разглядел: из волос, ещё не высохших, поднимались к небу два острых уха — подвижных, как у настороженного зверя. А сзади, за поясницей, вился длинный хвост с кисточкой на конце; он лениво очерчивал в воздухе полукруг, смахивая капли с травинок.       — Негоже о незнакомцах глаза стирать, срамник? — раздался голос — мягкий, бархатный, с ленивой усмешкой.       Хёнджин выпрямился. Вблизи дух был ещё более нереальным: кожа бледная, почти прозрачная, глаза — золотые, с вертикальным зрачком, как у кошки. Только теперь Хван понял, что на духе нет ни одежды, ни даже намёка на стыд — влажное тело обнажено целиком, от острых ушей до кончика хвоста. Лунный свет скользил по гладкой груди, по изгибу бёдер, задерживаясь на правой стороне живота, где чуть ниже рёбер белел длинный, тонкий шрам — старый, но до сих пор заметный, ровный след, но гораздо шире, чем лезвие ножа. И этот взгляд — спокойный, изучающий, с лёгким прищуром.       — Кто ты? Как тебя зовут? — спросил Хван, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Хм. Наглый какой… — дух скрестил руки на груди, и на его губах заиграла знакомая ухмылка — та самая, которую Хёнджин видел на рыжей морде. — В основном скотина, сука, тварь, животное. Ты сам меня так называл.       Хван поперхнулся воздухом.       — Лино? — выдохнул он, хотя уже знал ответ. — Так ты перевёртыш? — спросил Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В голове не укладывалось: человек, но с ушами и хвостом. Золотые глаза. И этот шрам на животе — от меча, не иначе.       Лино фыркнул. Хвост дёрнулся, хлестнув по воздуху.       — Я дух! — голос его вдруг стал ниже, с рычащей ноткой.       Хёнджин сделал шаг вперёд. Кусты хрустнули под ногой, но отступать было поздно.       — Какой? — спросил он. — Леший? Водяной? Домовой?       Лино прищурился. Вертикальные зрачки сузились в тонкие щёлочки. Он медленно обошёл Хвана по дуге — бесшумно, как хищник. Хвост скользнул по траве, оставляя влажную полосу.       — Тебе-то какая разница? — бросил он наконец, и в голосе его слышалась откровенная насмешка. — Явился, глаза вытаращил, на голое тело пялишься, а теперь ещё и анкету заполняешь.       Он остановился напротив, скрестив руки на груди. Шрам на правой стороне живота чуть заметно блеснул в лунном свете — старый, но точный удар, скользнувший под рёбрами.       Хёнджин сглотнул. От духа пахло озером, тиной и чем-то сладким, дурманящим.       — Просто… интересно, — выдавил он.       Лино усмехнулся, обнажая чуть заострённые клыки.       — Интересно ему. А мне интересно, сколько можно прятаться в кустах, как зайцу?       Он протянул руку — и легонько щёлкнул Хвана по носу.       Хёнджин дёрнулся назад, задев плечом ветку куста. Листья посыпались на землю, и он едва удержал равновесие, чтобы не плюхнуться в грязь.       — Ты… — выдохнул он, прижимая ладонь к носу. Щелчок был лёгким, почти невесомым, но сам факт — какой-то детский, издевательский — заставил кровь прилить к щекам.       Лино отошёл на шаг, пряча руки за спину, и его хвост описал в воздухе довольную восьмёрку.       — Я, — подтвердил дух с улыбкой, в которой сияла откровенная насмешка. — А ты краснеешь, срамник.       — Я не краснею! — соврал Хёнджин, хотя щипало в ушах и шее. — Просто… жарко. И вообще, ты голый стоишь перед незнакомцем и ещё издеваешься?       — А что мне, юбку надеть? — Лино приподнял одну бровь, и острые уши чуть развернулись вперёд, будто ловя самую интересную часть разговора. — Ты ко мне в гости не напрашивался. Сам припёрся и уселся в кусты подглядывать. Не нравится — не смотри.       Он демонстративно потянулся, закинув руки за голову. Мышцы живота натянулись, и шрам на правой стороне стал ещё заметнее — белый, гладкий, точно его оставил хорошо заточенный клинок. Хвост выгнулся дугой, капли с кисточки слетели прямо на руку Хёнджина.       Хван отдёрнул конечность, будто обжёгся.       — Я не подглядывал! Я… просто проходил мимо. И услышал плеск. Решил проверить, не утонул ли кто.       — Ага. — Лино опустил руки и сощурился, золотые зрачки сверкнули. — Мимо проходил. Ночью. По лесу. Без фонарика. К озеру, где уже сто лет никто не купается. Очень правдоподобно.       Дух с грацией кошки развернулся на пятках и сделал пару шагов куда-то в кусты. Хёнджин всё ещё сидел на мху, не зная, куда девать глаза.       — Стыд щёки не сожжёт?       — Одежду надо, что ли?       — Умный какой, — фыркнул дух, не оборачиваясь. Хвост его качнулся, указывая куда-то в сторону. — Отвернись, срамник. Или тебе ещё на одно представление поглазеть интересно?       Хван послушно отвернулся, уставившись на тёмную стену леса. За спиной слышалось: шорох полотенца, мягкое «брось куда попало», потом шелест ткани — сухой, благородный, не похожий на грубую походную одежду.       — Можешь поворачиваться, — разрешил Лино через минуту.       Хёнджин обернулся и замер.       Дух стоял на фоне лунной глади, и первое, что бросилось в глаза, — ткань. Ханбок был стар, это чувствовалось сразу: не в том смысле, что изношен, а в том, что его шили давно, в другую эпоху, когда на каждый стежок тратили дни. Чогори — тёмно-вишнёвый, почти чёрный при луне, но с глубоким, тёплым отливом, как переспелая черешня. Шёлк. Настоящий, плотный, тяжёлый шёлк, который не купишь в лавке. По вороту и обшлагам широких рукавов шла вышивка — серебряной нитью, такой тонкой, что узор казался дымкой: пионы и облака, символы достатка и знатности.       Паджи были того же цвета, свободные, мягко падающие до щиколоток. И только присмотревшись, Хёнджин заметил на левом боку искусный разрез, почти невидимый в складках, откуда выбивался кончик хвоста — чуть серебристый в лунном свете, пушистый, слегка влажный.       Дух уже затянул пояс — широкую ленту цвета слоновой кости, вышитую всё той же серебряной нитью. Его волосы, ещё не до конца высохшие, лежали тёмными прядями, и в них запутались несколько сосновых иголок. Острые уши чуть выглядывали из-под волос, но теперь, в этом аристократическом одеянии, они не казались чужеродными. Наоборот — придавали ему сходство с древними портретами: вельможа из времён первых королевств, только что сошедший с шёлкового свитка.       Лино повёл плечами, привыкая к одежде. Шёлк заструился, поймав лунный свет, и на мгновение показалось, что сам дух засветился изнутри.       — Старое? — спросил Хёнджин.       — Триста лет, ещё не ношено. — Лино провёл ладонью по вороту, поправляя вышивку, и Хван заметил, как бледные пальцы бережно скользнули по серебряным нитям. Этот жест — почти ласковый, почти благоговейный — выдал в духе того, кто помнил другие времена.       — Ты… ты был аристократом? — спросил Хёнджин тихо. Вопрос вырвался сам собой.       Лино поднял на него золотые глаза. Вертикальные зрачки на секунду расширились, потом сузились обратно.       — Был. Когда-то. Очень давно, — ответил он, и в его усмешке вдруг проступила не боль, а спокойная, умудрённая принятием.       Дух шагнул вперёд, и ханбок мягко зашелестел. Хвост лениво очертил в воздухе полукруг. Теперь Лино был прекрасен той холодной, далёкой красотой, какой бывают старые картины и забытые легенды.       Дух сделал несколько шагов и уселся на ближайший камень, по-хозяйски вытянув ноги.       Хван выпрямился, оторвавшись от завораживающего зрелища, прошёл несколько шагов, приблизившись к духу почти вплотную.       — Как обратно выйти, знаешь? — спросил Хёнджин, первым нарушая тишину.       Лино чуть повёл плечом. Острые уши развернулись в сторону чащи, уловили что-то, чего человек не слышал, и вернулись обратно.       — Знаю, — ответил он. И добавил ни к селу ни к городу: — Тут каждая тропа мной топтана.       — Так пошли, — Хван сделал шаг в сторону едва заметной тропинки, уходящей от озера вглубь леса.       — Нет.       Парень замер. В голосе духа прозвучало то же самое спокойное, железное «нет», что и тогда, когда он обходил его по дуге, разглядывая как диковинного зверя. Только сейчас без насмешки, только усталая решимость.       — Почему? — Хёнджин повернулся обратно. Под ногой хрустнул сучок — звук показался оглушительным в ночной тишине.       Лино не ответил сразу.       — Потому, — сказал дух. — Достаточно понятно?       Хвост дёрнулся, хлестнул по воздуху — резко, почти болезненно.       — Как помещение освободится, так сразу, — продолжил он, и его голос вдруг пошёл на повышение, зазвенел той самой рычащей ноткой, что Хёнджин уже слышал. — Твой друг-идиот понавешивал на дом амулетов, а значения их не знает.       — На какой дом? — не понял Хван. — Мы же в лесу.       — А ты разве не к дому выйти хочешь, срамник?       Хёнджин нахмурился. Точно. Хан же действительно проводил какие-то «очистительные ритуалы»: дымил, наклейки по стенам расклеивал, но Хван и подумать не мог, что эти обряды подействуют.       Хотя, что уж там говорить, о существовании духов он тоже мысли не допускал, а теперь…       — Духов в мире достаточно, и добрых, и злых, — продолжал Лино, и его хвост забил чаще по мокрой траве. — Слетятся на зов его всякие паразиты. Как мне потом с этим разбираться? Да и раз он шаман, так чего не разобрался в моих оберегах? Межеумок он, вот и всё.       С этим и не поспорить. Хёнджин вздохнул — глубоко, всей грудью, втягивая влажный лесной воздух. Он посмотрел на Лино: на его напряжённые плечи, на хвост, который уже не бил, а устало лежал на траве, на уши, прижавшиеся к голове — как у обиженного зверя. Дух был прекрасен в своей злости. И в своей беззащитности тоже.       — Я понимаю твоё недовольство, — сказал Хван мягко. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь они стояли почти как тогда, когда Лино щёлкнул его по носу — только сейчас никто никуда не тянул руки. — Но если мы протусуемся тут ещё хотя бы полчаса, дому будет хана. И меня данная перспектива тоже не прельщает. Отведи меня, пожалуйста, и я со всем разберусь.       Он кивнул куда-то в сторону леса, за которым, в паре километров, осталась их палатка и рюкзаки.       Лино молчал. Долго. Так долго, что Хёнджин успел услышать, как в камышах плеснула рыба, а где-то далеко охнул филин, низко и гортанно.       Этот же товарищ опять заблудился… Не хватало ещё чтобы, не дай бог, тут слёг и помер.       Потом дух выдохнул. Шумно, сквозь зубы, как выдыхают, когда принимают нелёгкое решение.       — Пошли, — бросил он. — Только сразу условие: придёшь — всё уберёшь и ни слова обо мне не скажешь. Понял?       Парень кивнул в знак согласия. И дух первым шагнул на тропу.       Хёнджин двинулся следом, но Лино вдруг остановился, обернулся через плечо — и протянул руку назад. Ладонью вверх, не глядя. Жест был точным, как будто он делал это сотни раз.       Хван не сразу понял, что от него требуется. А когда понял — осторожно вложил свою ладонь в раскрытую ладонь духа.       Ладонь Лино оказалась тёплой. Удивительно тёплой для существа, вышедшего из холодной озерной воды. Пальцы сомкнулись мягко, но надёжно — и Хёнджин вдруг отчётливо ощутил: ладонь немного меньше его собственной. Не значительно, но заметно. И сам дух, когда повернулся и встал рядом, оказался чуть ниже — ровно настолько, чтобы Хвану пришлось слегка опустить взгляд, встречаясь с золотыми глазами.       — Не отпускай, — сказал Лино тихо. Без усмешки, без рыка. Просто — устало и доверительно.       И они пошли в темноту, туда, где между стволами уже начинал брезжить серый, неуверенный рассвет. Ладони их были сцеплены — тёплая и чуть более прохладная, большая и чуть меньшая. И Хёнджин подумал, что, может быть, не так уж страшно заблудиться в лесу, если есть кому держать за руку.       Сколько времени прошло в пути, Хван определить не мог.       Они вышли к опушке, где уже виднелись огни дома. Лино остановился, отпустил руку Хёнджина.       — Дальше сам.       — Спасибо, — сказал Хёнджин.       Дух кивнул и шагнул назад, в темноту. На мгновение показалось, что он растворился в воздухе, но тут же на заборе Хёнджин заметил знакомый силуэт — рыжий кот сидел, вылизывая лапу, и делал вид, что ни при чём.       — Ах ты, — выдохнул Хёнджин, но беззлобно.       Он толкнул калитку и вошёл в дом.       Друзья спали. Джисон по-прежнему храпел, Феликс перевернулся на другой бок, Бан накрылся с головой одеялом. Хёнджин тихо прошёл на кухню, налил воды и сел у окна.       Его рука всё ещё хранила тепло чужой ладони.       Хван мотнул головой, возвращая мысли в порядок. Времени на раздумья будет много, а на выполнение обещания — в обрез. Хёнджин встал со стула и двинулся снимать все амулеты. Один за другим. Травы, связки, красные нитки — всё это он аккуратно складывал в мусорный пакет.       ×××       — Ты чё творишь? — возмутился Джисон, когда заметил пропажу.       — Уже убрал всю твою хрень, — произнёс Хёнджин, отпив глоток из чашки.       — Ты ничего не понимаешь в шаманстве! — возмутился Хан.       — А мне и не надо.       Переспорить Хёнджина Джисон не решился — да и лень было: после вчерашних гуляний голова болела у всех.       Ближе к вечеру гости стали копошиться в сборах, разбирая свои вещи по сумкам.       Хёнджин стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к деревянному косяку. Он молча наблюдал, скрестив руки на груди.       Феликс выволок из спальни свой огромный рюкзак — ярко-оранжевый, заметный издалека — и едва не задел им напольную вазу, стоявшую у стены. Он чертыхнулся одними губами, перехватил лямку и осторожно поставил рюкзак у двери.       Бан сосредоточенно орудовал на диване. Перед ним лежал распахнутый синий баул, и он методично утрамбовывал в него общие вещи.       Чанбин сидел на краю кресла, перебирал лямки, трогал карабины, иногда проводил ладонью по лицу, словно пытаясь прогнать остатки тревожного сна.       А Джисон — главный виновник последних событий, самопровозглашённый шаман — суетился у журнального столика. Перед ним в беспорядке лежали его амулеты: пучки сушёной полыни и зверобоя, три бубенца на кожаных шнурках, засохший гриб, берестяная пластинка с нацарапанными знаками, несколько птичьих перьев, свёрнутых в трубочку, и даже заячья лапка на красной нитке. Джисон торопливо сгребал всё это в полотняный мешок, иногда останавливаясь, чтобы пересчитать или заглянуть под столик — не укатился ли куда мелкий оберег. Хан дорожит своим барахлом.       Наконец, завершив эту вакханалию, толпа тем же составом, что и пришла, вывалилась за пределы мадана. Он пошёл провожать, с облегчением в глазах наблюдая, как друзья грузятся в минивэн. Феликс за рулём, Бан на пассажирском, сзади — Чанбин и Джисон. Джисон всё ещё не выпускал мешок из рук.       Двигатель чихнул, завёлся со второго раза. Минивэн медленно выкатился за ворота, подпрыгивая на гравийной насыпи. Феликс коротко посигналил — два раза — и машина свернула за поворот, скрывшись за клёнами. Красные габаритные огни мелькнули в последний раз и растаяли в вечерней туманной дымке.       Хёнджин развернулся на пятках и двинулся обыскивать окрестности внутреннего двора.       Он оббежал крыльцо, заглянул под старую скамейку, где любил прятаться соседский кот, — пусто. Хвост Лино мелькнул за цветочным кустом. Хван рванул туда, раздвигая ветки руками, но нашёл только прошлогоднюю шишку. Он не сдавался — энтузиазм распирал его изнутри, как будто он участвовал в весёлой охоте, а не в поисках капризного духа. Хёнджин пришёл в пристройку, опустился на колени, заглянул в щель между досками — и встретился взглядом с парой золотых огоньков. Сердце подпрыгнуло. Но огоньки моргнули и пропали — дух исчез, растворился в сумерках. Азарт растёкся по венам. Он вышел за пределы мадана, обошёл всю стену вокруг, но Лино нигде не было. Хёнджин чуял присутствие духа — этот сладковатый, дурманящий запах, витающий в вечерней уличной свежести.       Он задрал голову: на крыше дома, свесив хвост, сидел Лино — но не в человеческом облике, а рыжим, пушистым котом с золотыми глазами. «Попался!» — обрадовался парень и полез по приставной лестнице, вытянутой непонятно откуда, готовый карабкаться куда угодно, лишь бы добраться до этого хитрого зверя.       Кот на крыше даже не двинулся. Сидел, свесив лапы, и смотрел на Хвана сверху вниз с таким царственным спокойствием, будто его личное появление было величайшей наградой. Золотые глаза в сумерках горели насмешливо, хвост лениво вилял из стороны в сторону.       Лестница качнулась в последний раз, и он наконец оказался на тёплом, пахнущем смолой шифере. Кот сидел в трёх метрах — рыжий, пушистый, с кисточками на ушах и невыносимо довольной мордой.       — Догнал, — Хван перевёл дыхание и расплылся в улыбке. — Что скажешь?       Кот зевнул — демонстративно, во весь рот, показав розовый язык и мелкие острые зубы. Потом медленно поднялся, потянулся — выгнул спину, вытянул передние лапы, распушил хвост трубой — и вдруг прыгнул.       Прямо на Хёнджина.       Хван охнул, едва удержав равновесие на покатой крыше, но кот уже приземлился ему на плечо — лёгкий, тёплый, с мягкими лапами, выпустившими коготки ровно настолько, чтобы не упасть. Рыжая морда ткнулась Хёнджину в щёку, мокрый нос фыркнул, и низкое, урчащее «мррр» разлилось по всему телу вибрацией.       — Ты… ты тяжелее, чем кажешься, — пробормотал Хван, одной рукой придерживая кота, другой цепляясь за край крыши.       Кот в ответ лизнул его в ухо — шершавым, горячим языком — и довольно зажмурился.       — Ладно, — дёрнулся Хёнджин, чувствуя, как внутри распускается что-то тёплое и глупое. — Победил. Сдаюсь.       Кот чихнул — будто согласился — и вдруг обмяк, потёк, превращаясь на плече Хвана в привычную человеческую форму. Вишнёвый шёлк ханбока облепил спину, хвост обвил шею Хёнджина, тёплая ладонь легла на живот.       — Ещё будешь меня ловить? — спросил Лино прямо у уха, удобно расположив голову на чужом плече так, что Хван спиной буквально почувствовал ленивое, насмешливое мурчание голоса.       — Буду, — ответил парень.       С крыши открывался вид на тёмный сад, на дорогу, уходящую в туман, и на одинокую звезду, только что загоревшуюся над лесом. Было хорошо. Было правильно. И Хёнджин ни за что на свете не хотел, чтобы это заканчивалось.