Тридцать три на тридцать три на тридцать три

Мне всегда казалось, что воля человека определяется его характером. Достижениями. Силой и навыками. Но лишь недавно мне открылось, что истинная воля — это не внешний лоск и выспренная маска. Это то, через какое дерьмо он способен пройти.

С любовью,

30.11

      Добротное искусственное солнце нынче установили над Селестией: весь день ставили, строительные краны долго слаженно гремели, тяжко выдувая в окна жилых домов клубы густой смолы. Она до сих пор липко клеилась по углам квартир, непритягательными струйками, как сопли, стекала вниз; иногда капала на вещи. Иногда — на телевизор, на изобретения и даже на старенькое антикварное радио. Как было в одном из жильников.       Чуть-чуть клокочущим, немного запинающимся выходил звук из всех устройств — глушилки связи от баз Ордена давали о себе знать. Где-то не двигалось изображение, как на телевизоре; где-то — звук не шел, как у изобретения. А что-то стояло и просто для красоты.       Шла модная заставка.       Логотип шоу в виде черного шара погас, и грани изобретения озарились красивой женщиной в платье — ведущей. Выскочившая внизу плашка подсказала ее имя — Алиса.       — Тейват, ток-шоу «Пусть не врут», в этой студии мы обсуждаем невыдуманные истории, о которых невозможно молчать. — Женщина тряхнула копной длинных волос, качнув парящий над ней металлический обод. Сидящий за изобретением зритель никак не отреагировал. Рука лениво крутила гаечный ключ, копалась параллельно в устройстве радио. Между тем кадры с кратким экскурсом в историю сегодняшнего выпуска завершились, и голос ведьмы бодро возвестил: — Сегодня в нашей программе мы поговорим о Кавехе — проектировщике и архитекторе искусственного освещения, и узнаем, что за правда скрывается за его месячном пребывании в психиатрической больнице №33. Тема эфира — Записки сумасшедшего.       Зритель прервался: выхлопная труба изобретения полетела, разразившись паром. В ультрамариновом небе гаркали чайки. Придется еще долго тянуть выпуск: пока представят всех гостей, пока эксперт с каждого региона не выразит мнение; дождется микрофона. За это время пролетит рекламная пауза, на которой будут крутить плюшевую игрушку дракончика, встанет на место труба и зритель успеет подтащить к креслу стопку писем, взяв в руки канцелярский нож.       — После рекламы я успокоила студию касательно вопроса об уместности подозреваемого сумасшедшего в обществе, — говорила Алиса, пока сама с интересом поглядывала в сторону выхода из-за кулис, — …и сейчас здесь появится главный герой нашего выпуска — Кавех!       Заиграла музыка, захлопала галерка в зале, и на сцену вышел исхудавший и весьма бледный молодой человек в парадном костюме. Ничего лишнего. Ничего не сказать. Совершенная будничность. Кавех кратко поздоровался с ведущей, не забыв блеснуть перед камерой умеренной полуулыбкой, и только после присел на диван. Закинул ногу на ногу.       От гостя сквозила преувеличенная непринужденность.       — Итак, Кавех, полгода назад тебя насильно поместили в нашумевшую психиатрическую больницу №33. Ее известность в большинстве своем происходила от экспериментальности практикуемых методов, — зачитывала сценарий Алиса, и зритель вздохнул: прогоняют один и тот же текст для зевак, заглянувших с рекламы. — …Но давай начнем по порядку. Для начала просвети нас: почему ты оказался там? В чем причина?       Битые, неровные пиксели. Они не могли в полной мере отобразить выражение лица Кавеха: спокойное, нарочито мягкое и главное — непроницаемое. Помогли лишь транслировать улыбку Кавеха и как он деловито сцепил пальцы на колене в замок.       — Знаете… причины как таковой не было. — Он повернул лицо к экрану, впиваясь взглядом. — Просто в один день я перестал воспринимать, в каком времени живу.       «Лжец», — фыркнул зритель. Из его рук тихо выскользнуло раскрытое письмо, и то упало в пятно густой смолы. Аль-Хайтаму 06.11. …не имею понятия. Полнейшего. Они поместили меня сюда. Они предпочли загнать меня, как последнего диссидента, в лечебницу, посчитав неугодным. Раз за разом, сеанс за сеансом, ты подозреваешь во мне бредовые мысли. Но это не так. Я нормальный — нормальный ровно в той степени, чтобы не подозревать у меня психоз, и ненормальный настолько, что не могу жить на воле. Я верю, что я нормальный, и, пока я верю, знаю, что эта больница не взлетит на воздух. Сегодня я — в бимаристане древности. Вокруг меня больные всех мастей. Мы гуляем вокруг расписных колоннад внутреннего двора, смотрим на игру солнца в бассейнах с застоявшейся прохладной водой. Врачи — мудрецы в благородных белых чалмах. Они обходят пациентов, невзирая на пол или возраст. Обмывания по утрам, горшочки тушеного мяса и звукотерапия по вечерам. Я слышу, как бренчит дутар, разлагается покойная мелодия по акустически совершенным залам из резного камня. И еле слышный гомон, ровный свет факелов по стенам… Не здесь мы должны быть, Хайтам. Не в этом месте, где стены выкрашены вонючей побелкой, а больные ходят под себя. Не хочу я жить под искусственным солнцем, которое же сам спроектировал, Хайтам. Пойми, я нормальный — всего лишь болен за тот век, в котором никогда не смогу жить. Подпись: Кавех       — Значит, проблема все-таки была? — терпеливо продолжала ведущая.       — Не сказал бы. Окружающие говорили, что я стал причудливым. Для всех, в том числе для моего лечащего врача, было удобнее вписать в анамнез «искаженное восприятие реальности». Они полагали, что, если я вижу вместо небоскреба дворец в арабесках, то я моментально приписываюсь к потерявшим связь с реальностью вообще.       — Разве же это не так?       — Не так. Основное различие между мной и сумасшедшим в том, что я сознательно не воспринимаю окружающий мир таким, каким он предстает на самом деле.       Зал зашептался. Поползли слушки.       Кто-то с конвоя приглашенных экспертов потянул руку к микрофону, вызвав у зрителя раздражение. Он несдержанно отряхнул упавшее письмо и бросил в стопку к остальным.       Лица, лица и еще раз лица. Целая плеяда их промелькнула на экране с соответствующими плашками.       — Это точно не раздвоение личности, — утвердил ведущий ученый по ядерной мелохимии, Альбедо.       — Не вижу признаков депрессии, — задумчиво-холодно произнесла лидер движения социофобов в Инадзуме, Райден.       — Он определенно не мертвая мета, — изрекла Ци Ци из ассоциации кладбищенской эстетики Ли Юэ.       А Кавех — уверенная полуулыбка, выверенные движения — ответил им:       — Сомневаюсь, что науке в принципе известно что-либо из самостоятельно намерения человека отречься от современных реалий. Но даже так мой лечащий врач придумал способ, как сохранить легенду о моей душевной болезни. Он создал диагноз. Вот так, на ходу. И назвал его «вялотекущая ангедония с симптоматикой бредового расстройства».       — Будьте добры…       — Рассказать, что же он подразумевал под этим диагнозом? Только не смейтесь. Знаете же, что ангедония — это неспособность получить радость от привычной деятельности? Так врач утверждал, будто «вялотекущая ангедония — это неспособность получить радость от в принципе всего окружающего мира». Мол, проявление у нее меньше.       — Интересно, весьма интересно… — покивала Алиса. И, как зритель и ожидал, выдала следующий виток сюжета: — Но кем же был ваш врач?       Кавех словно ждал этого вопроса. И видел как будто не меньше. Прожекторы высветили его лицо в канонаде стилизованных белых стен, красных диванов, ярко показали его взгляд, направленный вперед: не в камеру, а в то, что было за ней.       На стопку писем, перебираемых зрителем.       — Его имя я не могу разглашать в целях конфиденциальности. Руководству психиатрической больницы №33 им. Изначального 01.11. Уважаемая главный врач Нахида! Поскольку номинально я не имею права обращаться к Вам напрямую, спешу сообщить в письменной форме, что лечение мое проходит относительно успешно. В рамках той успешности, которую Ваш врач считает. Я же — нет. Прошли уже практически сутки с тех пор, как я поступил на лечение к Вашему врачу-гордости, Вашей, как было утверждено, «гарантии успешной выписки», аль-Хайтаму. Спешу сообщить уже по правде, что врача этого мне более чем хватило. Вы спросите «почему?», а я отвечу, что на протяжении всех упомянутых двадцати четырех часов (двадцати! четырех!) не помню ни одной минуты, когда бы мог побыть в исключительной тишине и покое. Ваш т.н. врач возомнил, будто бы имеет право диагностировать и исследовать мое психическое состояние беспрерывно! Понимаете? Беспрерывно! Аль-Хайтам свято убежден, будто «напасть», якобы постигшая меня, имеет куда более сложные корни для диагностики. А сам же название болезни сказать не может! Знаете почему? Да потому что стыдится, что не может назвать, чем же таким удивительным я болен. Вот каково же будет его удивление, когда он поймет, что болезни никакой у меня нет вовсе. Что же, помогу ему упастись от гнева руководства и самостоятельно исправлю допущенную им оплошность. Говорю напрямую: Ваш врач боится признаться, что не может раскрыть тайну моей психической жизни. Потому что нет тайны — просто нет. Поменяйте мне лечащего врача. Смилостивитесь к несчастному. Подпись: Кавех Главному врачу психиатрической больницы №33 им. Изначального Нахиде С. 03.11. Пациент бредит. Однако я не могу назвать его поведение расходящимся с реальностью. Он трезво мыслит. Он оценивает свои силы. Высшие психические функции ни в коем разе не пострадали. КТ, МРТ и ЭЭГ не выявили аномалий в работе мозга. Правда, назвать его здоровым невозможно. Пациент утверждает, что, если я не выявлю у него психического заболевания, то больница будет испепелена дотла. Мы все в большой опасности, говорит он. Причин и виновника не называет. При отрицательной динамике лечения буду вынужден требовать изолировать его в одиночной палате. Пациента не интересует реальный мир. Возможно, стоило бы подозревать синдром навязчивых грез, если бы не устойчивый бред с сохранением положительной симптоматики. Он не живет в фантазиях. Пациент изъявляет желание жить в фантазии, но не живет. Пациент верит в собственное явно бредовое убеждение, но иных, категорически невозможных утверждений не выражает. Пациент здоров ровно в той степени, в которой его можно назвать больным. Не могу не спросить: за что пациент был принудительно отправлен на лечение? — аль-Хайтам       — Вот как, — Алиса задумалась. — Хорошо, редакция уважает ваше желание. В любом случае мы не получили его ответа на наше приглашение на шоу.       — Так будет правильно, — сказал Кавех. А сам посмотрел: не смей вспоминать то письмо. Аль-Хайтаму 07.11. …не отстанут от нас. Придумай что-нибудь умное. И побыстрее. Надо избавиться от хвоста. Что-нибудь вроде… не знаю, патологической потери интереса? Давай, умник, хвастани словечком! Обоснование не важно. Подпись: Кавех       — Но при всем уважении, Кавех… — Алиса прошлась по студии. Присматривалась куда-то к кулисам, ждала ведь, точно ждала. — Вы так не ответили на самый первый вопрос.       Спокойствие и тонус лицевых мыщц — то, что отображает камера. Кавех спокойно возразил:       — Разве?       — Ну конечно. В Акаше уже давно ходят слухи, почему вас упекли в психбольницу. Но даже само управление Сумеру не может дать четкого ответа. Не поделитесь ли: за что? Пациенту палаты №33 08.11. Я верю тебе. P.S.: Дальнейшие письма будут также шифроваться. Руководство не должно узнать. — не указано       И чайки резко замолчали. Вой моторов дендробусов заглох, газонокосилки перестали гудеть. Зритель как бы играл с гостем телешоу в гляделки: кто скажет больше, кто скажет меньше. Кто взглянет на письмо в неподходящий момент.       Кавех выдержал паузу.       — Превосходство. Превосходство государства над личностью. Вот и всё. — Он улыбнулся. — Ведь, по их мнению… Аль-Хайтаму 09.11. Уж поверь, доверие твое не подведу. Чертежи искусственного солнца хранятся в моем доме; под кроватью. Доска ламината слегка отходит от остальных. Взгляни туда. Посредник — цыганка Дори из нижних районов. Тогда больница будет спасена от сноса. Подпись: Кавех       — Как мог создатель продать свое величайшее творение, если он не псих?