Тридцать три на тридцать три на тридцать три

Человеку всегда проще не существовать — достаточно лишь молчать и наблюдать. Этот молчащий живет в выдуманном мире, в котором он уже давно постиг силу, и вместо участия в реальной жизни смотрит в экран того, что жизнь представляет. Но рано или поздно настанет пора выключить телевизор. Не правда ли, Хайтам?

С любовью, 31.11.

      Гостью собирались представить в тот самый момент, когда она уже выкатилась на сцену.       В студии повисло неловкое молчание. Молчала и гостья. Лишь спустя несколько невыносимо долгих секунд трубка позади ее головы разразилась паром, и программа запустила эмоцию удивления. Отобразила последовательно: эмоция удивления, эмоция неловкости, эмоция извинения. Раскланиваясь и извиняясь, гостья на колесах вкатилась обратно в закулисье.       Неловкую заминку постаралась замять Алиса. Она — неслышно — прокашлялась, сверилась со сценарием и, обернувшись… заговорила одними губами, без звука.       Зритель цокнул: звук телевизора сломался. Теперь работало только изображение на изобретении. И больше ничего.       Досадливо вздохнув, зритель устроился в кресле с пачкой вскрытых писем. В окно долетали признаки внешнего мира: перекличка чаек, бой волн о набережную. Строительный мусор. Зритель устал от этих признаков, но окно закрывать не спешил.       Беззвучные люди на экране представляли гостью, взошедшую на сцену теперь нормально: Катерина — машинариум Снежной, изобретенный в Фонтейнском регионе, хостес больницы №33. Одна из новейших моделей, способная самостоятельно передвигаться благодаря шасси с колесами, без эффекта зловещей долины в мимике и работающая на современном паровом двигателе. Если знать ее программу — взломать проще простого.       Наверняка фокус камеры на ведущей предназначался для очередного напоминания темы выпуска. Небось она рассказывала о роли Катерины в деле Кавеха. Посредник и передатчик писем, предательство которого невозможно. Лучшие умы и техники уже успели после взрыва больницы разобрать ее на запчасти и собрать обратно.       Поэтому теперь Катерина здесь: встала на тормозах рядом с диванами, почтительно сложив ладони на животе. Когда ее искусственный рот открывался, из него однозначно выходили слова, коими весь месяц говорили в письмах Кавех и его лечащий врач. В ее системе осталось каждое переданное письмо, каждая буква и ее закорючка.       Слегка трясущимися — дрожащими — руками зритель перебрал письма в своих руках. Он думал, какое письмо она сообщала сейчас и пытался, честно пытался вчитаться в то, что ему давно хотелось позабыть. Выходило чистое чревовещание — способ сделать так, чтобы беззвучное изображение заговорило.       Достал письмо: Пациенту палаты №33 20.11. …я не понимаю тебя. Никогда не пойму. Может быть, это и не нужно. Не знаю. Путаюсь. Чтобы кто-то и путал меня? …звучит как бред. Ты, стоящий у зеркала и читающий мне нотации. О жизни. О смерти. О выдуманном мире, где нам с тобой было бы хорошо. В последние несколько лет я забыл, что значит это слово. …всё повторяется, говоришь? Не знаю. Это бессмысленно — считать, что жизнь есть рекурсия. «Нас с рождения преследует определенная цифра, число, демагогия — они не дают нам выбраться из круга порока». Это бредовая идея, говорю тебе как врач. Но почему-то она мне близка. Тридцать три года. Тридцать три пациента. Тридцать третья больница. Я будто в петле. Дни повторяются, слипаются в одно. Это бессмысленно. …значит, чтобы сбежать из нее, надо просто создать новую правду — где не будет этого преследующего числа? Бредовое предположение. Но заманчивое. …слишком откровенничаю с тобой. Это плохо. Не буду скрывать, ты ввел меня в смятение. Не столько словами, сколько поступками. Мне нужно обдумать твое предложение. P.S.: увидимся послезавтра на том же месте. — не указано Аль-Хайтаму 23.11. Боишься меня? Пугаешься? Что? Что с тобой не так? Я делаю всё, чтобы тебе помочь, но ты раз за разом отвергаешь меня! Я тифозный? От меня разве стоит бежать как от чумы? Еще раз повторю: чего ты боишься? Думаешь, сумасшествие передается воздушно-капельным путем? Я тебя умоляю — сколько бы ты ни говорил о бреде, и о безумии, и о неадекватности реакции, и о ненормальном, и о аморальном, и о… всё не перечислить. Но ты же сам близок к этому — потому и боишься. Пусти меня к себе. Дай свою руку. Расслабься. Перестань сидеть глыба глыбой, пока мы обсуждаем с тобой планы на наш с тобой выдуманный мир. Взгляни в зеркало, на свое отражение — как ты напряжен, как ты смятен! Душа твоя пребывает в смущении, в то время как моя поет от восторга, подобно волхвам древности. Ты слышишь? Я здесь ради тебя. Не тебе меня надо спасать. Я — я тебя спасу. От этих подковерных интриг руководства больницы, от шепотков неблагодарных пациентов за спиной. От жизни, которая тебе осточертела, — я спасу. Позволь мне вести. Присядь, когда мы снова встретимся. Отдохни. Я поставлю тебе чай, задерну занавески. Сниму халат — твою форму и надежную броню. Погрею плечи. Облокочусь всем телом и дам тебе утонуть в волне отдохновения. Забудь о рамках и границах дозволенного, излишнем пиетете и статусах врача и пациента. Мы все здесь, в этой больнице, в нашем мирке, чтобы забыть былые обиды. И я дам тебе. Дам тебе позабыть. Подпись: Кавех       Зритель перелистнул конверты. Пустые падали на пол, где не замирали, но двигались, слегка тронутые сквозняком из окна. Пока Катерина вещала в студии где-то за много-много миль отсюда, экран изобретения постепенно гас и искажался — появлялись битые пиксели.       Достал письмо дрожащими руками: Пациенту палаты №33, Кавеху, Аль-Хайтаму 25.11. …я не знаю, к кому пишу. Себе, тебе или кому-то другому, но не могу молчать. В смятении? В смятении — мягко сказано. …Пишу дрожащими руками. Нужно это зафиксировать. Хоть как-то. …Когда ты подошел ко мне сзади, я сначала не почувствовал твоего присутствия. Подумал, что ты обманул меня. Ни в этом гигантском зеркале в моем кабинете, ни боковым зрением — я тебя не видел. Ты воплотился позади. Словно призрак. Надавил мне на плечи — мне показалось, что в этот жест ты заключил куда больше силы, чем хотел. …Вечно с тобой так. Весь месяц твоего пребывания здесь: делаешь что хочешь. Ты изменился со времен университета. Я не хотел садиться. Но ты надавил. Ты всегда это делаешь: давишь, но мягко. С самого начала своего пребывания здесь. Заставляешь, уговариваешь. Не думай, что я этого не вижу. Но в тот раз я не был против. Просто отдаться. …Видел всё и даже больше. Когда ты прошептал мне, что можно видеть истину — нашу, новую истину. Может быть, тогда я и почувствовал, что больше не связан никакими обязательствами перед тобой как врач. Мы оба больные, говорил я себе, пока вжимал тебя в подушки дивана. Возможно, это было слишком грубо. Я не так далеко ушел от тебя, как хотелось бы, повторял я себе, наклоняясь над тобой. …Было странно. Не по себе. В темном кабинете я едва ли видел тебя. Только ночной коридорный свет из-под жалюзи давал возможность не срывать с тебя одежду, как животное. Ты видел, верно? Что мне все еще тяжело. Что я ничего не вижу. Твой совет не смотреть прямо на тебя, а смотреть в зеркало у дивана оказался действенным, не могу не поблагодарить. Я поднял голову, но не увидел отражения. Я увидел то, какими мы являлись прямо сейчас. Не пациентом и его лечащим врачом, нарушающими любые предписания прямо в кабинете психиатрической больницы. Нет. Это… впрочем, слишком пошло писать.       Другим почерком, там же:

Позволь мне. Излишних пошлостей ты боишься — а зря. Да, мы не были пациентом и врачом. Мы были двумя любовниками ранней эпохи Средневековья, предающимися собственным фантазиям в ложе бимаристана, прямо на роскошном меджлисе. То, что было там, в зеркале — это другая реальность.

Шея и сейчас болит, но я не жалею: это стоило того — выгибаться, видеть поплывшим взглядом, как ты пытаешься охватить меня. Телом ли, руками ли, поцелуями — не важно чем. Кожа помнит. В зеркально отраженной плоскости ты был таким же — но другим. Когда ты стянул с себя рубашку, открыв торс, я не смотрел на тебя — я смотрел на отражение рельефа твоих мышц в зеркале, и этого мне было более чем достаточно. Я видел проблеск животного желания в твоих глазах там, не здесь, и оттого казалось, что ты не настоящий — всего лишь тень, химера моего воображения, желающая захватить меня целиком. И в отсвете коридорных ламп всё терялось: беспорядочные прикосновения, мельтешащие перед глазами волосы…

      Там же, дрожащей рукой: …Глупо писать про податливость. Или что-либо подобное. Просто помню, каково это в один момент — ощутить полное отступление от прежних норм и правил. Растягивание как процесс не запомнился, был лишь сам момент. Ты прерывисто вздохнул. Несколько резко, несколько в спешке я вошел. Я помню, как было приятно и хорошо, как гормоны любви — окситоцин, вазопрессин, соединение фенилэтиламин — охватывали разум так же крепко, как меня — твои руки, ноги, ты сам. Взрыв звуков, взрыв красок. Всё то, что обычно происходит при физической близости. Не спорю, мне это нравилось. Нравилось ощущение близости, слияния высших форм блаженства в нисхождение низменного, животного состояния. Наблюдение за тобой было не так важно в тот момент, как смотреть на происходящее назад, за твоей мерно покачивающейся головой. В зеркало. Смотрел на нас как будто не своими глазами — весьма интересный опыт. Извивающиеся тела, ненасытно открывающие рты и отдавшиеся похоти мужчины. Было подобно…       Там же:

…сосуществованию в двух совершенно разных мирах. Мирах, где мы оба предаемся безудержному наслаждению, живем свою лучшую жизнь и наблюдаем за собой как бы издалека. Участники и наблюдатели одновременно. Теперь ты видишь? Теперь ты видишь, насколько широки возможности выдумки, где мы можем жить так, как захотим? Вкушать страсти, стонать в разврате — и никто нам больше не указ. Ни законы времени, ни ответственность архитектора перед народом за созданное творение…

      Там же: Ни страх потерять работу при сносе здания, ни ужас перед выходом в непривычный мир, где нет пациентов, нет доски «лучшего работника месяца», нет кризиса тридцати лет и всего этого, что зовется жизнью.

Теперь мы будем свободны.

Теперь, на пике эйфории, нас накроет осознание собственной значимости.

Мы забудем о мнительности перед числом, преследующим нас.

И найдем свободу. Подпись: Кавех — не указано аль-Хайтам мы       В студии поднимался шум. Лавина возмущения, тьма негодования — зрители вставали с мест, бросая разговоры, и гневно поднимали кулаки: кричали что-то против приглашенного гостя. Наверняка возмущались роботизированному радостному голосу Катерины. Зал безуспешно пыталась успокоить Алиса, но лицо ее постепенно искажалось, истекая красками лопнувших пикселей. Размывалось изображение хлынувшей на сцену охраны, и всё-всё катилось в тартарары.       Уже из деталей изобретения, на котором все еще шла передача, валил пар. Оно разваливалось, взрывалось, и экран изобретения — вместе с ним. Зритель успешно игнорировал происходящее и спокойно листал письма. Уже не сильно вчитывался, просто листал. Пациенту палаты №33 26.11. …Нам не нужен реальный мир. Мы выдумаем свой. Так же, как я выдумал мир древних бимаристанов, я покажу тебе, как следовать за мной. Подпись: не указано Пациенту палаты №33 27.11. …Взорвем это место. Избавимся от всего лишнего и мешающего. Подпись: не указано Пациенту палаты №33 28.11. …У меня есть идея! Слушай сюда: спустя столько дней наших обсуждений я знаю, как тебе сбежать от преследующего тебя «33». Создай свой мир: там не будут действовать привычные порядки и законы, а месяц будет идти совершенно наоборот. Ты будешь жить в дате «33 ноября», и, так как ты будешь буквально жить в этом числе, то оно никаким другим способом тебя не тронет. Хорошая идея, согласись же? Подпись: не указано Пациенту палаты №33 29.11. Мое последнее письмо к тебе перед отбытием. Они что-то заподозрили в наших планах. Видят, как мы готовимся к покушению на их святая святых. Отправляют меня в другую больницу. Глупцы. Я не болен. И никогда не был болен. Я всегда лишь имитировал иллюзию жизни в реальном мире. Глупцы. Слушай сюда. Они посадили тебя в палату. Они думают теперь, что ты — сумасшедший. Не верь им. Верь собственному миру, в котором ты — царь. Поделюсь своим опытом. Иногда тебя будет выкидывать из твоего мира. Кидать в реальность, раздражать. Это — нейроны твоей бабушки. Группа нейронов, которые отвечают за узнавание известных нам объектов и лиц. Иногда они начинают довлеть над тобой и узнавать окружающий мир. Но я знаю, ты справишься. Будем переписываться и дальше — через Катерину. Подпись: Кавех Тогда же изобретение окончательно сломалось, и передача окончилась.