Как раньше не будет.

Спальню заливал слабый свет торшера в углу, на стенах растянулись причудливые тени. В комнате было довольно холодно – из открытого настежь окна пробирался ледяной ноябрьский ветер. Серафим сидел на полу у большой кровати, спиной прислонившись к белой стене. В руке зажата открытая и почти пустая стеклянная бутылка, уже, кажется, третья. Буквально несколько дней назад они снова поругались. Очень сильно поругались. Причем, даже без особой на то причины – Глеб обиделся на парня буквально за просто так: Серафим точно знал, что ничего фатального он не сделал. И, по своему обычаю, Глеб довел все это до такого грандиозного скандала, что настоял на том, чтобы они на неделю разъехались. Серафим давно знал, что Глеб постоянно говорит на эмоциях, преувеличивает, а иногда вообще устраивает подобное просто для внимания и “просто так”, как он после инцидентов оправдывался. И, казалось бы, давно стоило бы уже разойтись и прекратить самому себе делать мозг или, в крайнем случае, привыкнуть уже к подобным выходкам со стороны Глеба, но Серафим все никак не мог этого сделать. Дрожащими руками парень нащупал телефон, лежащий рядом на полу, плывущим взглядом нашел нужный чат. Со второй попытки попал по кнопке звонка. Гудки шли долго, и Серафим уже думал, что ему так и не ответят, однако трубку все-таки взяли. – Че? – максимально безразлично и грубо поинтересовался Глеб. – Глеб, слушай… – Серафим замялся, выбирая слова. – Говори быстрее, я занят, – отрезал парень на другом конце провода, и послышался недовольный вздох. Серафим чувствовал, что сейчас очень злит Глеба, но не понимал, чем все-таки заслужил такое отношение к себе. За весь последний год он терпел бесконечные истерики и скандалы, а сам боялся хоть слово против сказать – ему было по-настоящему страшно потерять Глеба из-за, как ему казалось, собственной глупости или ошибки. Любой, взглянувший бы на эти отношения со стороны, смог бы с полнейшей уверенностью сразу же назвать их абъюзивными; причем, оказался бы абсолютно прав. Давно уже и Юра, и Андрей в один голос буквально кричали Серафиму, что такое терпеть нельзя и такое даже отношениями не назовешь. Но тот лишь отмахивался, утверждая, что им кажется и на самом деле все не так, хотя сам уже давно понимал, что все именно так и есть. И настолько же прекрасно понимал, что Глеб не поменяется. Просто человек сам по себе такой, и ничего тут не сделать. Однако Серафим за эти “отношения” держался крепче, чем утопающий держится за чудом протянутую руку помощи. Терпел все ссоры, капризы и унижения просто чтобы не потерять Глеба. Слишком близким человеком тот стал для Серафима. Тогда, когда у него не было никого, стал первым, кто обратил внимание на парня. Первым, кто воспринял всерьез. Первым, кто заметил. И из-за этого еще больнее было отпустить. Еще больнее было признать, что как раньше уже не будет. В моменты, когда он чувствовал себя настолько плохо, что не мог найти силы даже с кровати встать, все равно заставлял себя ответить Глебу, позвонить, поговорить с ним. Главное – помочь ему. Любой ценой. Глеб же, в свою очередь, помочь Серафиму уже давно не пытался. То и дело сливался с разговоров, как только тот пытался поделиться чем-то волнующим и важным, или моментально переводил разговор на себя, рассказывая, как же ему на самом деле хуже всех, и что у Серафима, так-то, все замечательно, а, бывало, просто пропадал из сети, не отвечая. А Серафим терпел. Думал, что дело в нем, в моменты глебовых истерик и скандалов пытался убедить себя, что это ненадолго и скоро пройдет, правда сам в этот момент заносил над левым предплечьем лезвие. – Ну? Так че такое-то? – после долгого молчания Серафима из трубки вновь послышался раздраженный голос. – Глеб, ты… – он снова замялся. – Ты можешь приехать? Пожалуйста? – М, – коротко отреагировал тот; впрочем, как обычно. Многословно, однако. – А че такое? – незаинтересованно спросил он. – Я… Мне плохо, – выдавил наконец Серафим, чувствуя, как от алкоголя начинает все сильнее и сильнее кружиться голова. – Ты пьяный что ли? – Я… Ну… – начал было оправдываться Серафим, но его быстро перебили, причем далеко не той фразой, на которую он где-то в глубине души еще надеялся. – Блять, пьяный, да?! – даже сквозь динамик телефона острыми лезвиями в сердце пробирались явные нотки злости. – Я… Я не… – Протрезвеешь – пиши, – отрезал Глеб прежде, чем послышались короткие гудки. Серафим отбросил в сторону погасший телефон, сокрушенно упираясь головой в колени. Снова. На что он вообще надеялся? Неужели, думал, что Глеб хоть раз поставит любимого человека выше себя? Хотя, был ли человек вообще любимым? Сейчас уже казалось, что нет. Больно было вспоминать, как все начиналось. Как было раньше. А еще больнее – сравнивать прошлое с настоящим. В таких мыслях парень провел много времени, так и не меняя положение. В конце концов поднял голову, вытягивая ноги. Нужно было что-то менять. То, что сейчас происходило – вообще не дело. Так быть не должно. И нельзя было допускать такого отношения к себе с самого начала. Серафим заставил себя подняться и, шатаясь, дошел до кровати. Упал на нее пластом, и просто лежал с закрытыми глазами до тех пор, пока не провалился в сон, круча в голове лишь одну мысль: “Это. Нужно. Прекращать.” *** Наутро он открыл глаза поздно. В окно как ни в чем не бывало светило яркое солнце, настенные часы показывали час дня. Заставляя себя подняться, Серафим встал. Голова болела невозможно сильно, поэтому первым, что он сделал, оказался поход на кухню за обезболом. Выпив таблетку, он направился в ванную. Из отражения в зеркале на него смотрел будто бы кто-то незнакомый: уже обыденное уставшее, серое лицо было каким-то другим. В потухших глазах что-то было. Что-то, только разгорающееся. Что-то, вселяющее надежду. Решимость. Вот, что это было. Засыпая вчера, Серафим принял наконец для себя решение: с Глебом все закончено. Нельзя в такое возвращаться. Пусть тот уже окажется в ситуации, когда после очередного выебона Серафим не станет его искать. Не станет пытаться написать или позвонить, не станет писать через друзей. Просто исчезнет. Глеб привык, что парень никогда никуда не денется, так вот пусть поймет наконец, что это не так. Брызнув в лицо холодной водой, пытаясь проснуться, Серафим вышел в коридор, направляясь в спальню. Поднял отброшенный вчера телефон – экран треснул, но в остальном с ним все было хорошо. Он открыл телеграмм, чтобы заблокировать контакт человека, который последние два года был для него всем, однако его ждал сюрприз. Аватарки не было, а рядом с именем контакта надпись: “был(а) давно”. Глеб заблокировал раньше. На удивление, он не ощутил боли: принял эту новость спокойно, не почувствовав абсолютно ничего. Впервые за столь долгое время он не чувствовал себя уязвимым, не чувствовал себя использованным. Пусть. Так даже легче. С этого дня парень не даст больше над собой издеваться. *** С молчаливого расставания прошло уже около двух месяцев. Серафим старался не вспоминать об этих отношениях, а если вспоминал, что было абсолютно понятно, ведь он из них только вышел, каждый раз, когда в голове всплывало что-то позитивное, тут же напоминал себе, как к нему относились весь последний год, и желание написать или хотя бы предпринять к этому попытку тут же исчезало. Серафим начал жить. В кои-то веки его день не начинался с проверки единственного активного чата в страхе увидеть какое-то новое обиженное сообщение. Он начал общаться с людьми. Нет, не просто здороваться в ответ, а по-настоящему общаться. У него появились друзья. Настоящие. И, кажется, намечались и новые отношения. Ясно, что не сейчас – два месяца, все-таки, очень мало, по сравнению с двумя годами. Но уже было видно – жизнь не закончилась. Будущее существует. И оно больше не выглядит так, как он жил всего три месяца назад. Тогда он был уверен, что ничего не изменится, и даже был готов в этом остаться, но сейчас… Да, он действительно был благодарен Глебу за то, что было между ними в самом начале. Но не за то, что было в конце. Сейчас просто был рад, что все закончилось. Рад, что теперь его состояние, ощущения и он сам принадлежат лишь ему самому.