Ты снишься мне

      Тёмный, переполненный гулом летящих поездов тоннель, светлая точка впереди — выход к платформе. Он уже знает, как всё будет.       Гоуст сцепляет зубы и зажмуривается, сильнее сжимает руками приклад автомата, но картинка, стоит разлепить веки, не исчезает.       Она никогда не исчезает, пока он не пройдёт все круги ада.       Он пробовал дождаться поезда, позволить ему смять себя, как маленького игрушечного солдатика; пробовал идти в другую сторону, не смотреть, не видеть; пробовал успеть — исход предрешён.       Этот выстрел — один из сотен тысяч, въелся ему в подкорку, он различит его, никогда не забудет, никак не сможет предотвратить.       Гоуст бежит прочь из тоннеля к платформе с целой горой взрывчатки. К раненому Прайсу, ублюдку Макарову, и…       Почему это всегда ощущается так?       Кровь напитывает перчатки, ещё тёплая, липкая, забивающая нос тошнотворным металлическим запахом. Соуп — Джонни — в его руках тоже ещё тёплый, только взгляд стеклянный, и он не болтает, не шутит привычно.       Эй, элти, ну чего ты как наседка!       Всё со мной окей.       Внутри тюрьмы из собственного тела он кричит: «Всё что угодно, Джонни, ты не можешь, ты не…»       Для всех — он переводит взгляд на Прайса, и тот вздрагивает. Наверное, в нём слишком много ненависти, наверное, это неправильно, но с каждым разом чёрная дыра из бессильной ярости, злобы, потери разрастается всё больше, грозит уничтожить и Гоуста, и всех, кто рядом.       Соуп в его руках непривычно тихий, безвольный, как тряпичная кукла, и алое вокруг заливает левую половину лица, шею, уродливой лужей расползаясь под ним.       Гоуст не с первого раза смог заметить, что Джонни пытался защитить капитана. Наверное, он и сам поступил бы так же.       Это должен был быть кто угодно, но только не Джонни.       Но ведь это персональный ад Гоуста, а значит — это мог быть только он.       Соуп у него на руках — мёртвый. Вокруг будто темнеет, без его света всё становится серым и безжизненным, каким было… пока Шепард не пробасил в его наушник:       — Морпехи уже грузятся. Вы с сержантом возглавите операцию.       Не смотри, не смотри, не смотри… Он всё равно смотрит. Цепенеет, всё ещё не осознавая до конца, будто разум сопротивляется, пытается уберечь его от падения в пропасть. Затылок стягивает ознобом, резкая боль сдавливает виски.       Гоуст ненавидит себя за то, что позволил этому случиться. Не подоспел быстрее, не просчитал, не прикончил ублюдка Макарова издалека, пока он не…       Гоуст ненавидит Прайса за то, что не спас. Должен был и не смог. Не выбрал изначально другую позицию.       Гоуст ненавидит Соупа за то, что, как всегда, полез на рожон. Без мозгов, без тактики, чёртов супергерой из комиксов, которого убивают пули.

***

      В комнате прохладно, но он — будто в мексиканской глуши посреди дня. Боль пульсирует в висках, отдаёт в переносицу и глаза, раскалённым обручем обвивает череп.       Он дышит тяжело, сглатывает кислую вязкую слюну и давит рвотный рефлекс. Прикладывает руку к покрытому испариной лбу.       Гоусту всю жизнь, что он себя помнит, снятся кошмары. Маска черепа, змеи, крошечное пространство гроба и полусгнивший труп, мёртвые члены семьи, младенец в колыбельке, а теперь… Соуп.       Постоянно Соуп, почти каждую ночь, и Гоуст не знает почему.       Все его кошмары — воспоминания о случившемся, но не этот. Соуп жив, он точно знает, тот был жив несколько часов назад, когда они расходились по своим комнатам после отбоя. От этого становится легче и страшнее одновременно.       Одна мексиканская старушка в Лас-Альмас сказала ему, что тот, кто смотрел смерти в лицо и выжил, может её предвидеть.       Разумеется, тогда он не поверил. Он и сейчас не хочет верить, но страх цепкими лапами заползает под защитную броню, стискивает то за рёбрами, что он считал давно мёртвым.       Оказывается, нет. Его сердце — живое.       Кошмар никогда не уходит окончательно, настигает его снова и снова, чтобы бы он ни делал. Гоуст пробовал читать, не ложиться больше, пить чай, делать зарядку, растяжку, слушать музыку — ничего.       Решение родилось из уступки собственной слабости — как-то ночью он решил убедиться, что с Соупом действительно всё хорошо, и пробрался в его комнату.       Он и сегодня делает то же самое: стоит у края железной полуторки и стискивает зубы — вот же болван, как можно быть таким беззаботным? Да, Гоуст может, если захочет, быть практически бесшумным и незаметным, но расслабляться нельзя, никогда нельзя — настолько.       Гоуст стоит и смотрит на спящего МакТавиша, развалившегося звёздочкой на узкой кровати, что-то бормочущего даже во сне. Со временем глаза привыкают к темноте и выхватывают всё больше деталей: растрёпанные волосы, нить слюны, стекающую на подушку, крепкие загорелые бёдра, задравшуюся майку и подтянутый живот, тёмный рисунок татуировки на предплечье.       Гоуст чувствует его запах, сладковато-цитрусовый аромат, смешанный с потом и жаром тела. Он едва не подаётся ближе, так хочется снять перчатку и коснуться его. Перехватить запястье и нащупать пульс. Убедиться, что этот Джонни — настоящий Джонни — живой. Что это ему не снится.       Гоуст сжимает губы под балаклавой и выдыхает. Ему всегда хватало просто взглядов, хватит и сейчас. А потом он вернётся к себе и забудется сном на оставшиеся до подъёма пару часов.       В последний месяц это становится его нормой.       Иногда Соупа в комнате не оказывается, и Гоусту остаётся наблюдать за раскиданной одеждой, расстеленной постелью и дневником, спрятанным за подушкой. Пару раз он хотел заглянуть в него, но решил, что это слишком. Нарушение рабочей субординации, вторжение в личную жизнь.       Если совсем уж честно, Гоуст опасается того, что может там найти.       Соуп поступил в сто сорок первую больше года назад, с тех пор они прошли кучу миссий, на многие из которых Прайс направлял их двоих. Они, как это ни странно, сработались.       Гоуст хорош в работе: зачистках, проникновениях, убийстве врага, а вот в чём он откровенно ужасен, так это во взаимодействии с другими людьми. Он и не пытается выстроить ни с кем из сослуживцев что-то хотя бы отдалённо похожее на дружеские отношения. До появления Соупа хорошо с ним общался только капитан, остальные опасались сунуться лишний раз, и его это вполне устраивало.       Соупу же с самого начала было плевать на то, к чему он привык и что там ему было нужно. Он просто появился и был буквально везде, наплевав на его грубость, неразговорчивость, пренебрежение, откровенную холодность.       Соуп совершенно не боялся Гоуста, доставал своими шутками, постоянно околачивался рядом, раздражая шотландским сленгом — Гоуст половину его трёпа до сих пор понимает весьма отдалённо.       Соуп, несмотря на беззаботный вид, оказался хорошим бойцом, такому не страшно доверить спину, и Гоуст как-то незаметно для самого себя привык.       Не заметил, как раздражение сменилось спокойствием. Как идиотские шутки стали казаться всё более смешными, а Соуп рядом — будто его тень — привычным и обыденным.       Правильным.       Райли притёрся, заваривая утром помимо чашки эрл грей ещё одну — с кофе. Захватывая с собой лишний магазин на стрельбище, бутылку воды в зал — Соуп всегда забывает.       Соуп до рези в глазах яркий, будто солнце в зените, и если поначалу Гоуст щурился и отводил взгляд, пытался укрыться в привычной тени, то со временем пригрелся, разомлел, и как раньше уже не получалось.       Гоуст почувствовал, как неуловимо изменились их отношения после той миссии в Мексике, но он ничего не сделал. Он просто не думал, что… Соуп окажется таким прямолинейным и настойчивым и в этом тоже.       Его намёки.       Взгляды.       Шутки с двойным дном.       Якобы случайные прикосновения, от которых у него внутренности сворачиваются в тугой узел, а единственное желание — схватить его и показать, почему не стоит дразнить своего лейтенанта так бездумно.       Соуп, кажется, серьёзен, по крайней мере Роуч и Газ больше не шушукаются про его похождения, наоборот, пытаются вызнать, что за красотка такая украла сердце бравого сержанта МакТавиша, а Соуп — придурок Джонни — только бросает взгляды в его сторону и, ухмыльнувшись, меняет тему.       Очень красноречивые взгляды, на каждый из которых Гоусту хочется ответить. Он уже давно проиграл самому себе в битве за сохранность их уставных отношений, но всё же отталкивает Соупа раз за разом. Делает вид, что не понимает, что его совсем не интересует ничего из того, что тот раз за разом так откровенно ему предлагает.       Свету положено тянуться к свету, а не к всепоглощающей тьме, которая в конце концов его пожрёт.       Которой является он.

***

      В последнее время Гоуст готов оказаться в самой дальней заднице мира, один на один с сотней талибов, русских, мексикашек — без разницы. В полном обмундировании посреди пустыни, в ледяном аду без еды и воды, да хоть в космос его запульните, главное — подальше от цивилизации.       Гоуст в последнее время ненавидит миссии в крупных городах, особенно в тех, где есть метро.       Это иррационально и глупо, это совсем на него не похоже, но лейтенант Райли боится не за себя.       У них все три последних миссии: Чикаго, Париж и Лондон. И он неосознанно опекает Соупа сильнее. Сильнее, чем нужно и можно.       Он постоянно проверяет его, вызывая по выделенному каналу. Шутит свои несмешные шутки, старается поручить самые безопасные задания из возможных, и это, стоит признать, отнимает у него больше сил, чем он рассчитывал.       Это не остаётся незамеченным, и Соуп, прогуливаясь по лондонской набережной и теребя за ушами огромного добродушного пса — Гоуст не хочет признавать, но картина весьма умилительная, жаль, что Соуп не любит собак — почти рычит в микрофон:       — Какого чёрта ты возишься со мной как с каким-то сосунком, а, элти? Я, по-твоему, недостаточно компетентен, чтобы выполнить миссию? Считаешь, из-за меня мы провалимся?       В его голосе куда больше злости и раздражения, чем Гоуст когда-либо слышал.       В его голосе слышна плохо скрытая обида, и что-то колет внутри, скребёт глотку, когда он отвечает короткое:       — Не придумывай, Джонни.       Я до чёртиков боюсь снова оказаться во тьме, Джонни.

***

      Он всё ещё не верит в бредни той старухи, но после очередного кошмара решает поднатаскать Соупа. Упорно убеждает сам себя, что это не попытка оказаться ближе, быть рядом чаще — ничего из этого.       Что это никак не связано с тем, что вот уже две ночи Соупа в комнате не оказывается.       Это не рождает внутри странную, почти тоскливую пустоту, не наливает конечности свинцом, не заставляет вернуться к сигаретам — Гоуст ведь давно бросил.       Нет, определённо, ничего из этого.       Он просто решает сделать всё возможное, чтобы не дать кошмару воплотиться, а чем более умелым и сильным будет Соуп, тем ему будет спокойнее. Вот и всё.       — Ещё два круга, МакТавиш, — бросает ему полотенце и показывает таймер. — А потом — на полосу препятствий.       Соуп только зыркает на него злобно, своими невозможными, цвета грозового неба глазами и, утёршись, бежит дальше.       Остальные давно закончили и разошлись, но они всё ещё на тренировочной базе.       — Двадцать две секунды, сержант, — Гоуст надеется, что его взгляд достаточно равнодушен; не смотреть на часто дышащего Соупа — всего насквозь мокрого, раскрасневшегося, с перекатывающимися под тонкой тканью футболки мускулами — у него просто не получается. — Я уверен, ты можешь лучше.       — Да кто, блядь, вообще может лучше? — выплёвывает Джонни и упирает руки в колени.       Гоусту на секунду кажется, что он перегибает, а в следующую он вспоминает его тело на своих руках и хмурится.       — Мой рекорд — пятнадцать секунд.       — Рад за тебя, супермен.       Он вздыхает и подходит ближе, протягивает Соупу свой метательный нож.       — Я заметил, что ты практически не используешь ножи. Но это гораздо быстрее, чем перезаряжать оружие, и поможет тебе сократить время. Смотри, — он разворачивается и посылает ещё два в деревянные манекены. — И вот здесь, — идёт дальше по полосе, — если ты вырубишь врага врукопашную, будет быстрее.       Гоуст дожидается, пока Соуп поравняется с ним, и делает шаг назад, так, чтобы оказаться за спиной.       Ногой проталкивается меж его, ударом заставляет раздвинуть шире, давит руками на плечи. Возможно, сильнее, чем нужно, но так хотя бы удаётся не сорваться и не забить на тренировку, притиснув Соупа к себе, и гладить, ласкать, собирать языком солёные дорожки, бегущие по напряжённой шее.       Каждый раз ему кажется, что его выдержка сильнее, и каждый — оказавшись слишком близко к Соупу — он понимает, насколько сильно проебался.       Держится — на честном слове.       — Вот здесь лучше бить с разворота, прямо в солнечное сплетение, это выведет врага из строя даже если он будет в полном снаряжении, — говорит и чуть разворачивает голову, смотрит на Соупа.       Даже если он и собирался сказать что-то ещё, слова застревают в глотке.       МакТавиш в его руках кажется совершенно дезориентированным, уши и скулы красные, и совсем не из-за тренировки. Его взгляд, обращённый на Гоуста, затуманен, растерян. Он сглатывает и, прежде чем успевает подумать, перехватывает его руку. Находит бешено бьющуюся венку на запястье, проводит вдоль неё, как никогда жалея, что в перчатках. Он бы душу дьяволу продал, чтобы коснуться Соупа. Чтобы рвануть на себя и вгрызться в приоткрытый рот.       Это всё его запах, сладковато-свежий, терпкий, он забивается в лёгкие и действует как нервно-паралитический газ. Гоуст подаётся ближе и сильнее втягивает носом.       — Эл-ти, — Соуп срывается на хрип и правда подаётся к нему, всего на мгновение сталкивается бёдрами с его стояком, и Гоуст тут же отскакивает назад.       И гоняет его до самого отбоя.       Он хочет как лучше, но, очевидно, со стороны всё выглядит иначе.       Он понимает это, когда слышит, как Прайс втолковывает Газу, что не может быть такого, чтобы лейтенант Райли взъелся за что-то на Соупа и вот так отыгрывался. Что всему должно быть разумное объяснение, и лучше всего спросить у него самого. Тем более что от Соупа никаких жалоб не поступало.       Гоуст хмыкает и идёт на кухню заварить себе чай. Ему не впервой быть понятым не так, и раньше это никогда не трогало его. Что изменилось теперь?       Так ведь даже лучше, если Джонни решит, что Гоуст специально его изводит, он в конце концов отвернётся от него; если получится оттолкнуть Соупа, то будет гораздо лучше, верно?       Верно же?       Гоуст не знает. Он впервые в жизни иррационально хочет, чтобы Соуп понял его правильно.       И Соуп, кажется, понимает.       По крайней мере, он таскается за ним ещё чаще, чем раньше.       Просит спарринговаться вместе, проверить его время на полосе препятствий, показывает новые приёмы и с завидным рвением пытается уложить его на лопатки.       Словно ему жизненно важно доказать Гоусту, что он не слабак. Будто он когда-то так считал.       Соуп с того случая лапает его ещё больше, якобы невзначай; старается оказаться как можно ближе, притискиваясь плечом в самолёте, задницей к паху на матах, задевая коленом на брифингах.       Он покупает в столовую дорогущий эрл грей, потому что нечестно, что они пьют неплохой кофе, а он — дешёвый липтон.       Он притаскивается вечером в его комнату и протягивает две продолговатые коробки.       — Что это? — спрашивает Гоуст.       — Это средства для лица. Одно для умывания, другое — после, — и в ответ на его красноречивый взгляд сбивчиво поясняет: — Я подумал, что у тебя наверняка пиздец с кожей: ты же постоянно либо в маске, либо в балаклаве, там же всё потеет, и вообще… — видя, что Гоуст не торопится забирать подарок, ставит коробки на прикроватную тумбочку. — Продавщица в магазине уверяла меня, что эта корейская херота просто чудеса творит, и моя любимая останется в восторге.       — Я не твоя любимая, — Гоуст напрягается. Ему не нравится то, к чему их ведёт этот разговор.       Ему некуда деться от этого странного щемящего чувства, разрастающегося в слишком живом для мертвеца сердце. Он почти обезоружен и уязвимо беззащитен.       Слишком часто чувствует это — рядом с Соупом.       — Нет, конечно, то есть ты мой… — Джонни ловит его взгляд и громко сглатывает. Гоуст слишком пристально и голодно следит за выступающим под тонкой кожей кадыком. — Элти, я… — видит, что он готов снова оттолкнуть и спрятаться в свою раковину, и растягивает губы в своей фирменной улыбке «для всех». — В общем, это подарок, я выкинул чек, так что просто заткнись и прими его. Я пойду.       Гоуст следит за ним взглядом и выдыхает, только когда звук шагов за дверью перестаёт быть слышным.       Гоусту кажется, что только рядом с ним природная пиздливость сержанта МакТавиша даёт сбой, и это определённо нравится ему куда больше, чем должно.       Гоуст не знает, как и когда его план даёт сбой настолько сильный, что Соуп, блядь, зовёт его с собой в отпуск.       — Ну а что? — пожимает плечами и, перехватив кружку из его рук, отпивает дымящийся напиток. — Базу будут ремонтировать, остаться здесь не получится, а тебе всё равно некуда ехать, ты сам как-то говорил.       Соуп забавно морщится, крепкий чёрный чай без сахара ему явно не нравится, но он упорно продолжает его пить. Словно доказывая Гоусту что-то.       Снова.       Соуп будто и не надеется особо на то, что он согласится, но лейтенант Райли чувствует вдруг такую усталость, такую жгучую необходимость быть рядом, что не находит в себе сил отказаться.       — Ладно. Но поведу — я.

***

      Гоуст думал, что они полетят к родным Соупа в Эдинбург, но тот привозит его в свой дом в Лондоне.       Если бы он знал, что они будут одни, он бы ни за что не согласился. Но и отказаться тоже никак — Соуп закрывает за ними дверь, и он понимает, что гораздо слабее, чем думал.       Он жадно и эгоистично не откажется от Соупа только для себя на всю предрождественскую неделю.       Домик оказывается небольшим, но вполне уютным. Обжитым, что удивительно, с их работой бывать дома — почти непозволительная роскошь. И всё же Гоуст чувствует Соупа в каждом уголке: в прихожей с раскиданной как попало обувью и кучей верхней одежды на вешалках; в гостиной с огромным телевизором, игровой приставкой и беговой дорожкой в углу; в спальне с застеленной клетчатым покрывалом кроватью и футбольными плакатами на стенах; в небольшой кухне с эскизами, прикреплёнными магнитами к дверце холодильника. В одном из них он узнаёт себя, и Соуп, раскрасневшись, бормочет что-то про то, что у него есть портреты всех из сто сорок первой, просто Гоуст… просто так получилось, что именно его портрет оказался на дверце холодильника. Ловит его улыбку под балаклавой, сетью морщинок проявившуюся в уголках глаз, и смотрит в ответ почти зачарованно.       — Может, хотя бы здесь снимешь свою сраную маску? — тянется рукой, и Гоуст уворачивается.       Отходит на шаг и прищуривается.       — Показать лицо?       — Да.       — Отказано.       — Да ладно тебе, элти, я всё равно его видел уже, — продолжает напирать, но больше не пытается прикоснуться.       Соуп вообще становится на удивление чутким, когда дело касается его… особенности. Обычно прёт как танк, сметая всё на своём пути, но только не в такие моменты.       Гоусту это тоже нравится куда больше, чем должно.       — Тем более. Там не на что смотреть, — разворачивается, чтобы уйти, и слышит тихое:       — Как раз наоборот, Гоуст. Я бы смотрел и смотрел.       Послать собственные принципы к чертям подальше и смять Соупа в объятиях хочется как никогда сильно.

***

      У Соупа, оказывается, есть кошка. Пушистая, трёхцветная и — в кого бы это? — донельзя наглая.       Она в первую же ночь забирается к нему на диван, непонятно каким образом умостившись у него под боком, и тарахтит. Ныряет мягкой головой под руку, напрашиваясь на ласку.       Гоуст, вообще-то, любит кошек.       — Зачем она тебе? Ты ведь и дома почти не бываешь, — спрашивает на следующее утро, с ухмылкой наблюдая, как Соуп ревностно таращится на лежащую у него на коленях Принцессу.       — Да сестра отдала. У племяшки аллергия началась, ну, лучше уж так, чем в приют или на улицу. За ней обычно соседка присматривает, так что я даже не сказал бы, что она моя.       — Хм-м, — задумчиво тянет Гоуст, гладя тёплый живот.       — А животные тебя любят, да, элти? — Соуп ставит перед ним тарелку с глазуньей и сосисками и усаживается напротив. — Ко мне она месяц привыкала.       — Ты слишком навязчивый, — он тут же жалеет о своих словах. Джонни мрачнеет, закусывает губу и отводит взгляд.       Чёрт, Гоуст говорил о животных, но, кажется, Соуп воспринял на свой счёт.       — Какой есть, — сопит и заталкивает в рот почти всю сосиску разом.       В этом нет ничего такого, но Гоуст почему-то взгляд отводит.       Он вообще в последние дни плохо соображает.       В первую же ночь Соуп, прикинув, что диван в гостиной слишком мал для такого, как Гоуст, предлагает ему ночевать вместе в спальне. Предлагает так, будто в этом нет ничего такого, подумаешь, сколько раз на миссиях они спали почти впритирку друг к другу?       Соуп — придурок, и Гоуст тоже — за то, что дрогнул. Чуть было не подался к нему на голых инстинктах. На базе было куда легче закрывать глаза на то, что сжирало его.       Они оба знают, чем это закончится, если Гоуст согласится. Гоуст не соглашается и ютится на диване. Он привык спать в менее комфортных условиях.       А Соуп будто решает проверить границы его выдержки.       После душа ходит полуголый и специально — перед Гоустом. Тренируется именно когда он дома, расплывается в улыбке, когда ловит на себе тяжёлый взгляд. Предлагает присоединиться.       Зачем ты искушаешь меня, Джонни?       Соуп покупает билеты и ведёт его на футбольный матч. Он выглядит таким счастливым, возбуждённым, сияющим, Гоуст мало смотрит на поле, почти всё время разглядывая сержанта МакТавиша.       — Неужели совсем не понравилось? — спрашивает после, пока они толпятся у выхода.       — Почему. Неплохо, — Гоуст заслоняет его от полупьяного мужика спереди, с запозданием осознавая, как это должно выглядеть со стороны.       Соуп, в конце концов, взрослый мужик, не хрупкая барышня, приди в себя, придурок!       — Ага, я и видел, — Соуп прокашливается. — Ладно, понимаю, слишком людно для тебя, да? В следующий раз пойдём на тренировку, заодно посмотришь на меня на поле.       — Ты играешь?       — Ага, на позиции вратаря. Пройдёмся пешком? Погода — отвал башки.       Гоуст с ним бы поспорил, на улице холодно и снег валит крупными хлопьями, но улыбающемуся Соупу отказать не получается.       Не получается отказать на предложение заглянуть на рождественскую ярмарку и прикупить пару новых игрушек.       — Завтра будем ставить ёлку, каждый год нужно добавлять что-то новое! — со знанием дела говорит и покупает им два стакана горячего пунша. — Ты не за рулём, а на улице холодно, не отказывайся.       Соуп будто мысли его читает, и Гоуст, потягивая до противного сладкий, но согревающий напиток, задумывается о том, как давно у Соупа появилась эта способность.       Понимать такого, как Саймон «Гоуст» Райли, без слов.       — Выбери ты, — подталкивает его к мерцающей огоньками витрине с ёлочными игрушками ручной работы. — Мы словно на свидании, — хихикает и тут же замолкает под его угрожающим взглядом.       Хватает Соупа ненадолго, и он снова начинает шутить и провоцировать его.       Гоуст рассматривает другие парочки на ярмарке и невольно задумывается о том, как они смотрятся со стороны.       О, да перестань, Райли. Как лучик света и ходячая чёрная дыра, вот как. Нелепо.       Весь следующий день они украшают дом.       Принцесса носится как котёнок, всё время норовит то поймать конец мишуры, то дотянуться до дорогущего стеклянного шара, который, по словам Соупа, ещё от его бабушки остался. На фоне идут один за другим рождественские фильмы, пахнет глинтвейном — Соуп наварил столько, что им хватит уйти в запой на все оставшиеся дни — и Гоуст чувствует себя… странно.       Он никак не может понять, что это, ищет-ищет-ищет, а когда наконец находит, понимает — лучше бы он не…       Гоуст, сколько себя помнит, никогда не чувствовал себя настолько дома.       Здесь, в небольшом доме в даунтауне, рядом с Соупом и его кошкой Гоуст чувствует себя на своём месте, и это пугает.       Он понимает вдруг — кошмары не снились ему ни разу с тех пор, как они приехали. Единственное оправдание для себя согласиться на приглашение Джонни рассыпается в прах, и он как никогда беззащитен и уязвим.       Он столько сил потратил на то, чтобы отвадить Соупа от себя, оттолкнуть, дать ему шанс на что-то лучшее, чем он, а что в итоге?       Он еле сдерживается каждую секунду рядом. Мысли о Соупе двадцать четыре на семь крутятся в голове, он реально сходит с ума.       — Я поеду встретиться с сестрой, ты это… — Соуп, кажется, хочет позвать его с собой, но не решается, — найдёшь, чем заняться?       — Могу съездить в магазин и приготовить ужин, — кивает Гоуст и замирает.       Соуп перехватывает его за предплечье, весь подаётся вперёд.       — Хочу стейки. Чёрт, у тебя охуительные стейки. Потом расскажу ребятам, у них слюни до пола течь будут.       — Джонни, — Гоуст нависает над ним, но руку не отнимает, и кожа под мозолистыми пальцами горит.       — Ладно-ладно, может, и не расскажу. Зависит от тебя, элти, — подмигивает и, застегнув куртку, выходит из дома.       Обычно, если не остаётся на базе, Гоуст старается забить отпускные дни под завязку. Тренировки, скалодром, охота — всё, лишь бы не жить обычной жизнью. Лишь бы не дать призракам прошлого себя достать.       Он давно разучился жить на гражданке и не думал, что будет так легко — с кем-то.       С Соупом.       Это оказалось как езда на велосипеде — один раз научился, и тело помнит само.       Это оказалось до того хорошо, что он в первый раз хочет, чтобы отпуск не заканчивался. Вот так жить вместе с Джонни — просто мечта.       Но мечты на то и мечты, чтобы оставаться несбыточными, верно?       Звонок от капитана застаёт его в магазине.       — Да?       — Здравствуй, Саймон. Я не отвлекаю? — Прайс замолкает на том конце трубки.       — Нет, я в магазине, здесь шумно.       — А Джон…       — Он поехал встретиться с семьёй.       — Вот как, — тот усмехается, голос становится теплее. — Я, признаюсь, немного переживал за то, как вы, ребята, сойдётесь, но похоже, всё сложилось как нельзя лучше.       Это его «сойдётесь» звучит весьма двусмысленно, и Гоуст задаётся вопросом, сколько в действительности капитан знает об их отношениях.       — Что-то случилось? — спрашивает вместо этого Райли и закидывает в корзину шесть отборных стейков.       — Да, отпуск придётся отложить. У нас появилась срочная миссия, на базе нужно быть к завтрашнему вечеру, — и, будто это он во всём виноват, продолжает, — если всё сложится удачно, отпущу обратно к Рождеству.       — Понял, мы будем вовремя.       Соуп не появляется дома ни в восемь, ни даже в десять.       Гоуст понимает, что ему нужно позвонить и рассказать тому о миссии, но он решает дать ему побольше времени побыть с семьёй. В конце концов, собрать их вещи он может и сам.       Это ощущается до странного обыденно — собирать их вещи для предстоящего задания. Гоуст просыпается от горячей тяжести на груди и ощущения чужого взгляда.       Соуп стоит вплотную к нему и смотрит сверху вниз, не успевает вовремя среагировать. Он ловит жадный, почти болезненно-больной взгляд, замечает смартфон в руке.       — Вовремя ты проснулся, — усмехается, растирая заросший щетиной подбородок. — А я уже хотел сфотографировать вас на память.       Гоуст поднимает руку и оглаживает мягкий пушистый бок. Потревоженная Принцесса недовольно мяукает и спрыгивает с его груди.       Соуп продолжает пялиться исподлобья, облизывает пересохшие губы.       — Долго меня не было, да? Извини, — вместо того чтобы отойти, чуть сдвигается в сторону и оказывается прямо напротив. Выглядит причудливо в свете разноцветных лампочек. Причудливо и до преступного красиво.       Он, ещё не до конца проснувшись, хочет дотянуться рукой, а вместо этого чувствует прикосновение мозолистых пальцев к щеке. Чужое колено упирается в диван между его ног.       Вот оно что… Гоуст бросает взгляд на журнальный столик: кружка с чаем так и стоит нетронутая. Закончив со сборами, он собирался выпить чаю и позвонить Соупу, но так и заснул, убаюканный кошачьим мурлыканьем и очередным рождественским фильмом.       Тянется было к вороту балаклавы, но Соуп останавливает его почти зло, отбрасывает руку, давит своими на плечи, подаваясь ещё ближе. Практически усаживаясь ему на колени.       — Да оставь ты эту чёртову тряпку, — шипит, словно рассерженный кот.       — Джонни, — предупреждающе. Голос со сна хриплый, и Соуп вздрагивает.       — Неужели тебе настолько здесь со мной плохо… — роняет голову, сильнее стискивая руками плечи. Гоуст чувствует, какие они горячие, даже через толстовку. Сколько Соуп провёл здесь, рассматривая его? И как он вообще позволил себе расслабиться настолько, чтобы не заметить чужое присутствие?       А тот всё бурчит и бурчит что-то, снова перейдя на шотландский.       — По-английски, МакТавиш.       — Не могу… не могу так больше! — срывается на крик, и это… не похоже на Соупа. На него не похоже выглядеть так сосредоточенно и подавленно, хмуриться и напирать. Он так резко подаётся ближе, забравшись на диван второй ногой, перехватывает края балаклавы, замирает, разглядывая его, почти умоляюще, почти…       Не надо, Джонни.       Выдыхает и опускает руки. Хмыкает, глядя на пол рядом с диваном, на собранную Гоустом дорожную сумку.       — Ладно, — говорит тихо, — ладно, я понимаю, ты и так продержался дольше, чем я рассчитывал. Но больше я ни хера не понимаю.       — Джонни, послушай…       — Нет, Гоуст, это ты меня послушай. У меня вряд ли хватит смелости… ещё когда-нибудь. Так что выслушай и будь добр ответить. Потому что я не понимаю, что происходит, я заебался ломать голову, — он ерошит отросшие волосы. — Ты считаешь меня надоедливым, окей. Отшиваешь меня раз за разом, ладно. В конце концов, я не сотня фунтов стерлингов, чтобы всем нравиться, — вопреки сказанному, обычно улыбчивое лицо перекашивает болью, — но блядь, ты перестал меня даже как солдата уважать, какого хуя? Что такого случилось, что я так упал в твоих глазах?       — Я не… — начинает было Гоуст и замолкает — на губы ложится горячая ладонь.       — Если я тебе так противен, зачем ты приходишь и ночами на меня пялишься? Чтобы мне было ещё тяжелее? Чего тогда ни разу не остался посмотреть, как я передёргиваю потом? Ты хоть понимаешь, как смотришь на меня? — Соуп шумно выдыхает, а Гоуст, кажется, забывает, как это — дышать.       Он всё знает. Он знает.       — Каждый раз, когда мне кажется, что ты и я… что мы могли бы… — закусывает губу, — стоит мне приблизиться к тебе, как ты отдаляешься ещё сильнее, я уже не могу. Просто скажи это. Скажи, чтобы я от тебя отстал, перестал питать сраную надежду, и я к тебе больше не подойду. Исключительно деловое общение на миссиях. Я не смогу отказаться от тебя, если ты не пнёшь меня в рожу, — широко, неестественно улыбается, а у Гоуста от этой улыбки внутри что-то надламывается. Он знал, что в конце концов станет причиной таких эмоций Соупа. Он не хотел этого. — Помоги мне, Саймон.       Его оглушает этим умоляющим, надтреснутым, никогда раньше не произносимым Соупом — собственным именем. Он смотрит на него и впервые в жизни не знает, что делать.       Правильно было бы — ничего. Спрятаться за маску, сыграть равнодушие, оттолкнуть, как Соуп просит, но всё в нём восстаёт против этого.       Правда в том, что он хочет Соупа. Ему нравится быть рядом, он хочет его только для себя одного, он чувствует к нему то, что запретил себе ещё хоть когда-нибудь… Слишком поздно, да?       Джонни не слишком догадливый, но, если уж даже до него дошло, смысла отрицать нет.       Хватит ли у Гоуста сил его оттолкнуть? Поступить правильно? Да, Соуп будет злиться, может, даже вмажет ему пару раз. Но он переживёт это и встретит кого-то… более подходящего, чем Саймон Райли.       Соуп неловко встал, словно только заметив, в каком двусмысленном положении они оказались.       — Ладно, это… тоже ответ.       Разворачивается, и Гоуст понимает вдруг — яркой вспышкой в сознании, резкой болью за рёбрами — нет, не хватит. Нет у него сил, от страха холодеют пальцы. Джонни ведь сейчас правда уйдёт. И это — правильно, но это пугает его больше, чем что-либо другое. Маска черепа, змея, пытки в картеле — ничто по сравнению с этим. Это — он пережил, а вот отвернувшегося от него Соупа вряд ли сможет.       — Ты снишься мне, — Гоуст перехватывает его руку, другой стягивая балаклаву. Прохладный воздух мурашками ложится на кожу, он ещё никогда не чувствовал себя настолько уязвимым, но Джонни… с ним можно. — Мне почти каждую ночь снится, как ты умираешь. Я просто… хотел убедиться, что ты жив, — Соуп напрягается под его прикосновением, но руку не отнимает. — Чёрт, это кажется таким реальным каждый раз, — Гоуст снова вспоминает, видит на руках кровь, боится, что сейчас Соуп повернётся, и левая половина его лица будет залита алым.       Но крови нет. Глаза Джонни живые, цвета грозового неба, губы удивлённо приоткрыты. Он рассматривает Гоуста, мажет ответным прикосновением по запястью.       — Так ты поэтому как наседка надо мной трясёшься, — Гоуст, напряжённо застыв, кивает. — И жизни мне на тренировках не даёшь — тоже? — ещё один кивок.       — Я просто хотел увеличить твои шансы.       — На что? В комнатку с мягкими стенами загреметь?       — Выжить, Джонни. Я не могу позволить, чтобы это произошло на самом деле.       — А отталкиваешь ты меня потому, что неуставные отношения плохо сказываются на концентрации и ты можешь стать причиной моей смерти? — Соуп снова подходит ближе, осторожно, как охотник к дикому зверю. — Так вот, поздно спохватился, раньше надо было. Даже если продолжишь, я всё равно сдохну за тебя при любой необходимости. А ты — за меня.       Соуп не спрашивает, и Гоуст понимает, что отрицать и правда глупо. И правда, слишком поздно. И если уж они рискуют, то пускай это хотя бы стоит того?       За шанс быть с Джонни здесь, в уютном, переливающемся рождественскими огнями полумраке гостиной, ходить вместе по магазинам, ездить на рыбалку, пробираться друг к другу в комнаты на базе, поддерживать на заданиях… Жить. За это стоит бороться.       — Можно тебя поцеловать? — с придыханием произносит, опаляет горячей лаской шею и не дожидается ответа.       Притирается губами к губам. Проводит один раз, другой, пока уже Гоуст сам не перехватывает его за шею и скользит влажным языком внутрь горячего шёлкового рта. Соуп стонет, моментально прижимается ближе, послушно раскрывается, отвечая. Сладкий, терпкий, как дорогой алкоголь, подчистую выметающий из его головы все связные мысли.       Гоуст напирает, проталкивается глубже, оглаживает ребристое нёбо, сцеловывает сдавленные стоны и шарит руками под футболкой. Он сам себе не признавался, как давно хотел этого, хотел всего Соупа — податливого, жаждущего его, но реальность превосходит самые смелые ожидания.       Соуп не отстаёт, спускаясь жадными, болезненными поцелуями на его шею, выглаживает шрамы на лице почти благоговейно, и рассматривает, и снова жадно целует, и тянет на себя так резко, что они оба заваливаются на ковёр. Ещё бы немного, и опрокинули бы рождественскую ель.       Гоуст едва успевает подставить ладонь, чтобы тот не отшиб себе последние мозги, но Соупа, кажется, вероятность увечий не волнует. Он жадно втискивается в него, трётся стояком о бедро, выгибается, как огромный кот.       Это лучшее, что Райли видел за всю свою жизнь, и определённо лучшее, что чувствовал.       Соуп в его руках, льнущий к нему, давящийся стоном, стоит сильнее вжать колено в промежность, хрипящий его имя:       — Да, Саймон, господи, я столько раз дрочил, представляя, как это будет. Каждый раз, когда ты приходил в комнату ночью, я мечтал, что ты коснёшься меня. Я был готов для тебя, всегда, — и, подавшись вперёд, горячей влажной лаской опалив ухо, — выеби меня.       В ушах шумит. Всё, что Гоуст слышит — Соупа и собственное бухающее в глотке сердце. Как никогда живое.       Он уже тянется к ремню на джинсах, как пробивается ещё один, совершенно посторонний звук — будильник. Точно, он же поставил один на случай, если Соуп слишком задержится.       — Нет, Джонни, — тяжело дышит, укладывая ладонь на твёрдую, влажную от пота грудь, — у нас миссия.       — Какая ещё нахуй миссия? — тот протестующе шипит, пытается вывернуться, перехватывает его руку. — У тебя одна миссия, элти, засунуть в меня свой огромный хер и трахать, пока я не отключусь, — смотрит совершенно шалым, потемневшим взглядом, и — господи — втягивает в рот пальцы. Один за другим. Прикусывает грубую кожу, трётся о подрагивающую ладонь колючей щекой.       — Прайс звонил, к вечеру нам нужно быть на базе, — Гоусту кое-как удаётся собрать вместе крупицы рассудка.       — До вечера ещё дохуя времени, — упрямо гнёт своё Соуп и ведёт его рукой по подбородку, шее, груди. Сдавливает его пальцами тёмный ореол соска, и Гоуст понятливо, с нажимом проводит сам. Прихватывает короткими ногтями и вырывает первый громкий стон.       Чёрт бы тебя побрал, МакТавиш…       — И как давно ты в последний раз трахался вот так? — Гоуст не уверен, что хочет знать ответ, но Соуп удивлённо вскидывается, сопит почти возмущённо и отталкивает его руку.       — Ты меня за кого держишь? Я, блядь, никогда ещё ни одному мужику… Какого, ты ржёшь?       — Я не смеюсь, — Гоуст улыбается, проводя рукой по пылающей скуле. — Но лучше нам перенести всё на другой раз, иначе тебе придётся брать больничный.       Он подаётся вперёд в имитации толчка, и Соуп давится судорожным вздохом. Тянет к нему дрожащую руку, оглаживает через плотную ткань, выдыхает:       — Ладно, ты и правда, блядь, огромный, ладно… — и, облизнувшись, смотрит на него снизу вверх. — Но мы ведь можем хоть что-то? Пожалуйста, Саймон, я с ума сойду.       — Да, я тоже.       От одежды избавляются жадно, кажется, его толстовка прилетает прямо в кружку с нетронутым чаем, да и похуй. Ему непривычно быть полностью голым рядом с кем-то, но Соуп смотрит на него так, словно Гоуст и правда красивый. Внутри плавится жидкая лава, скапливаясь внизу живота. Соуп снова принимается за его шею и ключицы, пока он изучает его невесомыми прикосновениями. У Соупа тоже шрамы — много шрамов. Он выгибается навстречу, стоит провести вдоль свода рёбер с нажимом, оставляя длинные красные полосы.       — Как тебе, нахуй, идёт, — пялится на него, улыбается пьяно, — знать буду только я, и увидеть смогу — тоже, — довольный тянется снова, но Гоуст разворачивает его, и Соуп, вдохнувший было, чтобы начать препираться, понятливо выгибается, вжимается упругой задницей в пах.       Налившаяся кровью, с проступившей смазкой головка проезжается по ложбинке у основания, и он глушит стон у Соупа в затылке. Хватает за волосы, дёргает на себя, наверное, слишком сильно. Наверное, Джонни такой же чокнутый, как он сам — вскрикивает и стонет, и умоляет его. Дать больше. Не останавливаться.       — Сожми бёдра, — рычит в пылающее ухо, кусает тонкий хрящ, перехватывая рукой поперёк торса.       — Вот… так? — Соуп заполошно шепчет, упираясь руками в собственный зад, и скулит, когда Гоуст проталкивает изнывающий член между его бёдер. — Бля-а-а-дь, что ты… — срывается на хрип и снова стонет.       Член Гоуста проезжается по его яйцам, чувствительному месту под ними, задевает головку. Даже так тесно. И охуительно горячо. Соуп старается, сжимается, как велели, и скулит. У Гоуста мозги плавятся, ничего не остаётся, кроме горячего, дрожащего Соупа в его руках. Он засовывает пальцы свободной руки в чужой рот, и тот начинает очень старательно вылизывать, прикусывать, всасывать. Стоит представить на их месте свой член, и Гоуст чуть не спускает прямо так. Рычит, кусая Соупа за загривок, перехватывает оба их члена влажной от слюны рукой и грубо надрачивает, продолжая толкаться между ставшими влажными бёдрами. Продолжая оставлять болезненные метки, но Соуп в ответ только сильнее подаётся, трётся, громче стонет. Становится ещё твёрже в его руке и продолжает умолять о большем.       Как бы Гоуст хотел дать ему это. Отдалиться чуть сильнее и разом, слитно втолкнуться в горячее, наверняка тугое и тесное нутро. Он и правда сходит с ума, терпкий, сладковатый запах Соупа забивается в лёгкие; Гоуст толкается слишком резко, размашисто, давит крупной головкой на сжатое кольцо мышц, и Соуп кричит. Бьётся в крепкой хватке, кончает, пачкая его руку тёплыми вязкими потёками.       — Вот так, мой хороший. Мой Джонни, — шепчет Гоуст, срываясь на беспорядочный темп. Сжимает его задницу, позволяя упасть животом на ковёр, толкается-толкается-толкается меж дрожащих бёдер, так влажно и горячо, так хорошо, Господи, он умер и попал в рай. Соуп дрожит и вскидывается каждый раз, как он задевает своим членом его.       Едва успевает отстраниться и кончает на покрытую следами его пальцев задницу. Сперма стекает в ложбинку, и он раскрывает Соупа сильнее, ведёт гиперчувствительным членом, размазывает сильнее и любуется.       Как же ему идёт принадлежать Гоусту.       — Ты ещё сфоткай, — Соуп хрипло бурчит, но не отстраняется.       — А можно? — Саймон накрывает его собой, нежно целует в шею.       — Тебе — всё можно, — льнёт в ответ на прикосновение и неохотно уточняет: — Ты же не соврал про миссию, да?       — Прайс звонил, пока я был в магазине, — Гоуст продолжает обнимать его. — Но если мы постараемся, вернёмся домой до Рождества.       Соуп замирает в его руках.       — Повтори.       — Что? — улыбается Гоуст.       — Что ты сказал только что, повтори.       — Нам нужно постараться на миссии, тогда сможем вернуться домой до Рождества и встретить его вместе. Если у тебя, конечно, нет других планов.       — Блядь, я сошёл с ума. И ты тоже, — Соуп разворачивается в кольце рук и падает на него всем весом. — Тогда постараемся.