Обратная сторона рая || Минсоны

Холод был не снаружи. Он струился по венам, кристаллизовался в легких с каждым вдохом. Джисон сидел на краю чужой кровати в пустой, пахнущей пылью и одиночеством студии, и дрожал. Не от температуры. От ее отсутствия. От отсутствия него. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут с того момента, как захлопнулась дверь, и голос Минхо, низкий и гладкий, как обсидиан, произнес: «Надоело. Ты стал скучным, Джисон-а». Он не плакал. Слезы требовали энергии, а все его ресурсы уходили на то, чтобы не схватить телефон, не отправить сотый за сегодня голосовой, не умолять. Он сжимал челюсть до боли, впиваясь пальцами в колени. На внутренней стороне запястья, под широким свитером, синели старые синяки — отпечатки пальцев Минхо. Памятка о том, как тот держал его, не давая уйти, в прошлый раз. А Джисон и не пытался. Это был их ритуал. Их танец. Минхо отдалялся, становясь ледяным и недоступным, а Джисон разваливался на части, как планета без гравитации. Потом, когда боль достигала пика, появлялся Он. Возвращался без объяснений. Одним прикосновением, одной фразой собирал его обратно, и мир обретал безумные, кривые цвета. Это был яд, антидот, небо и ад в одном лице. Телефон на полу вибрировал, заставляя Джисона вздрогнуть. Не Минхо. Всплыло имя Чанбина. Он закрыл глаза, представляя, как берет трубку, как говорит обычным, не надтреснутым голосом: «Привет, всё в порядке, просто устал». Но он не мог. Потому что его «всё в порядке» было купленной у Минхо ложью, и если он откроет рот сейчас, наружу хлынет только вой — тихий, безумный, ненасытный. Вместо этого он встал и подошел к окну. Город внизу был залит неоновым сиянием, таким же искусственным, как улыбка на его лице во время последних показов мод. Таким же холодным, как постель позади. Он прислонился лбом к стеклу. В отражении усталое лицо, тени под глазами глубже, чем когда-либо. Он искал в этих чертах то, что разлюбил Минхо. Изъян. Несовершенство. Находил миллионы, но знал, что дело не в них. Дело в том, что Минхо жаждал процесса разрушения, а Джисон… Джисон был идеальным материалом. В голове прокручивались обрывки. «Ты прекрасен, когда страдаешь, Джисон-а. Как картина в последние секунды перед тем, как ее зальет дождем». Пальцы Минхо в его волосах,болезненно нежные. «Только мое. Никто больше не увидит тебя таким. Никто не выдержит тебя такого». И он верил.Свято. Внезапно дверь щелкнула. Не звонок.Не стук. Тихий, уверенный звук ключа в замке. Сердце Джисона остановилось, а затем забилось с такой силой, что потемнело в глазах. Он не обернулся. Не смел. Шаги. Тяжелые, размеренные. Знакомый аромат — дорогой одеколон, смешанный с дымом и чем-то неуловимо металлическим. Минхо. Тепло от его тела обожгло спину Джисона, даже не касаясь его. Он сглотнул ком в горле. — Скучал? — голос Минхо прошелся по коже, как шершавый шелк. Джисон молчал. Внутри него бушевало: крик, ненависть, облегчение, мольба. Он сжался в комок. Минхо обвил рукой его талию, прижал к себе спиной к своей груди. Губы коснулись шеи, чуть ниже уха, не поцелуй, а просто контакт. Электрический разряд пронзил онемевшее за эти дни тело. — Я спрашиваю, скучал ли ты, — повторил Минхо, и в его тоне появилась знакомая опасная нотка. Нотка, предвещающая боль, если не получить нужный ответ. Джисон закрыл глаза. Его трясло уже от близости, от этого внезапного вторжения рая обратно в его личный ад. Он ненавидел себя в этот момент больше, чем за все три дня одиночества. Он кивнул. Едва заметно. Минхо повернул его лицом к себе. Его глаза, обычно выразительные и яркие, сейчас были темными, непроницаемыми пустошами. Он изучал Джисона, как изучают поврежденный, но ценный артефакт. — Говори. И Джисон сломался. Как всегда. —Скучал, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, чужим. — Пожалуйста… не уходи снова. Уголок губ Минхо дрогнул в подобии улыбки. Не теплой. Победоносной. Он провел большим пальцем по влажной щеке Джисона, которую тот даже не чувствовал. — Хороший мальчик, — прошептал Минхо, и эти слова были и наградой, и унижением. — Видишь, как все просто? Ты — мой. Даже когда я не здесь. Особенно когда я не здесь. Он наклонился и прижался губами к синяку на запястье Джисона. Больно. Сладостно. И Джисон знал, что это неправильно. Что это яма, вырытая все глубже. Что каждый такой цикл отнимает у него часть души. Но когда Минхо обнял его по-настоящему, крепко, почти до хруста в костях, а в воздухе повис немой вопрос «простишь?», который никогда не произносился вслух, весь холод внутри растаял, сменившись всепоглощающим, мучительным теплом. Он простил. Еще до того, как все началось. Он всегда прощал. А за окном неоновая вывеска мелькнула розовым, осветив их сцепленные фигуры на мгновение — идеальную, больную картину. Глава их рая, написанная ядовитыми красками, была открыта вновь.