Обратная сторона рая || Минсоны

Тишина после него была особенной. Она не была пустой — она была наполнена эхом. Эхом его шагов, его голоса, прикосновений, которые то жгли, то леденили. Джисон лежал на том же месте, куда его опустили, как вещь, как изношенную игрушку, которую на время вернули на полку. Тело помнило каждое прикосновение. Жесткое. Собственническое. Без нежностей, которые он когда-то вымаливал. Минхо не целовал его в губы — он отмечал территорию: шею, ключицы, запястья. Снова и снова возвращаясь к синякам, делая их темнее, будто подписываясь. Мое. А потом, без слов, он ушел. С тем же щелчком замка. И снова — пустота. Джисон медленно поднялся. Ноги не слушались. Он прошел в крошечную кухню, чтобы напиться воды. Руки дрожали. Стакан — дешевый, тонкий, из набора, оставшегося от прошлых жильцов — выскользнул из пальцев и разбился о раковину с пронзительным, невыносимо громким звоном. Звук застрял в тишине, разрезал ее. Джисон замер, глядя на осколки. Они лежали, отражая тусклый свет люстры, как сотни маленьких, кривых глаз. Острые. Чистые. И почему-то прекрасные в своем разрушении. Он потянулся, чтобы собрать их, но остановился. Вместо этого медленно, почти ритуально, опустился на колени перед раковиной. Не думая, движимый какой-то глухой, спятившей внутренней логикой, он взял один осколок. Небольшой, с гранью, похожей на лезвие бритвы. Боль была моментальной, яркой и ослепительно четкой. Гораздо четче, чем та, что клубилась внутри — тупая, размытая, всепоглощающая. Он провел стеклом по внутренней стороне предплечья, чуть выше следов от Минхо. Неглубоко. Просто красная линия, по которой медленно выступили капли. Физическая. Осязаемая. Его боль. Не та, что поселил в нем Минхо, а та, которую он мог контролировать. На которую мог смотреть. Она была странно… успокаивающей. Дверь снова щелкнула. Джисон вздрогнул так сильно, что выронил стекло. Оно со звоном упало на пол, разбившись на более мелкие части. Он замер, словно на месте преступления, рука с окровавленной царапиной застыла в воздухе. Шаги Минхо были быстрыми на этот раз. Он забыл телефон. Или, может, кошелек. Или просто хотел проверить. Мужчина остановился в дверном проеме кухни. Его взгляд скользнул по Джисону на полу, по осколкам, по тонкой алой полоске на его коже. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни удивления, ни гнева, ни беспокойства. Только холодная, аналитическая оценка. — Интересно, — произнес Минхо тихо. Его голос был гладким, как поверхность темного озера. — Это крик о помощи? Или наказание для меня? Джисон не ответил. Он смотрел в пол, чувствуя, как жгучий стыд заливает его с головы до ног. Теперь он видел эту сцену глазами Минхо: жалкая, драматичная попытка. Минхо шагнул ближе, аккуратно минуя осколки. Он присел на корточки перед Джисоном, не касаясь его. Его глаза, теперь при ярком свете кухни, были бездонными и пустыми. — Подними голову. Джисон повиновался. Ему казалось, что шея сейчас сломается. — Ты думал, что это меня тронет? — спросил Минхо, и в его тоне появилось что-то вроде легкого, презрительного любопытства. — Что я увижу кровь и… что? Пожалею? Брошусь заматывать твои ранки? Он медленно покачал головой. — Это только доказывает, насколько ты слаб. Ты не можешь вынести даже нескольких часов без меня. Не можешь справиться с простой тишиной. Каждое слово било точнее стекла. Джисон чувствовал, как внутри него рушится что-то последнее, какая-то надежда, о которой он даже сам не подозревал. Надежда, что где-то там, под всей этой жестокостью, есть что-то, что ему больно видеть его страдающим. Минхо наклонился еще ближе. Его дыхание коснулось щеки Джисона. — Ты мой, — прошептал он, и в этих словах не было ни капли тепла, только ледяная констатация факта. — Твое тело, твои слезы, твои жалкие попытки причинить себе боль — все это принадлежит мне. Ты не имеешь права распоряжаться этим без моего разрешения. Понял? Джисон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось. Минхо наконец коснулся его. Взял его за подбородок, крепко, почти больно. Заставил смотреть прямо в свои глаза. — Боль, которую ты ищешь… я решаю, когда, сколько и какой она будет. Ты получишь ее только от меня. Это единственная боль, которая имеет значение. Единственная, которой ты достоин. Он отпустил Джисона и встал. Вынул из кармана платок — дорогой, шелковый — и бросил ему на колени. — Убери это. И прибери здесь. Мне противно на это смотреть. И снова он повернулся к выходу. — Минхо… — имя сорвалось с губ Джисона хриплым, разбитым шепотом. Мольба. Капитуляция. Тот остановился, не оборачиваясь. — Я… прости. Молчание повисло тяжелым пологом. Потом Минхо тихо, почти про себя, сказал: — Я знаю. И ушел. Джисон сидел на холодном кафельном полу, среди осколков своего бунта, и смотрел на шелковый платок на своих коленях. Капли крови падали на белый шелк, расплываясь ржавыми цветками. Он взял ткань, прижал к царапине. Боль притупилась. Осталась только огромная, вселенская усталость. Он собрал осколки стекла. Каждый. Самые мелкие. Сложил их в газету, тщательно завернул. Выбросить было жалко. Это была его боль. Единственное, что сегодня по-настоящему принадлежало ему. Позже, лежа в темноте на холодной простыне, он смотрел на завернутый сверток на столе. Лунный свет падал на него. И Джисон понимал самую страшную правду: даже эта боль, которую он выбрал сам, в конечном счете была о Минхо. О том, чтобы он увидел. О том, чтобы он остался. О том, чтобы он… что? Пожалел? Нет. Он просто хотел, чтобы тот смотрел. Чтобы его существование, даже такое жалкое и окровавленное, все еще занимало пространство в поле зрения Минхо. Он потянулся к телефону. Экран осветил его лицо в темноте. Ни сообщений. Он открыл чат с Минхо. Пустота после его последнего «Надоело». Его пальцы зависли над клавиатурой. Он написал: «Прости». Удалил. Написал: «Я все убрал». Удалил. Написал: «Приходи, когда захочешь». Отправил. Ответа не было. Только прочитал сообщение. Джисон выдохнул. Сжался в клубок. И впервые за весь день — тихо, беззвучно, без единой спазмы — по его лицу потекли слезы. Они были солеными, горячими и абсолютно бесполезными. А сверток с осколками на столе молчал, отражая лунный свет в тысяче маленьких, острых граней. Напоминая о том, что даже стекло, разбившись, может резать. А что может он? Только ждать следующего щелчка замка. И ждать.