Часть 1. Я тебя ненавижу.
12 декабря 2025 г., 13:34
Утреннее солнце, еще немного сонное, проникало сквозь высокие стеклянные окна главного зала Университета Холлоу, рисуя золотые полосы на полированном мраморном полу. Наступал новый учебный год, и воздух гудел от обычной смеси нервной энергии первокурсников и уверенной развязности вернувшихся студентов. Но для Хван Хёнджина каждый день здесь ощущался как идеально сыгранная симфония, в которой он был харизматичным дирижёром.
Хёнджин был не просто популярен; он стал феноменом. Он являлся обладателем крышесносной, воистину легендарной красоты — каскад темных волос, часто искусно уложенных, острые скулы, ловящие свет именно так, как нужно, и глаза, в которых таился пленительный блеск, иногда игривый, иногда глубокий, с невысказанным пониманием – всё это цепляло многих студентов. Он двигался и делал всё с врожденной грацией, не важно, был ли это шаг по коридору или небрежно развалившееся на скамейке кампуса тело, притягивавшее чужие взгляды, как магнит. Девушки шептали друг другу его имя, юноши восхищались его непринужденной хладнокровностью, а профессора, даже самые строгие, обнаруживали, что улыбаются чуть шире, когда он начинает говорить.
Он был золотым мальчиком университета, недосягаемым объектом обожания практически всех. И дело было не только в его внешности. Хёнджин обладал почти сверхъестественной способностью ориентироваться в социальных кругах. Он всегда знал, что сказать, давал идеально подходящие комплименты, бросал меткие шутки, чтобы поднять настроение в нужный момент. Он мог утешить друга словами, которые находили глубокий отклик, дать совет, который казался правильным и предугадать потребности других ещё до того, как они были озвучены. Казалось, он читал людей, как открытую книгу, понимая их эмоции, желания и невысказанные мысли.
И именно в этом, о чем не знали все студенты Университета Холлоу, и заключался его секрет.
Хёнджин умел читать мысли.
К счастью, это не было постоянной, непрекращающейся какофонией в голове. Он научился фильтровать её, отключаться, когда ему нужен был покой.
Но когда он сосредотачивался, когда по-настоящему слушал, мысли окружающих становились такими же ясными, как произнесенные вслух слова, а иногда даже яснее, открывая сырую, неотфильтрованную правду, скрывающуюся за их вежливыми улыбками и тщательно выстроенными образами.
Взять, к примеру, это утро. Он шёл с Феликсом, своим самым близким другом, по шумному кафетерию. Феликс, с его ярким, солнечным нравом и веснушчатыми щеками, рассказывал уморительный случай с летних каникул.
– ...а потом, без шуток, спасателю пришлось прыгнуть, потому что Чанбин-хён подумал, что сможет бороться с медузой! – Феликс разразился смехом, его австралийский акцент делал историю ещё очаровательнее.
«Хёнджин сегодня так хорошо выглядит», — подумала девушка за соседним столиком, а затем быстро последовало: «У него идеальные волосы, интересно, каким шампунем он пользуется».
Хёнджин одарил Феликса ослепительной улыбкой, его глаза сверкали неподдельным весельем.
– О, Чанбин-хён. Он просто обожает бросать вызов природе, не так ли? – Он позволил себе на секунду замолчать, затем его взгляд на мгновение скользнул к парню в другом конце комнаты, который выглядел явно напряжённым, сжимая в руках учебник. «Чёрт, я провалю тест по исчислению. Зачем я вообще поступил на этот факультет?»
Переключив внимание обратно на Феликса, Хёнджин плавно подвёл:
– Эй, Феликс, я как раз подумываю заскочить в то новое кафе возле библиотеки после нашего дневного занятия, то, где делают действительно вкусный латте со льдом. Ты в игре?
Глаза Феликса загорелись.
– О, «Daily Grind»? Да, звучит здорово! Я слышал, что у них тоже потрясающая выпечка.
«Отлично, я действительно хотел туда пойти, но стеснялся предложить сам. Хёнджин всегда знает, о чём я думаю», — эхом отозвались мысли Феликса, передавая волну неподдельной радости.
Хёнджин почувствовал, как по его телу разлилось знакомое тепло – маленькое, личное удовлетворение. Дело было не только в получении желаемого; всё заключалось в лёгкости, в гармонии, которую он мог создать. Он мог сделать людей счастливыми, заставить чувствовать себя комфортно просто зная, что им нужно. Это делало жизнь намного проще, намного… совершеннее.
Он применял свои способности не только в светском этикете и различных взаимоотношениях с людьми. Это также являлось его главным оружием в учёбе. Экзамены, которые представлялись страшным препятствием для большинства студентов, для Хёнджина были всего лишь формальностью.
Во время экзаменов он просто вникал в мысли самых талантливых студентов в аудитории – или даже в мысли профессора, расхаживающего по рядам и подсматривающего чужие ответы, – и без усилий скользил по вопросам, с безразличным видом записывая правильные решения. Именно поэтому год за годом, семестр за семестром, его имя всегда гордо красовалось на самом верху доски объявлений, занимая первое место в общем списке на своём курсе.
Его академические успехи в сочетании с его коммуникабельностью упрочили его статус бесспорного короля Университета Холлоу. У него не было настоящих соперников, никого, кто мог бы по-настоящему бросить ему вызов. Жизнь была открытой дорогой, вымощенной обожанием и лёгким успехом.
***
В кафетерии университета стоял солнечный вторник. В воздухе витал густой аромат дешёвой лапши рамэн и дорогих духов. Хёнджин сидел за своим обычным большим угловым столиком в компании друзей. Феликс, шумный и солнечный, с ямочками на щеках, способными растопить лёд, рассказывал о провалившейся попытке кулинарного проекта. Чан, ответственный лидер их группы и местный студент-музыкант, терпеливо слушал, пытаясь привести в порядок свои конспекты, а Минхо, опасно красивый и вечно эмоционально холодный, наблюдал за толпой с отстранённым весельем. – …а потом масло загорелось, и я чуть не спалил всю кухню в общежитии! — драматично завыл Феликс. Хёнджин кивнул и, не дожидаясь просьбы, налил Феликсу стакан холодного чая. – Ликс, я думаю, что тебе лучше заказать еду на вынос. Твои руки лучше подходят для того, чтобы делать фотографии, чем для сковородок, — мягко сказал он. Лицо Феликса мгновенно просветлело. — Ты прав! Ты всегда знаешь, что сказать, Хёнджин. «Боже, какой он красивый. Если бы он хоть раз посмотрел на меня так же, как на Феликса, я бы, наверное, упала в обморок», — подумала девушка за столиком позади них, слишком громко втягивая лапшу. «Мне нужно спросить Хёнджина, не хочет ли он сегодня вечером порепетировать дуэтную хореографию. Но он, кажется, занят. Нет, погоди, если я не спрошу сейчас, Джисон займёт его время», — прожужжал внутренний монолог Минхо. Хёнджин незаметно перевёл взгляд на Минхо. — Дуэтная репетиция звучит заманчиво, Минхо-хён. Как насчёт семи? К тому времени я уже буду свободен. Минхо медленно моргнул, слегка нахмурившись. – Я что, сказал это вслух? Хёнджин одарил его спокойной, отработанной улыбкой. — У тебя было очень напряжённое выражение лица. Я просто догадался, что это из-за практики. – Верно. Хорошая догадка, — Минхо лишь пожал плечами, привыкший к пугающей интуиции Хёнджина. По правде говоря, кафетерий стал для Хван Хёнджина настоящей сенсорной перегрузкой. Его голову заглушали не голоса, а тихий, постоянный шум чьих-то мыслей. Он не выбирал эту способность; она проявилась во время особенно напряженного теста в средней школе, когда отчаяние ученика, сидевшего рядом с ним, пронеслось по классу, словно радиосигнал. Хёнджин слышал всё это. Тревоги, мелочную зависть, признания в любви, сомнения в себе и искренние чувства. Это была какофония, которую он годами учился фильтровать, разделяя мысли на «важные» и «пустые». Его мозг превратился в суперпроцессор, постоянно преобразующий намерения в действия. Именно поэтому он был совершенен: он не реагировал на слова, но реагировал на суровую правду в головах людей. Он всегда был на шаг впереди. Это делало его жизнь в обществе лёгкой и непринуждённой. Люди любили его, потому что он от природы знал, как заставить их почувствовать себя понятыми и увиденными. Ему не приходилось гадать; он знал, в каком одобрении они нуждаются. Хенджин сделал глоток чая, и шум кафе гулко растворился в ушах. «Хёнджину нужно перестать носить эти серебряные кольца; они слишком не подходят его рукам», — прошлось в мыслях проходившей мимо девушки. «Ненавижу это задание», — жалостливо простонали сотни разных учеников. Хёнджин не обращал внимания на помехи. Он сосредоточился на Чане, который хмуро смотрел в свой ноутбук. – Ты переживаешь из-за дедлайна, по которому сдача сочинения уже в пятницу, Чан-хён, да? — Мягко спросил Хёнджин. – Не волнуйся. Структура уже есть. Просто сосредоточься на эмоциональной составляющей. Чан вздохнул, потирая шею. — Откуда ты всегда всё знаешь? Я даже не упоминал об этом сегодня. – Я просто знаю своих хёнов, — спокойно ответил Хёнджин. Это была стандартная, безобидная ложь. Единственной сложностью его дара было отфильтровать поток романтических фантазий, направленных на него. Это всегда был самый громкий сигнал. «Я хочу, чтобы он держал меня за руку». «Хотелось бы, чтобы он заметил мою новую стрижку». «Губы Хёнджина такие мягкие». Хёнджин научился относиться к ним, как к фоновой музыке — навязчивому, порой смущающему, но в конечном счёте бессмысленному шуму, исходящему от людей, которых он не знал лично. Он использовал их желания для поддержания своего имиджа, добиваясь того, чтобы все были довольны и восхищались им. Жизнь была прекрасна. Она казалась лёгкой. Именно такой, какой её любил Хёнджин. Он был на пике студенческой популярности, а всеобщее восхищение, и наличие тайной силы, делали его неотразимым. Он искренне верил, что никто не сможет его по-настоящему раздражать, никто не устоит перед его обаянием, и уж точно никто его не победит. Так было до тех пор, пока он не попал в поле его зрения. Ким Сынмин. Хёнджин первым заметил это имя. Оно появилось на доске с результатами семестра, прямо под его инициалами. Результаты были опубликованы неделю спустя на большой доске объявлений возле здания Студенческого союза. Это был традиционный, немного жестокий ритуал в Университете Хьюстона: список пятидесяти лучших за год по номеру удостоверения личности и имени. Естественно, собралась толпа, жаждущая увидеть результаты. Хёнджин, облачённый в эффектный длинный серый блейзер, опоздал вместе с Феликсом и Чаном. Ему не нужно было проверять список. Он и так знал, на каком месте будет. Феликс возбуждённо ткнул его локтем. – Смотри, Хёнджин! Снова на первом месте! Ты невероятен.РЕЙТИНГ РЕЗУЛЬТАТОВ – ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ ОСЕННЕГО СЕМЕСТРА
Классификация
Студенческий билет
Имя
Общий средний балл
1
Б0201
Хван Хёнджин
4.35
2
Б0247
Ким Сынмин
4.34
Хёнджин осмотрел список с лёгким удовлетворением. Ему не нужно было подтверждение, но сохранение высокого рейтинга было необходимой частью для его имиджа. И вот он. 2 место. Ким Сынмин. 4.34 . Всегда второй. Достаточно близкий к победе, но так и не достигший её. Хёнджин ощутил мимолетное чувство лёгкого веселья, ведь по сути он побеждал Сынмина благодаря упорному труду второго. Затем у края толпы он отчетливо почувствовал нарастающую волну сильного, целенаправленного на него гнева. «4,34! Разница в один балл! Я не спал четыре ночи, читая дополнительные материалы, обобщая каждый балл, и он всё равно меня обошёл! Как? На прошлой неделе он был на танцах! Это невозможно. Это какая-то административная ошибка, какой-то фаворитизм. Ненавижу его. Я искренне, глубоко презираю его за то, как легко он всё делает». Хёнджин повернул голову, пытаясь определить источник звука. Парень стоял в стороне, крепко сжав и скрестив руки на груди, его лицо было бледным от сдерживаемой ярости. Он смотрел на имя Хёнджина так, словно собирался объявить ему войну. Именно эта чистая, неподдельная академическая ярость наконец заставила Хёнджина посмотреть на Ким Сынмина. Он не был столь броским, как профессиональные модели, обитавшие в Ху, но Сынмин обладал тихой, утончённой красотой. Его пушистые каштановые волосы слегка взъерошились от стресса, а безупречная бледная кожа подчёркивала тёмные умные глаза, увеличенные наличием очков. Он был одет в безупречно выглаженную хлопковую рубашку и брюки, возможно, чуть коротковатые, открывая вид на аккуратные белые носки и чистые кроссовки. Он выглядел хрупким и энергичным. Хёнджин, чувствуя себя игриво, решил дать отпор чужой ярости. Он неторопливо подошел, и его обычная аура непринужденной грации, как всегда, опередила его. — Сынмин, да? — спросил Хёнджин мягким и дружелюбным голосом. Сынмин вздрогнул, испугавшись, что этот недосягаемый студент-первокурсник обращается к нему. Его разум мгновенно замкнуло от паники и негодования. «Почему он со мной разговаривает? Не поднимай глаз. Просто сделай вид, что проверяешь результаты третьего курса. Нет, он стоит прямо там. Дыши. Не дай ему понять, как сильно ты его ненавидишь». Сынмин поправил очки. — Хван Хёнджин, — ответил он резким и холодным тоном. Он отказался от вежливых приветствий, которые Хёнджину предлагали все остальные. Хёнджин широко улыбнулся, от такой улыбки люди обычно тают. – Просто хотел поздравить тебя со вторым местом. Твой средний балл просто исключительный. Ты невероятно усердно учишься. В голове Сынмина вспыхнула волна недоверия и цинизма. «Это что, снисходительность? Он что, издевается надо мной? Думает, эта похвала заставит меня перестать его ненавидеть? Он так усердно учится? Он почти не появляется на занятиях! Держу пари, он просто пытается заручиться моим расположением перед следующим групповым проектом. Ни за что». – Спасибо, — произнёс Сынмин вслух, слова выговаривались с трудом и неохотно. – Полагаю, легко быть первым, когда у тебя чётко расставлены приоритеты. Это было тонко, но также являлось оскорблением. Прямой вызов репутации Хёнджина, человека, ценящего уравновешенность. Хёнджин моргнул, искренне забавляясь. Большинство людей не осмелилось бы на это. — А как ты думаешь, какие у меня приоритеты? – Что угодно, что позволяет тебе поддерживать иллюзию лёгкого блеска, — ответил Сынмин тихим, но твёрдым голосом. Он развернулся и ушёл. Хёнджин смотрел ему вслед, не обиженный, а заинтригованный. Именно это событие превратило Сынмина из незначительного человека в интересного. Сынмина не очаровали, не польстили, и он не стал жертвой жалких манипуляций. Он был невосприимчив к эффекту Хёнджина. «В следующий раз я его одолею», — с яростной решимостью вещал разум Сынмина, пока он шёл по коридору. «Я узнаю, как он это делает». Хёнджин усмехнулся про себя: «Удачи тебе, Ким Сынмин».***
В течение следующих нескольких месяцев Хёнджин обнаружил, что его мысли странным образом занимает Ким Сынмин. Не в романтическом плане, а скорее в виде забавной аномалии. Сынмин очень серьёзно относился к учёбе и своей злобе на него. Хёнджин же, в свою очередь, получал огромное удовольствие, высмеивая их соперничество. Чаще всего их соперничество проявлялось в университетской библиотеке. У Сынмина было специальное место — большой, хорошо освещённый угловой стол на третьем этаже, окружённый высокими стопками справочников. Однажды туманным ноябрьским днём Хёнджин решил первым занять столик, просто чтобы спровоцировать реакцию. Он даже не взял книгу, а просто разложил неоправданно дорогую канцелярию и начал рассеянно зарисовывать что-то в блокноте. Через десять минут Сынмин пришёл, нагруженный рюкзаком, двумя учебниками и большим термосом. Он замер, увидев, как Хёнджин занимает его убежище. «Он сидит на моём месте. На моём специально отведённом, священном месте для учёбы. Какая наглость! Посмотрите на него, он просто рисует цветы. Ему даже этот стол не нужен. Это психологическая война». Сынмин подошел к столу, его поза была напряженной. — Хван Хёнджин, — произнёс он ровным голосом. Хёнджин поднял на него взгляд и одарил его ослепительно невинной улыбкой. – Сынмин. Какой сюрприз. Этот стол великолепен, правда? Сюда падает фантастический свет. – Да, именно поэтому я здесь всегда и сижу, — просто заявил Сынмин. – Правда? Я не вижу таблички «Зарезервировано для Ким Сынмина», — поддразнил его Хёнджин, подперев подбородок ладонью. Мысленная трансляция представляла собой яростный, безмолвный крик: «Хочу швырнуть его красивую ручку через всю комнату. Хочу сказать ему, чтобы он возвращался в танцевальную студию, где ему самое место. От него пахнет дорогим стиральным порошком и высокомерием». – Мне нужно это место для моих исследований, — настаивал Сынмин, указывая на стопки книг в своих руках. Хёнджин театрально вздохнул. – Ладно. Думаю, я смогу перейти в другое место, но только потому, что ты выглядишь так, будто вот-вот расплачешься, Сынмин. «Я не собираюсь плакать! Я собираюсь совершить оправданное нападение!» – Я совершенно спокоен, — сказал Сынмин, изо всех сил стараясь сохранить ровный тон. Хёнджин встал, собирая свои скромные запасы. Проходя мимо Сынмина, он заговорщически наклонился к нему. – Просто знай, Сынмин, твой внутренний монолог гораздо интереснее, чем то, что ты говоришь мне вслух. Сынмин застыл, широко раскрыв глаза, скрытыми очками. Неужели Хёнджин только что угадал, о чём он думает? Нет, невозможно. Должно быть, это был удачный выстрел. – Понятия не имею, о чем ты говоришь, — ощетинился Сынмин, тут же садясь и с ненужной силой швыряя книги на стол. Хёнджин ушёл, пытаясь сдержать смех. Он нашёл другой, менее привлекательный столик, но его взгляд по-прежнему был прикован к сопернику. Он никогда раньше не участвовал в подобных мелких перепалках. Это было ниже его тщательно выстроенного образа отстранённого превосходства. Но серьёзная, жёсткая ненависть Сынмина стала приятным оттенком привычного обожания. Он чувствовал себя обычным студентом, создающим проблемы, а не идеально отлаженной социальной машиной. Затем произошло событие, которое вызвало презрение у Хёнджина. Это было во время обязательных общеуниверситетских дебатов. Хёнджин, естественно, был частью команды своего факультета, от которой ожидали победы благодаря его безупречным навыкам публичных выступлений и убедительному обаянию. Сынмин, к первоначальному удивлению Хёнджина, был в команде соперников. Темой дебатов была этика разработки искусственного интеллекта. Команда Хёнджина представила отточенную, красноречивую аргументацию, переплетая философские концепции и практические примеры. Сам Хёнджин произнёс мощное заключительное заявление, его голос разносился по залу, его взгляд завораживал судей. Он почувствовал знакомый прилив обожания и согласия от аудитории, усиленный мысленным одобрением, изливающимся на него. Затем настала очередь Сынмина выступить с опровержением от имени своей команды. Хёнджин наблюдал с лёгким любопытством. Сынмин встал, поправил очки и начал говорить. Его голос был не таким плавным и он не обладал харизмой Хёнджина. Он был чуть мягче, чётче, точнее и совершенно лишён театральности. Он методично разбивал аргументы команды Хёнджина, не широкими жестами, а холодными, неопровержимыми фактами, тщательно исследованными данными и непоколебимой логической цепочкой, которая почти пугала своей точностью. Он указывал на мелкие изъяны в их рассуждениях, упускал из виду прецеденты и даже цитировал конкретное исследование, которое сам Хёнджин не рассматривал. Хёнджин, ожидавший слабого возражения, оказался застигнут врасплох. Он слышал, как мысли судей менялись от «Хёнджин так убедителен» к «А, Сынмин приводит убедительный аргумент… я так далеко никогда не думал». Сынмин завершил свою аргументацию, его взгляд на короткий, сложный миг встретился с взглядом Хёнджина. В его глазах не было торжества, лишь тихая, почти непоколебимая уверенность. Команда Хёнджина проиграла. Ненамного, но проиграла. И причина проигрыша была прямо приписана опровержениям Сынмина. В тот вечер, когда Хёнджин выходил из аудитории, в нём кипело редкое чувство искреннего раздражения. Он не смог предсказать точную линию аргументации Сынмина. Он не смог подготовиться к такому тщательно продуманному ответу. Сынмин не просто «продумал» свои аргументы; он исследовал их, отточил их, сделав невозможным для Хёнджина просто «прочитать» выигрышную стратегию. «Он фактически заставил меня проиграть» , – подумал Хёнджин, удивлённый силой собственного гнева. – «Этот маленький… зануда». С того дня соперничество больше не было односторонним. Хёнджин не просто терпел ненависть Сынмина; он отвечал ей взаимностью. Он начал искренне не любить парня, который осмелился бросить вызов его непринуждённому превосходству, единственного человека, который, казалось, не поддавался его чарам, и, что ещё хуже, того, кто действительно победил его в чём-то. И Хёнджин определённо ненавидел это чувство.***
Их препирательство началось незаметно, словно тихий гул под поверхностью их общих занятий. Оно быстро переросло в полноценные словесные перепалки, обычно спровоцированные самыми обыденными вещами. Однажды днём, на уроке литературы, на обсуждении поэтических интерпретаций, Хёнджин предложил прекрасно сформулированный, эмоционально резонансный анализ стихотворения. Он слышал одобрительные мысли профессора и впечатлённое бормотание однокурсников. – Это действительно трогательная интерпретация, Хёнджин, — похвалил профессор. Затем раздался чистый, слегка гнусавый голос. – Хотя эмоциональное восприятие Хёнджина-щи, безусловно… артистично, я считаю, он упустил из виду структурные элементы и исторический контекст, которые ясно указывают на то, что намерением поэта была критика индустриализации, а не просто плач по утраченной любви. Это был Сынмин. Он сидел сзади, поблескивая очками, с учебником, идеально балансирующим на коленях. Хёнджин обернулся, и на его лице появилась слащавая улыбка. – О, Сынмин-щи всегда так сосредоточен на фактах, но тебе не кажется, что искусство допускает немного больше… гибкости? Внутренне Хёнджин кипел от злости. Он просто обожает мне противоречить, не так ли? Вечно он хочет перещеголять меня своими скучными данными. Сынмин поправил очки. – Искусство также допускает немного больше точности, Хёнджин-щи. Неверное толкование текста, основанное на субъективных эмоциях, а не на объективном анализе, — это просто… признак плохой образованности. «Ха. Получай, красавчик. Твои цветистые слова не победят реальные знания», — резкая и снисходительная мысль Сынмина ударила Хёнджина, как пощёчина. Улыбка Хёнджина стала шире, но глаз она не коснулась. – Возможно, у некоторых из нас есть и эмоции, и интеллект, Сынмин-щи, и они не выбирают между тем, чтобы быть роботом или глупым идиотом. По классу прокатилась волна смеха. Лицо Сынмина слегка покраснело, но он не отступил. – И, возможно, некоторые из нас считают, что их поверхностная популярность делает каждое их слово евангелием, независимо от их интеллектуальных достоинств, Хёнджин-щи? Профессору пришлось вмешаться, хорошо прочистив горло перед этим. – Хорошо, джентльмены, отличные аргументы с обеих сторон. Но давайте двигаться дальше. Хёнджин откинулся на спинку стула, тихий смешок клокотал в его груди. Сынмин был так предсказуем в своей враждебности. Это было, как ни странно, бесконечно забавно. Он слышал яростные мысли Сынмина: «Высокомерный, невыносимый, напыщенный идиот! Хотел бы я стереть это самодовольное выражение с его лица!» Хёнджин любил своё "самодовольное выражение". Он создавал его только для Сынмина.***
Конфликт между Хёнджином и Сынмином стал известной и популярной шуткой в их кругах. Чан и Минхо часто закатывали глаза. – Вы снова собираетесь драться за последний кусок пиццы, или это чисто интеллектуальный спарринг? — спросил Чан однажды за непринуждённым беседой во время обеда. – Это не спарринг, хён, — настаивал Хёнджин, помешивая лёд в своём напитке. — Это перформанс. Сынмин просто предоставляет отличный материал для ссоры. – Он искренне тебя ненавидит, Хёнджин, — сухо заметил Минхо. – Я чувствую волны чистого презрения, когда вы общаетесь. Минхо был опасно наблюдателен, но даже он не знал истинной природы не произнесённых вслух психических волн. Тем временем единственный друг Сынмина, веселый и мускулистый парень по имени Чанбин (который, как ни странно, был партнером Минхо по танцам), пытался разрядить постоянное напряжение. – Сынмин, тебе стоит расслабиться. Хёнджин — это просто… Хёнджин, — сказал Чанбин однажды вечером, когда они занимались в его маленькой комнате в общежитии. – Он — воплощение всех пороков этого университета, — проворчал Сынмин, яростно листая учебник. – Он жалкий мошенник, который пользуется своей внешностью, чтобы выпутаться из неприятностей. И ему это сходит с рук! Он делает мои старания бессмысленными, хён. «И от него так приятно пахнет. Почему человек, который учится пять часов в неделю, пахнет лучше меня? Я его презираю», — мелькнуло в мыслях Сынмина. Чанбин погладил Сынмина по пушистым волосам. – У него 4,35, Сынмин. Одними чарами этого не добиться. Может, он и правда учится, когда ты его не видишь. – Не будь наивным, Чанбин-хён. Он что-то скрывает, я знаю.***
Соперничество продолжалось месяцами, выливаясь в непрерывный поток пассивной агрессии, ехидных комментариев во время сессий, вопросов и ответов в классе и территориальных споров за ресурсы. Однажды они поссорились из-за последнего экземпляра узкоспециализированного философского журнала на стойке выдачи. – Я первый взял ее, — сказал Сынмин, крепко прижимая тонкую книгу к груди. – Но я тянулся к ней, — возразил Хёнджин, его рука застыла над краем дневника. – Владение — это девять десятых закона, Хван. – А обаяние — это десять десятых убеждения, Ким. Хёнджин позволил лёгкой волне сильного, соблазнительного очарования окатить его лицо – того самого, которое, как он знал, всегда работало. Он прислушивался к мыслям Сынмина, ожидая неизбежного толчка – момента колебания, проблеска влечения, который заставит его отдать книгу. Но ничего не произошло. Мысленный мир Сынмина продолжал яростно обороняться. «Слишком близко. Отойди. Он пытается мной манипулировать. Не ведись на его взгляд. Он просто хочет победить. Крепче держи книгу». Сынмин не дрогнул. — Мне нужны данные для моей диссертации. Тебе они нужны для дополнительного эссе. Мне нужно это больше. Хёнджин наконец отступил назад, и его улыбка слегка померкла. – Ладно. Забирай свой дневник, упрямый зануда. Сынмин сердито посмотрел на него, поправив очки. – Приятно наконец-то что-то у тебя выиграть. Он быстро ушел. Хёнджин смотрел ему вслед, и в его взгляде бурлила странная смесь разочарования и глубокого уважения. Сынмин был настоящей аномалией. Он был единственным человеком в HU, чья эмоциональная честность была сильнее ментальных фильтров, которые на него накладывал Хёнджин. Он был единственным, кого невозможно было заставить полюбить Хёнджина. Это бесило. И в последнее время Хёнджин только об этом и думал.***
Месяцы пролетели в тумане экзаменов, заданий, ночных занятий для Сынмина, но определенно не для Хёнджина , и почти ежедневной дозы препирательств между Хёнджином и Сынмином. Их соперничество было известным явлением, дежурной шуткой среди их друзей. Хёнджин искренне верил, что Сынмин был единственным человеком, которым он не мог манипулировать, которого не мог очаровать, на которого не мог повлиять. Он был непоколебимым объектом чистого, неподдельного раздражения. И Хёнджин, неудержимая сила, ощущал странное волнение в этом испытании. Он с нетерпением ждал их встреч, того, как лицо Сынмина вспыхнет, как его глаза сузятся за очками, как его мысли будут бушевать от негодования. Конечно, он все еще ненавидел его. Кто бы не возненавидел кого-то настолько упрямо критического, настолько невосприимчивого к его совершенству, настолько раздражающе... второго после него? Стоял типичный дождливый вторник, из-за которого кампус Университета Холлоу казался немного серым и меланхоличным. у Хёнджина только что закончился особенно изматывающий урок рисования, где профессор даже осмелился предположить, что его последней работе не хватает «глубокого эмоционального отклика». Хёнджин, привыкший к постоянным похвалам, был в унынии. Он шёл по почти пустому зданию гуманитарного факультета, направляясь к главному выходу, когда увидел Сынмина. Сынмин сидел один в тихой нише у окна, не замечая Хёнджина, слегка сгорбившись над тонкой тетрадью. Он не читал, а писал. Его брови были сосредоточенно нахмурены, и он казался полностью погруженным в свой собственный мир. Хёнджин, всё ещё ощущая укол критики, почувствовал знакомый прилив раздражения. «Вот он, наверное, пишет очередную язвительную критику моего последнего экзамена или замышляет, как украсть у меня первое место», – подумал он, и раздражение окрасило его восприятие. Он решил избегать встречи с ним сегодня. У него не было настроения для словесной перепалки. Но когда он повернулся, чтобы пойти по другому коридору, внезапный импульс, проблеск любопытства заставил его остановиться. Он все еще хотел узнать, о чем думает Сынмин. Он часто пытался уловить конкретные мысли Сынмина о нем, но Сынмин был на удивление хорош в их сокрытии, или, возможно, Хёнджин просто недостаточно сосредоточился. Он тонко переключил свое внимание, оттачивая свои способности, отталкиваясь от обычного фонового шума студенческих переживаний о дедлайнах и влюбленностях. Он сосредоточился прямо на Сынмине. Хенджин ожидал обычного потока сварливых, критических мыслей. «Этот Хёнджин… так бесит… Мне нужно найти способ победить его…» Однако вместо этого он «услышал» внезапный, инстинктивный толчок. Это были не мысли об экзаменах. Это были не мысли о предполагаемом высокомерии Хёнджина. Это был подробный, чрезвычайно яркий образ. В голове Сынмина кружилась сцена. С Хёнджином. Его собственные руки, обводящие острую линию челюсти Хёнджина, чувствующие тепло его кожи. Глаза Хёнджина, тёмные и с тяжёлыми веками, смотрящие на него с такой сосредоточенностью, что у Сынмина перехватило дыхание. Затем идеальный рот Хёнджина, слегка приоткрытый, издал тихий стон. А затем возникла, несомненно, шокирующая часть. Мысли Сынмина сосредоточились на теле Хёнджина, в частности на его члене, твёрдом и набухшем. А затем яркий образ этого самого члена, скользящего в тугую, жаждущую задницу Сынмина. Ощущения воображаемых толчков, возникшее после этого наслаждение, необузданное и непрошеное, заполняли каждый уголок сокровенного разума Сынмина. Это было откровенно, сексуально и совершенно, а также, безусловно, о Хёнджине. Хёнджин замер. Он перестал дышать. Его собственное сердце колотилось в груди, словно неистовым барабан, бьющий по ребрам. Он чуть не споткнулся. Ему пришлось прислониться к холодной стене коридора, внезапно закружилась голова. Что за хрень? Он отключил свою ментальную связь, внезапный поток информации был почти физически болезненным. Он моргнул, пытаясь прочистить голову, как будто мог не слышать то, что только что услышал. Он снова посмотрел на Сынмина. Тот же ботаник. Тот же скромный парень в очках, любящий книги, ненавидящий Хёнджина – Ким Сынмин. Все еще сгорбившийся над блокнотом, все еще хмурящий брови, все еще совершенно не осознающий ментальную атаку, которую он только что невольно обрушил на Хёнджина. Хёнджин покачал головой, пытаясь осознать. Нет. Этого не может быть . Это был Сынмин. Его соперник. Тот, кто ненавидел его. Тот, кого он ненавидел. Он снова прислушался, осторожно, взяв лишь отголосок связи. На этот раз мысли были менее конкретными, более общими, но всё ещё проникнутыми тем же глубинным потоком сильного, скрытого желания. «Он такой красивый… Я ненавижу, насколько он красив… так несправедливо…» За которым последовал внезапный, яростный самоупрек, мысленная пощёчина. «Прекрати, Сынмин. Ты его ненавидишь. Сосредоточься на своей работе. Он придурок. Ужасный, бесящий, идеальный придурок, который, вероятно, и не взглянет на тебя дважды». Самоупрек, внутренняя борьба были настоящими. Сынмин искренне думал, что ненавидит Хёнджина. Он искренне оттолкнул эти мысли, похоронил их глубоко. Но они были там. Сильные, неоспоримые и шокирующе яркие. Хёнджин почувствовал, как в его груди клокочет смех, наполовину истеричный, наполовину недоверчивый. Он прикрыл рот рукой, пытаясь заглушить звук. Это было… безумием. Ким Сынмин. Его соперник. Единственный человек, которым он не мог манипулировать, которого не мог впечатлить, которого не мог очаровать. Тот, кто открыто презирал его. Тайно питал такие… интимные фантазии о нем. И не просто фантазии. Грубые, сырые, несомненно, сексуальные фантазии. О члене Хёнджина. Внутри его задницы. Ирония была настолько плотной, что Хёнджин мог ею подавиться. Он думал, что Сынмин был единственным, кого он не мог сломить. Но он это сделал, даже не пытаясь, даже не зная об этом. Под всей этой ненавистью, всем этим академическим соперничеством, всей этой заумной внешностью была жгучая, тайная одержимость. К Хван Хёнджину. Его прежний гнев, его раздражение, укол художественной критики — все это испарилось, сменившись ошеломляющей смесью шока, веселья и странного, неожиданного проблеска… чего-то еще. Любопытства? Желания? Это был совершенно новый и неожиданный опыт. Его мир, который, как он думал, полностью был под контролем, только что безвозвратно перевернулся с ног на голову. И виновником оказался никто иной, как невыносимый второсортный ботаник в очках – Ким Сынмин. Будущее обещало быть интересным.***
Это открытие кардинально изменило восприятие Сынмина Хёнджином. Назойливый, но преданный соперник мгновенно превратился в увлекательную загадку, ходячее противоречие. Идеальная социальная маска Хёнджина начала сползать в присутствии Сынмина, уступая место тревожному, жадному любопытству. Их общение, когда-то сродни игре, теперь было наполнено осознанностью, присущей только Хёнджину. На следующий день Хёнджин нашел Сынмина в общей зоне, ожидающим лифт. Хёнджин подошёл, небрежно прислонившись к стене. – Тяжёлый день, Сынмин? Сынмин заметно напрягся. В его голове кипела паника. «Он что, узнал? Нет, это невозможно. Должно быть, он снова пытается меня разозлить. Веди себя нормально. Веди себя холодно». – У меня прекрасный день, — ответил Сынмин, не встречаясь с ним взглядом. Хёнджин улыбнулся, медленно и хищно изогнув губы. – Знаешь, иногда лучший способ справиться со стрессом — это… просто отпустить ситуацию. Перестань пытаться всё контролировать. В голове Сынмина всплыли воспоминания о вчерашней фантазии, его щеки мгновенно вспыхнули, хотя он и попытался скрыть это, опустив взгляд. «Он знает! Он должен знать! Он играет со мной в игры разума. Он говорит мне, чтобы я перестал контролировать свои мысли. Мне нужно уйти отсюда, пока я не опозорился». – Твои психологические теории приняты к сведению, Хван, — сухо ответил Сынмин, быстро входя в лифт. – Но некоторые из нас предпочитают усердие безрассудству. Хёнджин смотрел, как закрываются двери. Он не стал поддразнивать его этой фантазией, но реакции было достаточно. Знание — это сила. С того дня Хёнджин начал наблюдать за Сынмином не через призму соперника, а через призму тайного поклонника. Он наблюдал, как пушистые каштановые волосы Сынмина всегда идеально ложились на уши, как между его бровями собирались морщинки, когда он занимался. Он замечал плавный, бледный изгиб его шеи, когда Сынмин запрокидывал голову, чтобы почитать. Но самое поразительное, что его взгляд начал непроизвольно и неоднократно падать на нижнюю часть тела Сынмина. Сынмин часто носил слегка приталенные брюки цвета хаки, серые или чёрные — часть его аккуратной, утончённой эстетики. Они не были обтягивающими, но достаточно облегали фигуру. Хёнджин никогда раньше не задумывался о фигуре Ким Сынмина. Он всегда обращал внимание на лицо, очки и на то, насколько он был напряжён. Но теперь, когда Сынмин вставал или скрещивал ноги во время учёбы, Хёнджин замечал, как ткань обтягивает верхнюю часть его бёдер. Они были крепкими, рельефными, но не громоздкими, и обещали силу, скрытую под скромной студенческой формой. Бедра. Однажды днём в общей учебной гостиной это осознание поразило Хёнджина огромной силой. Сынмин наклонился вперёд, чтобы взять ручку, и Хёнджин увидел едва заметное, восхитительное напряжение мышц под тканью. Стоп. Я на самом деле смотрю на его бёдра. Почему? Я и не знал, что у меня такая страсть. Это была совершенно новая, несанкционированная директива в дотошно организованном сознании Хёнджина. Он, мужчина, которого, казалось бы, желали все, развил в себе особую, мощную физическую одержимость бёдрами своего соперника по учёбе. Во всем виноват Сынмин. Во всем виноват Сынмин, у которого были такие агрессивно-чистые мысли о теле Хёнджина. – Ты в последнее время... странно себя ведёшь, Хёнджин, — заметил Феликс однажды вечером, когда они ели рамен. – Даже после того, как твой профессор по искусству назвал твой шедевр „эмоционально заторможенным“. Хёнджин пожал плечами, помешивая лапшу. – Только что понял кое-что важное. — О? — удивлённо промычал Чан, приподняв бровь. – Просвети нас, о мудрец. Хёнджин взглянул через стол. Минхо уже смотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание. Минхо, может, и не читает мысли, но он невероятно проницателен. «Он определённо что-то задумал. Наверное, нашёл новый способ позлить Сынмина, этот сопляк», — мысль Минхо подтвердила его подозрения. – Ничего серьёзного, — плавно ответил Хёнджин, его глаза блеснули. – Просто иногда за самой суровой оболочкой скрывается самая... интересная суть. Джисон поперхнулся лапшой. – Что это вообще значит? Чонин лишь фыркнул, увидев театральность Джисона. Хёнджин лишь загадочно улыбнулся. Он подумывал раскрыть друзьям секрет Сынмина, просто ради смеха. Но нет. Это было чем-то слишком хорошим, чтобы делиться с кем-то. Это был его секрет, его личное развлечение, его новая, захватывающая игра.***
Долгое время Хёнджин тщательно собирал физические черты Сынмина, используя их в качестве орудий для публичного унижения: его ужасная осанка, его склонность грызть колпачки от ручек, то, что его свитер всегда был немного велик ему. Но теперь, вооружившись этой сенсационной информацией, Хёнджин начал смотреть на Сынмина по-другому. Следующие несколько дней он провел, следя за Сынмином — не ради списывания материала, а ради удовольствия. Всё это свалилось на Хёнджина на одном из их совместных занятий. Сынмин почти всегда носил брюки строгого покроя. Но сегодня... Сегодня были совсем другие брюки: плотные вельветовые, их ткань выглядела аккуратно с манжетами чуть выше щиколотки. Хёнджин поймал себя на том, что смотрит и ждёт. Ждёт, когда Сынмин скрестит ноги, ждёт, когда он потянется, ждёт момента, когда ткань натянется. Он уже осознал, с внезапной, горячей волной самопознания, что у него была глубокая, доселе неведомая одержимость бедрами Сынмина, когда они в последний раз встретились в лифте. Они не обязательно были мускулистыми, но плотными, обтянутыми обтягивающей тканью, обещавшей особую силу и мягкость. Каждый раз, когда Сынмин ёрзал на сиденье, взгляд Хёнджина невольно приковывался к тому месту, где ткань натягивалась сильнее всего. Держу пари, они молочно-гладкие. У него везде такая же фарфоровая кожа. Мысленная трансляция прошлой ночи посеяла семя, подтвердив, что эти бедра в тайных фантазиях Сынмина предназначались для того, чтобы их использовали. Это стало настоящим прорывом для Хёнджина. Им всегда восхищались, но он никогда не желал никого с такой сосредоточенностью и пылкостью. Его способность читать мысли обычно создавала дистанцию, барьер знания. Но с Сынмином это знание создало пугающий, осязаемый мост. Он больше не хотел просто победить в состязании. Он хотел получить приз, который Сынмин так постыдно и тайно ему предложил.***
Хёнджин полностью изменил свой подход. Он перестал отпускать мелочные замечания. Внезапное исчезновение враждебности расстроило Сынмина сильнее, чем любая ссора. Всё началось во время обязательного занятия на факультативе по истории Европы. Хёнджин вошёл в кабинет и увидел Сынмина, который уже был там, активно выделяя отрывок об эпохе Возрождения. Сынмин напрягся, ожидая обычного оскорбления по поводу своих маркеров. Но Хёнджин просто сел, достал свои записи и взглянул на работу Сынмина. «Он собирается посмеяться над моим почерком. Он всегда говорит, что он похож на паука, упавшего в чернильницу». — Сынмин, — произнёс Хёнджин, его голос был спокойным и ровным. Сынмин вздрогнул. – Что? – Твои заметки о Медичах действительно хороши, — ответил Хёнджин, искренне впечатлившись. – Они выглядят очень структурированно. Сынмин уставился на него поверх очков, слишком удивлённый, чтобы что-то сказать. «Почему он такой милый сегодня? Это ловушка? Он что, готовит меня к какой-то грандиозной шутке?» – Не волнуйся, — добавил Хёнджин почти с насмешкой, явно слыша смятение в голове Сынмина. – Я не говорю поверхностно. Я умею ценить хорошую работу. Сынмин прищурился, всё ещё неуверенный. – Хорошо. Ну, спасибо. Он быстро вернулся к книге. Но мысли его явно изменились — стали менее гневными, более растерянными, полными осторожных вопросов.***
Он стал чаще тонко поддразнивать Сынмина. Хёнджин делал конкретные замечания, которые, как он знал, тронули бы его внутренние чувства, даже если Сынмин открыто их ненавидел. Он специально подстраивал их пути под то, чтобы они пересеклись, особенно когда знал, что Сынмин чувствует себя особенно уязвимым или напряжённым. Хёнджин был неумолим, рассчитывая свой подход на основе внутреннего эмоционального состояния Сынмина. Однажды они стояли у центрального фонтана. Сынмин, выглядевший уставшимя, с трудом удерживал стопку тяжёлых, объёмных письменных сообщений, одновременно жонглируя телефоном и термосом. Хёнджин оказался рядом, когда услышал чужую мысль о возможном падении, осторожно взяв четыре верхних сообщения. — Позволь мне, — пробормотал Хёнджин. Сынмин вздрогнул и поднял голову. – Ч-что? Тебе не обязательно помогать мне. – Считай это актом милосердия, — ответил Хёнджин, сохраняя лёгкий тон. – Похоже, тебе нужен сон, а не физический труд. «Он взял мои листы. Его пальцы коснулись моих. Почему он такой… услужливый? Мне нужно продолжать злиться на него. Если я перестану злиться, я начну думать о… прекрати, Сынмин! Думай о Медичах.» Хёнджин чуть улыбнулся. – Ты идёшь в библиотеку? – Да. – Я пойду с тобой. Прогулка была молчаливой, но Хёнджин был поглощён внутренним хаосом Сынмина. Резкие колебания между учёной преданностью, глубоким подозрением и вспышками чистой, унизительной похоти. Именно в лифте их тела оказались в непосредственной близости. Хёнджин стоял чуть позади Сынмина, держа стопку книг. Сынмин был напряжен и дрожал от внутреннего напряжения. «Я чувствую, как тепло исходит от его груди. От него так приятно пахнет. Перестань думать об этом. Перестань думать о том, чтобы развернуться и потребовать поцеловать тебя. Он, наверное, рассмеётся, но, боже, как же я хочу, чтобы он прижал меня к этой отвратительной металлической стене». Хёнджин слегка наклонился к Сынмину и тихо прошептал ему на ухо: – Сынмин, ты в порядке? Ты выглядишь немного покрасневшим. Эффект оказался мгновенным. Сынмин резко вдохнул, его плечи напряглись, а молочно-белая кожа приобрела тёмно-красный оттенок. – Я в порядке, — отрывисто ответил Сынмин тонким голосом. – Просто… тут тепло. – И правда, здесь немного душно, — согласился Хёнджин, слегка отстранившись, но позволив напряжению сохраниться. Он понял, что его новое секретное оружие — не чтение мыслей, а умение точно и вовремя надавить на самое уязвимое место Сынмина. И он наслаждался каждым мгновением. Друзья Хёнджина, естественно, заметили перемену. – С каких это пор ты носишь учебники Сынмина? — скептически спросил Минхо во время их совместного ужина в местном барбекю-ресторане. – Мы работаем над теоретическим проектом, — легко соврал Хёнджин. – Он на самом деле очень умный. Правда, ему нужна небольшая помощь с организацией. – Очень умный? — Феликс приподнял бровь. – Звучит как похвала. Соперничество закончилось? Я ведь наслаждался драмой. – Сынмин просто устал, — отмахнулся Хёнджин, нанизывая на вилку кусок грудинки свиньи. Чонин, обычно молчаливый, с любопытством наблюдал за Хёнджином. – Ты кажешься… сосредоточенным, хён. Более увлечённым, чем обычно. – Просто пытаюсь быть лучшим учеником, — ответил Хёнджин, но его мысли уже были совсем в другом месте, возвращаясь к обтягивающей джинсовой ткани на бедрах Сынмина накануне. Он не учился, а исследовал свою страсть.***
Хёнджину пришлось вмешаться. Чувства от знания самых потаённых, самых грязных секретов Сынмина были слишком сильными, чтобы их игнорировать. Он решил, что ему нужна длительная, вынужденная близость, и ему нужно было использовать свою способность читать мысли, чтобы подтолкнуть Сынмина ближе к краю пропасти. Вселенная, казалось, услышала ложь Хёнджина, которую он поведал друзьям. Всё произошло скорее в форме обязательного междисциплинарного проекта, необходимого для их общей специальности, посвящённой исторической архитектуре и её влиянию на экономику. Профессор, в своей бесконечной мудрости, решил, что двум студентам с самыми высокими оценками необходимо сотрудничать. Мысли Сынмина, услышав это объявление, были оглушительны. «Нет! Нет, нет, нет. Это наказание. Я не могу проводить с ним десять часов в неделю. Он будет меня отвлекать. Он будет смеяться над моими записями. Он увидит мой позор». Тем временем Хёнджин мысленно ликовал: – Замечательно, профессор. Мы с Сынмином позаботимся о том, чтобы отчёт был высочайшего качества. Сынмин злобно посмотрел на него. – Да, так и сделаем. На следующий вечер они встретились в пустой аудитории, чтобы составить план. Сынмин был профессиональным и целеустремлённым, поэтому уже подготовил подробный план на пятнадцать страниц. – Я разбил исследование на четыре этапа, — объяснил Сынмин, указывая на распечатанный документ. – Ты занимаешься первым и третьим этапами, я — вторым и четвёртым. Мы будем встречаться два раза в неделю для отчётности. Хёнджин откинулся назад, скрестив руки на груди, наслаждаясь свежим ароматом шампуня Сынмина. – Звучит эффективно, Ким, но как-то безжизненно, не находишь? – Архитектура не должна быть местом вечеринок, Хван. Хёнджин наблюдал за руками Сынмина, державшими контур. Они были тонкими, слегка бледными, с аккуратными ногтями. – Думаю, нам нужно наладить контакт, — задумчиво пробормотал Хёнджин. – Мы теперь коллеги, да? Расскажи мне, как ты провёл выходные. «Я смотрел документальный фильм о римских акведуках и три часа пытался не думать о том, как он пытался меня раздеть, выкрикивая латинские спряжения, но это точно не то, что стоит говорить». – Я учился, — категорично ответил Сынмин. Хёнджин тихонько усмехнулся. – Знаешь, у меня такое чувство, что ты не просто учился. Может быть, ты наконец-то позволил себе немного… развлечься. Румянец вернулся на щеки Сынмина, красивый розовый оттенок окрасил его фарфорово-бледную кожу. – Перестань лезть в мою личную жизнь, Хёнджин. Придерживайся первой фазы. Хёнджин встал и обошёл стол, пока не оказался прямо за Сынмином. Он намеренно приблизился к нему и наклонился, приблизив губы к уху Сынмина. – Я просто пытаюсь узнать настоящего Ким Сынмина, — пробормотал Хёнджин. – Того, кто не боится говорить свои мысли вслух. Сынмин застыл на месте. В его голове царил хаотичный хаос желания и ужаса. «Он так близко. От него пахнет мятой и опасностью. Убирайся. Убирайся, пока он не понял, как меня возбуждает его близость. Это не профессионально! Сосредоточься на другом!» – Фаза первая. Экономические последствия распределения ресурсов, — пропищал Сынмин неестественно высоким голосом. Хёнджин улыбнулся, опираясь обеими руками на жёсткую спинку стула Сынмина. Он погладил пальцами его напряжённые мышцы плеч. – Расслабься, Сынмин, — прошептал Хёнджин. – Я просто хочу, чтобы ты был со мной честен. Затем он отошел, оставив Сынмина слегка трясущимся на стуле, совершенно потрясенным и убежденным, что Хенджин — демон, читающий мысли. Хёнджин ушёл, испытывая глубокое удовлетворение. Он уже не просто манипулировал Сынмином; он подливал масла в огонь, наслаждаясь прекрасным, честным хаосом, который создавал в скрупулезно упорядоченной жизни соперника. Он понял, что истинное преимущество чтения мыслей заключалось не в списывании на тестах, а в умении точно определить, куда направить свое эмоциональное давление, чтобы разрушить стену, созданную тем самым человеком, который бросил ему вызов. И услышанная им яркая фантазия дала ему идеальное, мощное средство воздействия.***
Сотрудничество становилось всё более интенсивным. Им приходилось проводить ночи в заброшенном университетском архиве, вдыхая пыльный запах старой бумаги, находясь под приглушённым светом настольных ламп. Хёнджин почувствовал, как его глубоко, физически тянет к нервному состоянию Сынмина. Ему нравилось, как напряжённость напарника переходила в сосредоточенность на работе, а Хёнджин мгновенно разрушал её одним многозначительным взглядом или намеренно двусмысленным комментарием. Однажды вечером они сидели рядом и составляли карту древних торговых путей. Сынмин наклонился ближе, прищурившись, разглядывая мелкий шрифт. – Маршрут через верхний полуостров кажется стратегически нецелесообразным, — пробормотал Сынмин, делая пометку на полях. Хёнджин смотрел не на карту, а на бедро Сынмина, которое слегка прижималось к его бедру. На этот раз Сынмин был одет в серые шерстяные брюки, и их ткань была соблазнительно мягкой. Внутренний монолог Хёнджина был прост и однозначен: «Я должен прикоснуться к нему. Мне нужно почувствовать это напряжение». Он сделал вид, что тянется за маркером, лежащим дальше на столе. При этом его локоть неизбежно «соскользнул», и рука тяжело опустилась ладонью на изгиб бедра Сынмина, чуть выше колена. Контакт был крепким. Сынмин застыл, как испуганный олень. Хёнджин быстро отдернул руку, его лицо исказилось в выражении наигранного смущения. – О! Боже, Сынмин, прости меня. Я не хотел тебя трогать. Моя рука соскользнула. Сынмин был совершенно парализован. В голове у него царила пустота, за исключением одного ошеломляющего осознания: рука Хёнджина лежала на моей ноге. Тёплая. Тяжёлая. Сквозь шерсть он чувствовал фантомное давление от прикосновения Хёнджина. – Всё… всё в порядке, — пробормотал Сынмин, его щёки снова потемнели. Он слегка пошевелился, слегка отдёрнув ногу. Хёнджин, видя, какой хаос он устроил, позволил себе тихонько ухмыльнуться. Он точно знал, о чём думает Сынмин. Это прикосновение, которое для любого другого было бы случайностью, для Сынмина стало катастрофой, напрямую подпитывающей его запретные фантазии. – Ты что-то слишком горячий, Сынмин, — заметил Хёнджин, снова наклонившись ближе. – Ты хорошо себя чувствуешь? Может, нам стоит сделать перерыв? «Я горю! Он коснулся меня! Мне нужна вода. Нет, мне нужен воздух. Почему он смотрит? Просто всмотрись в карту, Сынмин, посмотри на карту!» – Я в порядке, — повторил Сынмин, его голос был напряжённым от возникшнего волнения. – Давай просто закончим заключительную часть. Хёнджин не собирался позволять ему переключиться. Он ощутил сладкую, опьяняющую силу прямого физического контакта, и эта реакция была бесценна. – Знаешь, — сказал Хёнджин, слегка подвинув ногу так, что теперь его колено касалось колена Сынмина. – Этот серый цвет тебе очень идёт. Он отлично контрастирует с твоей… ну, твоей кожей. Сынмин сглотнул, ощутив перемену во взгляде Хёнджина, в котором теперь говорилось не о соперничестве, а об обладании. Наконец он посмотрел прямо на Хёнджина, очки ещё больше увеличили его широко раскрытые, полные паники глаза. — Что ты делаешь? — А что по-твоему я делаю, Сынмин? — бросил Хёнджин, убрав маску дружеского флирта. Его голос стал тихим и серьёзным. Впервые Сынмин не смог сформировать связную, защитную мысль. Хёнджин услышал лишь неистовый, отчаянный всплеск чистой, необузданной потребности. Той самой потребности, которую он слышал несколько недель назад в здании гуманитарного факультета. И Хёнджин тут же решил, что ожидание окончено.***
Интеллектуальное соперничество полностью растворилось, уступив место хрупкому сексуальному напряжению. Хёнджин теперь был неумолим, используя своё умение читать мысли, словно скальпель, чтобы снять с Сынмина покровы контроля. Он цитировал тайные мысли Сынмина, замаскированные под обобщенные утверждения о стрессе или желании, наблюдая, как Сынмин медленно и болезненно осознает, что Хёнджин знает его секрет. Во время обсуждения слайдов их финальной презентации Хёнджин принес Сынмину, который потирал виски, свежую чашку кофе. – Выпей это, — мягко приказал Хёнджин. – Ты выглядишь так, будто не спал как следует несколько дней. «Я не могу спать, потому что каждую ночь мечтаю о нём. Он что, пытается меня отравить? Нет. Он просто добрый. Почему он такой добрый? Так его ещё труднее ненавидеть». Хёнджин поставил чашку на стол. – Знаешь, Сынмин, тебе не обязательно так сильно меня ненавидеть. Иногда то, что мы изо всех сил стараемся оттолкнуть, — это то, чего мы на самом деле тайно желаем. Сынмин резко вскинул голову. На его лице отразились усталость и беззащитность. – Перестань, — прошептал Сынмин дрожащим голосом. – Перестань играть со мной в эти игры. – Разве я играю? Или я единственный, кто тебя видит? — возразил Хёнджин, и его лицо потемнело от неподдельной, требовательной напряжённости. – Гениальный студент, который боится почувствовать что-либо непродуманное и неправильное.Тот, кто использует академическое соперничество как камуфляж. Сынмин резко оттолкнулся, отскочив от стола. Он стоял у окна, сжав кулаки. – Ты ничего обо мне не знаешь, — прошипел Сынмин. Хёнджин медленно пересёк комнату, сокращая расстояние. Он не отрывал взгляда от Сынмина, не давая ему сбежать. – Я знаю, что две ночи назад ты не спал до четырёх утра, думая о том, как мои волосы ощущаются в твоих руках, — спокойно заявил Хёнджин. – Я знаю, что ты представляешь себе мои губы на своих во время самых скучных лекций профессора Ли. Я точно знаю, как тебе не нравится мысль о том, что я об этом знаю, и как сильно ты втайне хочешь, чтобы я это сделал. Сынмин смотрел на него, его лицо побледнело. Очки слегка запотели от прерывистого дыхания. В голове звучала симфония из уверенности и отчаяния. «Это правда. Он знает. Он всё знает. Я разоблачён. Я унижен». – Как? — прошептал Сынмин, едва слышно. – Это мой секрет, Сынмин, — ответил Хёнджин, стоявший всего в нескольких сантиметрах от него. – Так же, как и твои мысли. Но твои мысли очень громкие, особенно когда ты в отчаянии. Он протянул руку и медленно снял очки Сынмина. Шок заставил Сынмина полностью замолчать. Без толстой оправы его тёмные глаза казались больше, влажнее и бесконечно уязвимее. Теперь его фарфоровая кожа была полностью обнажена. – Ты такой красивый, Сынмин, — искренне проговорил Хёнджин. – Даже когда тебя окутывают ненависть и страх. А я и так слишком много времени потратил, изображая вежливого соперника. Сынмин больше не мог этого отрицать. Он не мог лгать, ведь его разум уже во всём признался. Плотина его контроля прорвалась. – Ненавижу, что хочу тебя, — признался Сынмин, слова вырвались наружу в порыве стыда и яростного желания. – Ненавижу, что ты меня видишь. Это заставляет меня чувствовать себя жалким. Хёнджин бросил стакан на стол. Он протянул руку и нежно взял Сынмина за подбородок, заставляя его посмотреть ему в глаза. – Ты не жалкий. Ты единственный, кто когда-либо бросал мне настоящий вызов, — произнёс Хёнджин хриплым голосом. – Остальным нужен был только результат. Ты хотел покорить меня, пусть даже это было лишь в твоей голове. А теперь я хочу покорить тебя. Маска была сброшена. Сынмин увидел хищный взгляд, собственнический блеск в глазах Хёнджина и с тошнотворной ясностью осознал, что каким-то невероятным образом Хёнджин всё понял. Сынмин попытался убежать, нырнув под руку Хёнджину, но тот оказался быстрее. Он поймал его и мягко прижал к стене, положив руку Сынмину высоко на бедро. Прикосновение было подобно ударной волне. – Ты думаешь обо мне каждую ночь, не так ли? — выдохнул Хёнджин, наклоняясь так близко к уху Сынмина, его голос был пронизан высокомерием, словно он знал наверняка. – Ты думаешь о том, как я сорву с твоего лица эти дурацкие очки, швырну тебя на землю и заставлю этот идеальный маленький рот выкрикивать моё имя. Сынмин тихо и жалостливо захныкал, выражая полную капитуляцию. Всё его тело залилось краской, жар стыда и неистового желания наконец взял верх над его разумом. Хёнджину больше не нужно было читать мысли. Он чувствовал ответ в отчаянной дрожи Сынмина, прижимавшегося к нему. – Я тебя ненавижу, — выдавил Сынмин, его слова были лишены убежденности. – Лжец, — возразил Хёнджин, его голос был хриплым и мрачным, но довольным. – Ты хочешь, чтобы я доказал тебе, что ты ошибаешься. Хёнджин не стал дожидаться ответа. Ему нужно было лишь коснуться губ, которые думали о нём так пошло и так восторженно. Он прижался губами к губам Сынмина — жёсткое, требовательное столкновение, в котором чувствовался привкус отчаяния и многомесячного гнетущего соперничества. Руки Сынмина инстинктивно обвили шею Хёнджина, отвечая на поцелуй с такой яростью, какой Хёнджин никогда не ожидал от дотошно контролируемого себя парня. Это было не просто желание; это было жестокое освобождение от месяцев, проведенных в отрицании. Хёнджин прервал поцелуй, слегка проведя зубами по мягкой нижней губе Сынмина. – В моё общежитие, — хрипло ответил Хёнджин. – Сейчас же. Сынмин смог только кивнуть, затаив дыхание, и уже тянул Хёнджина к выходу.***
Хёнджин жил в просторной угловой квартире на верхнем этаже общежития Северной башни. Квартира была безупречной, минималистичной и в данный момент представляла собой идеальную сцену для их взаимного уничтожения. Они ввалились в дверь, и Хёнджин захлопнул её каблуком. Ещё до того, как они успели переступить порог, Хёнджин прижал Сынмина к стене и поцеловал его с такой жестокой яростью, что не оставалось места для мыслей — только для ощущений. Пушистые волосы Сынмина прилипли к штукатурке, а его руки так сильно вцепились в рубашку Хёнджина, что костяшки пальцев побелели. Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы сорвать с лица Сынмина очки, которые тот носил раньше, чтобы ясно видеть дорогу в общежитие. – Вот так, — пробормотал Хёнджин, небрежно бросая их на ближайший стол. Внезапно лишённое их лицо Сынмина и слегка затуманенный взгляд лишь подчеркнули его уязвимость и природную красоту. Сынмин рванулся вперёд, в отчаянии прижимаясь к Хёнджину. – Пожалуйста. Не останавливайся. Хёнджин почувствовал, как его пронзила волна торжествующего жара. Он потянулся вниз, и, как и неделями ранее, его руки сомкнулись на бёдрах Сынмина, с жадным желанием сжав его упругую плоть. – Ты думал о многом, Сынмин, да? — поддразнил Хёнджин, слегка потираясь тазом об растерянного парня. – Ты думал, что я совсем не тот вежливый и скучный парень, каким должен был быть. Сынмин издал отчаянный, приглушённый звук. – Да. Всё так. Хёнджин схватил Сынмина за край его огромного свитера и стянул его через голову. Тут же обнажилась фарфоровая кожа Сынмина, идеально бледная и уже покрытая лёгкой испариной. Под кофтой была простая белая майка, которая быстро стала ненужной тряпкой, когда Хёнджин нетерпеливо разорвал её посередине, обнажив грудь Сынмина. Хёнджин опустил рот к ключице Сынмина, оставив резкий, мгновенный след на молочной коже. – Ты такой мягкий, — простонал Хёнджин, что резко контрастировало с агрессивной фантазией, которую описывал Сынмин. Сынмин ахнул, выгнув спину. Он принялся неловко теребить ремень чёрных джинсов Хёнджина. – Сними их, — потребовал Сынмин, наконец обретя контроль над своим желанием. Хёнджин ухмыльнулся, быстро расстёгивая штаны. Он скинул джинсы и боксёры, обнажая свою эрекцию — твёрдую, мощную и, несомненно, жаждущую. Взгляд Сынмина тут же устремился на него, подтверждая ментальную проекцию, которую Хёнджин получил несколько дней назад. Хёнджин ответил взаимностью, сосредоточившись на источнике своей одержимости. Он толкнул Сынмина обратно на кровать, с силой приподняв его ноги. Джинсы были слишком большим препятствием, и Хёнджину нужно было от них избавиться. Он грубо расстегнул их, спустив вниз по красивому, пышному изгибу бёдер Сынмина. Когда брюки облепили лодыжки Сынмина, у Хёнджина перехватило дыхание. На нём были простые хлопковые боксеры, а кожа на бёдрах, куда никогда не попадало солнце, была невероятно гладкой, кремово-белой и рельефной, словно опьяняющей. Это было совершенство, к которому стремился Хёнджин. Он опустился на колени между ног парня и тут же обхватил руками теплую, твердую плоть верхней части его бедер. – Твои бёдра, — выдохнул Хёнджин, собственнически сжимая их и проводя большими пальцами по мягкой текстуре. – Они невероятные. Тебе больше никогда не стоит надевать эти мешковатые штаны. Сынмин сглотнул, охваченный вниманием Хёнджина. — Хёнджин… Хёнджин не стал ждать. Он ртом и руками полностью раздевал Сынмина, сбрасывая с него остатки одежды. Сынмин был прекрасен в мягком свете лампы. Его стройное тело с плавными изгибами в талии и бёдрах было покрыто красными пятнами от прикосновений Хёнджина. Хёнджин провел своей большой, горячей рукой по туловищу Сынмина и наконец остановился между его ног. – Я тебя слышал, — прошептал Хёнджин, и момент уязвимости пронёсся между ними, словно резкий поток. – Я услышал все твои отвратительные, отчаянные мысли по этому поводу. Сынмин зажмурился от стыда, но не отстранился. – Ты… ты всё слышал? – Каждое слово, — подтвердил Хёнджин, проводя пальцем по ободку сжимающегося отверстия Сынмина. – Особенно та часть, где ты хотел, чтобы я тебя погубил. Сынмин ахнул, открыв глаза. На его лице отражалась смесь стыда и жгучего желания. – Тогда сделай это, Хван. Перестань болтать. Хёнджин улыбнулся искренней, дикой улыбкой чистого завоевателя. Он потянулся за бутылочкой смазки на тумбочке, уже готовый к сценарию, который он задумал лишь несколько дней назад. Он действовал тщательно, медленно и целенаправленно, распределяя смазку по тугому кольцу Сынмина пальцами, а затем осторожно вводя ее внутрь, проверяя сопротивление. Сынмин вскрикнул, мгновенно приподняв бёдра. — Быстрее, пожалуйста. – Потерпи, задрот, — скомандовал Хёнджин властным голосом. – Ты хотел, чтобы я заставил тебя кричать моё имя. Мы доберёмся до этого мелкими шагами. Он ввёл один палец, затем второй, кружа по чувствительным внутренностям Сынмина, тщательно растягивая его. Хёнджин наблюдал за его лицом, наслаждаясь искажённой маской удовольствия и боли, за тем, как его пушистые влажные волосы липли ко лбу. — Расскажи мне, о чем ты думаешь, когда учишься, — потребовал Хёнджин, вытаскивая пальцы с влажным звуком. Сынмин тяжело дышал, совершенно открытый и уязвимый. – Я думаю о… том, как ты прижимаешь меня к матрасу, — прошептал он, честно скрывая дымку похоти. – Я думаю об этом. – Молодец, — похвалил его Хёнджин. Хёнджин расположился между раздвинутыми ногами Сынмина. Он прижал головку члена к подготовленному входу и сделал глубокий вдох. Он вошел глубоко и сильно, одним осознанным, победоносным движением. Из горла Сынмина вырвался пронзительный, гортанный крик, который тут же заглушил рот Хёнджина, когда он снова соединил их губы. Первоначальная боль была сильной, но Хёнджин долгое время оставался неподвижным, давая возможность телу Сынмина приспособиться, сильнее вжимая бедра в матрас. – Дыши, — приказал Хёнджин в поцелуй. Тело Сынмина расслабилось рядом с ним, и напряжение начало уступать место теплу и принятию. Хёнджин начал двигаться, сначала медленно, а затем набирая неустанный, глубокий ритм. Он держался за бёдра Сынмина, на которых и сосредоточился изначально, используя их как опору, широко раздвигая их, обеспечивая оптимальную глубину. Ритмичные удары их тел громко разносились в тихой комнате общежития, прерываемые прерывистыми криками Сынмина. – Хван! — закричал Сынмин, хватая Хёнджина за волосы и крепко обхватывая его ногами за талию. – Сильнее! Быстрее, пожалуйста! Хёнджин повиновался, вонзаясь в чужую задницу с яростью, накопившуюся за месяцы вынужденной вежливости. Каждый толчок был вызовом, воплощением откровенной фантазии, терзавшей Сынмина в его одинокой комнате. – Произнеси мое имя, — потребовал Хёнджин грубым голосом. – Хёнджин! О Боже, Хёнджин! Хёнджин двигался быстрее, глубже, полностью сосредоточившись на том, как бёдра Сынмина поднимались навстречу каждому сокрушительному толчку, как костяшки его пальцев впивались в спину Хёнджина, оставляя раны, жаждущие отметины. Напряжение нарастало, образуя ужасающую, но прекрасную восходящую спираль разрядки. С последним, отчаянным порывом, который потряс их обоих, они соединились — Сынмин рыдал на плече Хёнджина, его оргазм сотрясал все его тело, а Хёнджин стонал, когда он опустошал себя глубоко в тесные, жаркие глубины тела своего соперника. Хёнджин рухнул на Сынмина, их кожа была скользкой от пота и жара. Они долго лежали, обнявшись, и единственным звуком, нарушающим их отчаянное дыхание, было прерывистое эхо. Наконец, Хёнджину удалось оторваться от Сынмина, он перевернулся на бок, но продолжал крепко прижимать его к груди. Он натянул одеяло на их обнажённые тела. Уборка могла подождать, сейчас ему хотелось погреться в чужом тепле. Лицо Сынмина уткнулось в шею Хёнджина, его дыхание по-прежнему было поверхностным. – Мои очки, — пробормотал Сынмин хриплым и сонным голосом, уткнувшись в чужую кожу. – Ничего страшного, зануда, — усмехнулся Хёнджин, нежно проводя рукой по пушистым, слегка спутанным волосам Сынмина. – Они тебе всё равно не понадобились. – Да, знаю, но я плохо вижу потолок, — слабо возразил Сынмин. – Я тебе его опишу, — предложил Хёнджин, приподняв ноги Сынмина и потирая ноющие мышцы внутренней стороны бёдер. – Он белый, слегка оштукатуренный, и прямо сейчас он отражает довольный блеск Ким Сынмина. Сынмин слабо ударил Хёнджина по груди. – Прекрати. Я тебя ненавижу. – Ты меня любишь, — тут же поправил Хёнджин, широко улыбнувшись и поцеловав Сынмина в макушку. Сынмин поднял голову, его усталые, затуманенные глаза пытались сосредоточиться на Хёнджине. – Ты только что… склонил меня к сексу? Хёнджин пожал плечами, не извинившись. – Мне, безусловно, помог твой подробный внутренний монолог. – Это просто ужасно, Хёнджин. Тебя нужно посадить за нарушение неприкосновенности частной жизни, — проворчал Сынмин, хотя его рука невольно потянулась к хорошо накачанным грудным мышцам Хёнджина. – И упустить это? — Хёнджин неопределённо указал подбородком на их переплетённые нижние части тела. – Не думаю. К тому же, ты ведь не особо от меня отбивался, правда? Ты тайно напрашивался на это ещё со времён публичных дебатов. Сынмин снова покраснел и закрыл лицо рукой. – Мне придётся уйти из университета. Я не могу смотреть ни на тебя, ни на кого-либо ещё. – Не драматизируй, — успокоил Хёнджин, отводя руку, чтобы поцеловать его ладонь. – Послушай, я знаю твой секрет, а ты знаешь мой. Сынмин нахмурился. – В чём твой секрет? В том, что ты высокомерный придурок? – Нет, — ответит Хёнджин, и его голос впервые стал тихим и серьёзным. – Мой секрет в том, что мне было скучно. А ты, Ким Сынмин, с твоей упрямой преданностью делу и бурлящей внутренней жизнью, наконец-то помог мне увидеть то, что я действительно хотел видеть. То, ради чего я не смог схитрить. Он подождал, пока Сынмин всё поймет, проводя большим пальцем по бедренной косточке парня. — И твои бёдра, — добавил Хёнджин, и его голос снова стал низким и собственническим. – Я просто одержим твоими бёдрами. Полностью повержен. Не знаю почему, но теперь мне постоянно хочется их трогать. Сынмин уставился на него, слегка приоткрыв рот. – Ты помешан на моих ногах? – Да, — подтвердил Хёнджин, кивнув. — Это странно. Это что-то новое, но это всё твоя вина. Сынмин наконец сломался, уткнулся лицом в шею Хёнджина и издал дрожащий смешок. – Боже, ты просто смешон. – И теперь ты мой, — заявил Хёнджин. Он крепче обнял Сынмина, чувствуя уют их переплетённых ног, тихий гул в голове Сынмина, теперь наполненный смятенным, изнуряющим счастьем, смешанным с остаточным вожделением. Хёнджин снова поцеловал его в макушку, на этот раз нежно. Он ощутил глубокое чувство правоты. Совершенство, которое он являл миру, было поверхностным, но этот таинственный, яростный, занудный мужчина в его объятиях, который ненавидел и желал его в равной степени – был первым настоящим даром, который Хёнджин когда-либо заслужил. – И что теперь, Хван? — спросил Сынмин, и его голос стал тише, чем когда-либо слышал Хёнджин. Хёнджин слегка отстранился, глядя сверху вниз на своего соперника, ставшего возлюбленным. – Теперь? Теперь ты мой парень. И ты всё ещё будешь ненавидеть меня публично, но ты также будешь учиться вместе со мной, и я поделюсь с тобой своими секретами ментального обмана, чтобы ты наконец-то смог обойти меня в рейтинге. – Если ты хоть на секунду думаешь, что я позволю тебе жульничать, ты заблуждаешься, — усмехнулся Сынмин, пытаясь внести в разговор немного своей прежней академической ярости. – Ладно, — легко согласился Хёнджин, улыбаясь. – Тогда ты просто останешься вторым рангом, но будешь единственным, кто увидит меня таким. – Он уткнулся лицом в шею Сынмина. – Я люблю тебя, Ким Сынмин. Мне нравится твой гневный ум, мне нравятся твои смущающие фантазии, и мне нравится ощущение твоих бёдер, когда я вхожу в тебя. Сердце Сынмина замерло. Это слащавое, преувеличенное признание, произнесённое с присущей Хёнджину непринуждённой уверенностью, каким-то образом попало в цель. Он даже не попытался бороться с приливающим к щекам жаром. – Я... я ненавижу то, как сильно ты мне нравишься, Хван Хёнджин, — признался Сынмин, компромисс оказался сладким на вкус. – Знаю, — довольно пробормотал Хёнджин, уже засыпая и собственнически блуждая руками по чужому телу. – Я слышал, как ты это сказал, Сынмин. Ты же кричал это раньше, помнишь? Сынмин застонал и ущипнул Хёнджина за бок, но тут же успокоился. Соперничество закончилось не публичным поражением, а глубоким личным признанием своей капитуляции. И впервые в жизни Хёнджину не нужно было отфильтровывать шум окружающего мира. Ему нужен был лишь тихий, ровный стук сердца Ким Сынмина, бьющегося рядом с его собственным.
Примечания:
Спасибо всем, кто прочитал, следующая часть будет заключительной💓
