Тoo much

Джим его с трудом терпит. Иногда почти ненавидит. Но смерти, конечно, не желает. Что за наезды? — Ещё вопросы? — небрежно интересуется Боунс, не отводя взгляда от проекции. — Желательно по моей части, — уточняет он. В медотсеке странно прохладно — Джим чувствует небольшой озноб, хотя обычно Боунс поддерживает комфортную температуру в помещении, где вечно шастают больные и убогие. Сдохнуть можно. И это Джим до сих пор считал, что его жизнь похожа на упаковку скоропортящихся эклеров в обсыпке из цианида и со вкусом молочной зубной пасты. — Так, давай ещё раз, — Джим надавливает на глаза основаниями больших пальцев и сразу убирает руки, чтобы не вызвать у Боунса припадка подозрительности. — В какой доработке нуждается вакцина, и какого чёрта мы тогда не можем его списать, если он болен, а от предложенного лечения отказывается? — А что такое «ханахаки» ты спросить не хочешь? — Боунс удивляется настолько, что забывает про сарказм. Джим неопределённо машет рукой — нет, не хочет. Достаточно того, что он в курсе второго названия — ханахаки ещё называется недугом безрассудной и неразделённой любви. У Джима в школе была девчонка, подцепившая одну из разновидностей. Никто не заразился, и всё равно, когда вскрылось, их посадили на карантин, а потом ещё до средних классов наблюдали, не давая забыть о происшествии. Хотя такое забудешь, пожалуй. Джиму, как всегда, повезло оказаться в ненужном месте в ненужное время. Сначала всё было вполне себе красиво — оранжево-розовые лепестки сквозь пальцы — а потом превратилось в редкостно паршивый кошмар наяву. Безрассудной и неразделённой, подумать только. И Спок. И ханахаки, да. — Надо же, какие все образованные пошли, — бурчит Боунс, сложив руки на груди. — По идее, списать ты его можешь, — задумчиво соглашается он. На Джима не смотрит, шагает назад, откидывает голову и любуется проекцией, как картиной в музее. — Но тебе придётся постараться, потому что я не дам рекомендаций на убийство пациента, если ты этого ждёшь. Уж извини, — он пожимает плечами. — Видишь вон ту штучку? — повинуясь жесту, световой курсор в проекции описывает неровный овал вокруг одной из запчастей Спока. Обведённое похоже на катушку индуктивности для низкочастотной цепи с бракованной обмоткой в несколько оборотов. — Печень, — поясняет Боунс фирменным тоном «для капитана, старпома и остальных непрофессиональных идиотов». — И корни в ней. Картинка внезапно перестаёт напоминать схему и становится тем, что есть — снимком поражённых внутренних органов. Одновременно Джим чувствует резкий приступ тошноты. — Нашатырчику? Что-то, Джимми, ты побледнел, — Боунс, хоть и выглядит раздражённым, явно доволен реакцией. Чёртовы медики с их юмором. — Покрепче не получится, хотя формально мы ещё в увольнительной. Успокойся, — резко приказывает он. — Вакцина, скорее всего, тоже не понадобится. Первая стадия, самая лёгкая в купировании. Раз уж в курсе, что такое ханахаки, должен знать, что в теории лечится на раз-два. Ну да, и дочерних семян нет, — очередной раз сверившись с паддом, Боунс понемногу срывается на бормотание: — Не нравятся мне результаты, надо повторный взять, больно чистые, прямо подозрительно. — В теории? — с нажимом переспрашивает Джим. В голове бесконечным рефреном по кругу вертится «Спок и ханахаки. Спок и ханахаки? Спок и ханахаки». Чего-то в этой жизни капитан не понимает. Скорее всего, настоящих причин ублюдочного заболевания. — М`Бенга вне доступа, наверняка из варпа ещё не вышли. Связь с Новым Вулканом я запросил, как только увидел эту красоту, — Боунс повторно активирует курсор и подпирает подбородок согнутыми пальцами. — Сеанс через… у нас чуть меньше часа. Отлично. Джим как раз собрался спросить, чем медперсонал так долго занимались, если всё предельно ясно. Связи, значит, налаживали. Вместо того, чтобы просто объяснить ситуацию Ухуре и выделить противозачаточные. Или не Ухуре, а тому, из-за кого они со Споком расстались, если причина не в отвратительном характере старпома, как предполагалось, а в его тяге к другому человеку. Сложно представить, но может, та, другая или другой, вовсе и не против. А если против, Джим капитанским произволом вполне способен премию предложить или благодарность в личное дело. Или что ещё придумать — дать, к примеру, Энтерпрайз порулить. Под контролем, конечно, и ненадолго. Бред какой-то в голову лезет. Нет, правда, Спок и ханахаки? — Видишь ли, нигде нет упоминаний о том, что ханахаки способна гнездиться в печени, — продолжает Боунс. В проекцию вглядывается так, словно та вызвала его на дуэль. С помощью металлической перчатки. В лицо. — А где должна? — проследив за изменениями в мимике, Джим говорит совсем не то, что собирался. «Спок и ханахаки?!» тут вряд ли прокатит. Наверное, увольнительную заканчивать лучше с кем-нибудь другим. Скотти подойдёт. Пойло у него попроще, зато темы приятнее. А Боунс пусть скажет точно, что Джим должен сделать в качестве капитана, а потом сколько угодно обсуждает с коллегами сложности лапароскопии под чутким контролем самого въедливого на Энтерпрайз пациента, если с ним трахаться откажутся. Или этичность введения в общий наркоз подручными средствами типа фазера на оглушение. Секс, вакцина, операция — лечение на любой вкус. От вовремя диагностированной ханахаки уже давно никто не загибается. — По всем описаниям, корневое семя исключительно в сердечную мышцу внедряется, вообще-то, — Боунс почти неохотно вырубает голо и некоторое время недовольно смотрит в ячеистую переборку. — Кстати, заодно ответ на твой вопрос, почему нельзя использовать имеющуюся вакцину. — Ну так у вулканцев печень за сердце считается, — ухмыльнувшись, замечает Джим. — Любовь и другие чувства у них в печёнках сидят, ты не в курсе? Вместо ответной ухмылки Боунс выдаёт матерную тираду, по-настоящему злобную. Джим выслушивая, почти жалеет о неуместной шутке. Конкретика в ругани отсутствует. От Боунса Джим ожидал большего. К примеру, вариаций на тему того, что если относиться к окружающим как тупой зеленокровный и остроухий гоблин, то трахнуться с тобой никто не захочет даже ради спасения своей жизни. Не говоря уж о твоей. Поэтому Джим отводит взгляд. Нельзя не признать, что некоторая заслуга в сложившейся ситуации принадлежит капитану лично. Нет, не то чтобы он в чём-то виноват или прикладывал дополнительные усилия к созданию определённой репутации своего первого офицера и старшего помощника. Почти не прикладывал — Спок прекрасно сам справился. Ладно, доктор, уже все поняли. Не вакцина. Значит, секс или хиругия — что тут орать? Всё просто, если не думать, что Спок каким-то образом подцепил болезнь безрассудной и неразделённой. Любви, чтоб её. Потому что Спок и любовь? Нет, Спок и безрассудство. Охренеть. Ни то, ни другое на голову не наденешь. Хочется либо потребовать у Боунса ещё протрезвляющего, раз привычная доза не действует, либо добавить пару алкогольных порций сверху — для расширения сознания. — Размечтался уже, что хотя бы здесь без недоказуемой инопланетной херни обойдётся, — поясняет Боунс, переведя дух. — Но нет же, — он разводит руками и нехорошо улыбается: — И ещё будет мне вешать, что не влюблён. Да так убедительно, что я почти поверил. Мистика! — рявкает он. — В смысле, не влюблён, а ханахаки тогда откуда? — Джим интересуется для проформы, но Боунсу больше и не нужно. — Не поверишь, теми же словами! Так твой первый офицер сделал вид, что это шутка какая-то, — Боунс выпрямляется и закладывает руки за спину: — Доктор МакКой, — почти похоже изображает он, — несмотря на ваши несомненно выдающиеся профессиональные данные, я склоняюсь к мысли, что стал целью крайне неприятного социального мероприятия, известного, как розыгрыш. Понимаю, что мы находимся в увольнительной, но попросил бы вас прекратить прямо сейчас. К концу становится совсем похоже, и Джим хмыкает: — Понятно, почему ты его запер. Непонятно, как не прибил на месте. Неразделённая и безрассудная. Безрассудная. Может, им старпома в местной Гранд Опера подменили? — Сдержался, — неохотно признаётся Боунс. — Пока М`Бенга вне доступа, он мой пациент. Вдруг твой первый помощник сам допрёт своими «несомненно выдающимися профессиональными» мозгами, способен ли тщательно пережёванный салат, или чем он там вечно давится, прорасти в лёгких шутки ради. Нет, не подменили — стопроцентный Спок. Как только такого не любить, а? Три слова якобы комплимента, сказанные так, что любой на стенку готов взобраться, лишь бы избежать продолжения. При том, что нельзя не согласиться: Боунс большой мастер давить профессионализмом. Одновременно и сильное место и больное; нарочно без долгих тренировок так не попадёшь. Но. Спок и ханахаки. Охренеть. Всё ещё ошеломляет. Джим чувствует, как сквозь привычное раздражение начинает пробивать не менее привычной злостью: — Понял, примерная картина ясна. Теперь главное. Когда и через сколько его придётся действительно запереть в карантин, раз уж ты считаешь, что он может остаться на Энтерпрайз. — Не понадобится, — отстранённо отмахивается Боунс. — Будет упорствовать, оперативное вмешательство никто не отменял. Но не думаю, что до этого дойдёт, — обходит Джима, выдвигает две секции одну над другой и перекладывает в контейнер несколько одноразовых упаковок. — Ладно, — останавливается он, оглянувшись на пороге. — Сиди пока здесь; вон, можешь запрос на связь завизировать. Если не хочешь лишиться единственного во всём Звёздном Флоте старпома-вулканца, пожелай себе и мне удачи. Да, и не вздумай на столе ничего трогать. К мониторам вообще не лезь. Про мониторы Боунс вряд ли просто так сказал. Оставшись в одиночестве, Джим рушится в кресло за главной панелью и пробует войти. Так и есть, запаролено намертво, а капитанским доступом светиться — потенциальная возможность получить гипо или подзатыльник и недельный бойкот сверху. Джим не за красивые глаза считается уникумом. После взлома теста, рассчитанного на худшую во вселенной напасть — на пытливые кадетские умы — корабельная защита выглядит дряхлым ушатанным заборчиком. Ломай, не хочу: хоть через верх, хоть в обход, хоть вообще сквозь и поперёк. Пальцы привычно бегают по сенсорам, а мысли не менее привычно сливаются от теста к Споку. К первому, блин, офицеру и старшему помощнику. Теперь с цветочками. В смысле, с ханахаки. Чувством вины Джим терзаться не намерен. Готов ещё раз рассудить по справедливости и даже признать, что начал не Спок. Начали оба, причём, не очень хорошо. Если смотреть с точки зрения Спока — хотя, на хрен Спока и его зрение — с любого ракурса выходит, что пару правил с Кобаяши Мару Джим нарушил. Но справедливость, так во всём, верно? Нарушения не настолько глобальные, чтобы устраивать дисциплинарное слушание, грозить исключением из Академии и — до сих пор зло берёт — приплетать героического отца при нехилом скоплении народа. Ладно, если успокоиться и без лирики, то в сухом остатке начало не очень, плюс явный перебор с ответом одной из сторон. Продолжение не лучше. Даже, наверное, хуже — с вулканским нервным захватом и принудительным десантированием на Дельта-Вегу. Ну да, Джим повёл себя не слишком уважительно, пережал на психе, с кем не бывает. А кто не взвился бы? Ну, кроме чёртового Спока, который снова может идти на хрен, потому что сам хорош. Но это выяснилось позже, а на тот момент отправка в капсуле в ледяную пустыню, густо населённую плотоядными хищниками, совершенно точно была неадекватной реакцией. Непропорционально неадекватной. Оба раза. Нет, целых два раза Джим позволил обойтись с собой хуже, чем заслуживал. И что в итоге? В итоге вся команда охренела, пока он проворачивал спасательную операцию ценой кромсания по живому. И ведь вряд ли кто подумал, что выступление Джима на мостике мало чем отличалось от выступления Спока на слушании по тесту. Нет, потом-то стало ясно, что победителей не судят, и что Джим всё сделал правильно. А вот тот факт, что без подачи Спока у Джима язык не повернулся бы… Да что там — просто в голову не влезло бы использовать гибель матери. Вот это так и осталось за кадром. Обменялись, короче. В смысле, обменялись бы. Так нет же. Споку и здесь потребовалось не просто вернуть удар, а разложить и раскатать. Джим прекрасно знает, что такое нехватка кислорода, и какие галлюцинации способен выдать человеческий мозг, лишённый самого необходимого. Атомный стояк даже не самое изысканное, чем чревата человеческая физиология, пока организм цепляется за жизнь. Но ведь не это заставило Спока разжать руку. Тем более, не внезапное прояснение рассудка или присутствие Ухуры, или окрик Сарека. О, Джим хорош во взломах. Не раз и не два просматривал записи; он точно знает, в какой момент Спок ошалел настолько, чтобы прийти в себя, посмотреть, кто перед ним, а потом отпустить. Не менее точно Джим знает, почему чёртов контактный телепат внезапно дрогнул. Покадровое воспроизведение не оставляет иллюзий: папашу тот вообще не слышал, а соображать начал как раз тогда, когда у Джима напрочь рвануло планку. Можно даже не сомневаться, что Спок почувствовал всё — и как Джима повело, и точку, с которой не просто размазало до отключки контроля, а пробило на глюк про хер в заднице, настолько огромный, что упёрся в гланды. Каждый раз, когда Джим вспоминает, как хотел этого — больше Спока, сильнее от Спока и умолять чёртового Спока хрен знает, о чём, ему становится тесно в своей же коже. Самое в этом поганое, что в собственном глюке Джим точно знал, чего и от кого он хочет. Два слова: кислородное голодание. Вот она — граница, через которую уже никогда и никому не переступить. Потому что от Спока в здравом уме никто ничего не захочет. В здравом уме и твёрдом рассудке Джим считает, что это была фигня и галлюцинация — подумаешь, член в заднице — никакой не вопрос доминирования, всего лишь способ получить удовольствие. Даже не самый надёжный. А Спок… чёрт его знает, что считает Спок, может, всерьёз решил, что способен уделать Джима Кирка. Но что-то такое явно имеет в виду — судя по тому, как иногда смотрит. Один-единственный тяжёлый короткий взгляд перед обращением «сэр» — и Джим готов схватиться за фазер. Неважно, что Джим спас планету, неважно, что не раз подтвердил право стать капитаном. Конечно, упоротый глюк среди обломков миллиардов жизней — единственное, что способно определить расстановку сил. Поэтому нужно поправлять, критиковать и наставлять. Со всем показным уважением и добавлением гнусного «сэр». В такие моменты Джим его ненавидит. Реально ненавидит. Но, да — вдохнуть-выдохнуть, сохраняя тот самый здравый ум и твёрдый рассудок — смерти, наверное, всё равно не желает.