Тoo much

На «Энтерпрайз» с Венеры-девятнадцать капитан со старпомом поднимаются последними. Приз зрительских симпатий, к счастью, награда сугубо самодостаточная, в подтверждениях дипломами и разнокалиберными статуэтками не нуждается. Хотя, возможно, что-нибудь тяжёлое Джиму в руках не помешало бы — в переборку со всей дури швырнуть или ещё как-то самореализоваться. — Можно поздравить? — интересуется Боунс, поджидающий прямо в транспортаторной. Просто праздник какой-то. Джим толком материализоваться не успел, а уже поздравления принимает. Фантастика. Нет, мистика. Дело даже не в скорости распространения сплетен, а в отсутствии привычного ехидства пополам с сарказмом. — Утвердительно, — отвечает Спок вместо Джима. — Ваш препарат, доктор МакКой, оказался исключительно полезен. Однако, — он прислушивается к себе и застывает. На скорость мышления Джим жалуется редко, на интуицию — почти никогда. Что бы сейчас здесь ни произошло, видеть ему этого точно не хочется. Хотя сам разрешил и даже обещал пережить. — Идите, коммандер, — приказывает Боунс. Тот исчезает с пугающей скоростью, а Джим берёт Боунса за грудки: — Чем ты его накачал? — Плацебо. Перемещение точно прошло с ошибкой. Иначе как объяснить, что чёртов инопланетный фрукт, тщательно пережёванный и уже двадцать раз переваренный, застревает в горле и встаёт там безумным комом. — Зачем? — безуспешно сглотнув несколько раз, спрашивает Джим. — Я обещал ему сутки, — Боунс стряхивает руки Джима и теснит к выходу. — Он продержался ровно сутки. Понимаешь, что это означает? — Смутно, — признаётся Джим, зацепив плечом по дороге поручень и ругнувшись. — Я тоже. Я врач. Я хирург, а не психиатр, к чёртовой матери, — шипит Боунс в ухо, злобно глянув на крадущегося в транспортаторную энсина. Энсин шарахается и начинает шустрее перебирать ногами. — Тут где-то что-то есть. Если я это нащупаю… — То всё равно не сможешь это вырезать, — отрубает Джим. Снова сглатывает и прикусывает губу. Нет, правда, ему необходимо это сказать. — Боунс, — пытается он, остановившись перед лифтом. — Заткнись, пожалуйста. — У Боунса вытягивается лицо. — Пожалуйста, — повторяет Джим. — Ты должен знать, что ты офигенный врач. Лучший. Боунс моргает, хмуро смотрит в панель и тычет сенсор вызова. — Разумеется, — соглашается он. — Лучший и офигенный, ещё бы ты не оценил. Из процедур могу прописать только больше секса. Джим точно знает, что где-то здесь кроется сарказм. Но слышит только горечь. В каюте капитана поджидает ещё один сюрприз. Можно даже сказать, что наконец-то приз: сообщение от адмирала Пайка — запись, датированная прошлой декадой, где как бы между прочим упоминаются успехи в первой неидеальной миссии. Уж точно получше, чем зрительские симпатии, выстраданные на планете-здравнице при непосредственном участии коммандера. Пару недель назад капитан, скорее всего, забил бы на полагающуюся посту солидность, чтобы отметить, как следует. Сейчас тоже лестно — разумеется — понять, что Пайк настолько в нём не сомневался. Наоборот, так верил, что будучи вне доступа на ближайшие стандартные сутки, заранее записал нечто вроде поощрения. Но лучше бы просто поторопился с выходом в эфир. У капитана «Энтерпрайз» приготовлена речь для вышестоящего руководства, в частности, адмиралов Пайка и Комака. А также документация, в случае правильного наполнения, позволяющая в любой момент проложить курс на Новый Вулкан. Джим не уверен, что в состоянии ждать ещё три смены. Если адмирал Пайк не объявится, заготовленную речь придётся выслушать адмиралу Комаку или любому другому из вышестоящих авторитетов. Плюс Джиму, возможно, не помешает свой медицинский браслет. Споку с Боунсом, вроде как, не жмёт, так почему бы вторую пару не активировать? Пусть дублируется. На случай, если сверхнадёжная первая откажет, а заодно прекратить идиотические сплетни среди экипажа. Серьёзно, достали уже. Парадные тряпки раздражают, инопланетного душа кажется недостаточно. Выбрав более быстрый, ионный, Джим начинает прикидывать, очень ли неправильно будет пожелать собственному кораблю малюсенькую фотонную торпеду в щиты, чтобы шороху навела, но не навредила. И Боунсу — небольшую и аккуратную эпидемию. Нет, не бубонной чумы, достаточно диареи, человек на десять-пятнадцать самых активных сплетников. Не со зла, конечно, а чтобы капитану с начальником СМО было, чем заняться и о чём психовать, кроме чёртовых цветочков. Нынешний старт достался гамма-смене, что означает непременное присутствие на мостике. У гаммы в анамнезе всего два самостоятельных отбытия с орбиты — ну, как самостоятельных — почти. В конце концов, планета уникальная, первое ощутимое достижение, можно сказать. Не приз зрительских симпатий, разумеется, а реальная подвижка в договорённостях, выбитая капитаном лично. Заслуживает, чтобы в экраны помахать, попрощаться. Спок, скорее всего, тоже явится. Наверняка собственное место за консолью займёт: в гамму оно обычно пустует. Так что даже смотреть на него не придётся. Или не явится. Пожалуй, браслет у Боунса нужно потребовать сразу после старта. Только сначала Пайка подомогаться — вдруг к тому времени на связь выйдет. В крайнем случае ностальгией по Споку пошантажировать: всё-таки служили вместе, и Пайк до сих пор считает его лучшим. Стоп. А вдруг это Пайк? Хрен её знает, эту ложную несуществующую вулканскую ханахаки — может, удерживая Спока на Энтерпрайз, они только хуже делают. Значит, связаться с Пайком, намекнуть и посмотреть на реакцию. Хотя, наверное, лучше со Спока начать — он ближе. Или даже с Боунса: Боунс надёжнее. И старшего Спока привлечь, пусть колется, узник, блин, совести и параллельно-временных парадоксов. Но сначала старт. На старте Спок отсутствует. Джим, ещё на мостик не выйдя, знал, что старпома там нет. Почувствовал. Ощутил, как выдранный зуб, дотерзавший до такой степени, что даже удалённым не отпускает — ноет и дёргает откровенно зверски. Весь битый час дёргает, пока Энтерпрайз не уходит в варп и не начинает деформировать пространство по заранее согласованному плану. Следующая цель — Ардента. Очень удачно расположенная в полуторашаговой доступности от Нового Вулкана. А если компания Скотти в содружестве с Чеховым как следует извернутся, то и ближе. Командование должно одобрить. Джим всё предусмотрел — и экономическую, и политическую, и даже научную выгоду, которую обеспечит небольшое отклонение от заданного курса. Плюс тот факт, что Энтерпрайз теперь идёт с опережением официального графика. Пайк, правда, пока всё ещё вне доступа. И Спок засел в собственной каюте, хотя в его распоряжении весь корабль, чтобы пытаться избегать кого угодно. Если сейчас ещё окажется, что и Боунс занят, Джим за себя не ручается. Ему нужен браслет, ему нужно услышать, что это не может быть Пайк, и хотелось бы ещё как-то предупредить насчёт возможности личной беседы со старшим Споком — желательно до того, как Боунс уговорит Чехова броситься под взлетающий шаттл. В первую очередь, конечно, браслет. Джим примерно представляет, как перекосит Боунса в ответ на смелое заявление. Заранее хмыкает, и тут из общего коридора вылетает нечто отчаянное, целеустремлённо проносится безумным вихрем, едва не сбив с ног, а затем испаряется. Судя по звуку, вместе с турболифтом. — Что это было? — интересуется Джим, безошибочно выбрав в качестве эпицентра бессменное обиталище Боунса. — И куда убежало? Боунс стоит у стола, нервным жестом убирает пальцы от губ — ощупывал, что ли? Ни синяка, ни крови, вроде бы, не видно. — Это было Чеховым, — почти обычным голосом поясняет он. — Убежало… страдать, видимо. И снова машинально тянется к губам. На середине движения отдёргивается, всматривается в Джима и отходит за стол. Не садится, оставляет в качестве преграды. — Хочешь сказать, что это не Чехов, — догадывается Джим. Внутри мертвеет, но как-то отдельно — почти не больно. — Что теперь? Боунс дёргает плечом в асимметричном пожатии: — Я больше не пью. Завязал, — поднимает нечитаемый взгляд и колется: — Помнишь, ты отсек заблокировать забыл? Мензурку раскокал? — Джим помнит. До самой смерти не забудет, каким моральным уродом чуть не стал при помощи патентованной херни. — Ну вот Чехов полез уборщикам помогать и порезался, — продолжает Боунс. — Пока я царапину залечивал, наш штатный гений всё по полочкам про ханахаки разложил. Сам допёр, между прочим, я только подтвердил, — он дёргает подбородком и складывает руки на груди. — Не знаю, что на меня нашло, — отводит он взгляд. Джим знает. Джим точно знает, что нашло на Боунса. — В результате Чехов решил, что одного секса мало, — кривится тот. — Романтик, чтоб его. Сконструировал сеанс самогипноза, пошёл, признался Споку в искренней любви и попросил его трахнуть. Боунс всегда умел наорать так, чтобы все в отсеке чувствовали себя виноватыми. За пределами тоже. Зона поражения может иметь радиус до пятисот ярдов, в зависимости от громкости заявлений. Но сейчас Боунс не орёт, орёт Джим — от бессильной злости на себя же: — Какое?! Какое трахнуть?! Ему девятнадцать! — Такое же, как со всеми! — рявкает в ответ Боунс. — Неконтактно-телепатическое. А хоть бы и нет, ему девятнадцать, тут ты прав. Успокойся и вспомни себя, — раздражённо кидает он, снова непроизвольно касаясь губ. Джим внезапно как наяву видит Чехова, сначала кающегося перед Боунсом, а затем заявляющего, что на самом деле влюблён он совсем в другого. Психующего и подтверждающего слова действием. В отчаянии вылетающего из отсека, оставив Боунса ощупывать собственные губы. Кому-то точно пора лечиться электричеством. Похоже, всем, но Джим в этой очереди первый. — Так, где Спок? — отмахавшись от лирики, он шагает к консоли, готовый взломать что угодно прямо сейчас, на глазах у хозяина. К счастью, не требуется. Боунс, как всегда, понимает с полуслова — сначала демонстрирует браслет, а когда Джим кроит скепсис, медицинским доступом запрашивает местонахождение старпома и получает координаты личной каюты. Молча активирует динамик на запрос и прищуривается как обычно, когда мысленно прикидывает список необходимых медикаментов: — Старший офицер коммандер Спок, — Боунс закатывает глаза, когда сигнал проходит, — доложите о самочувствии. Джим чувствует себя отменным придурком, слушая, как фоновый мягкий смех, явно женский, резко обрывается. Разумеется, браслет в норме, а Спок в порядке. Настолько в порядке, чтобы пригласить к себе Нийоту Ухуру. Чисто по-дружески, конечно же. Чехов и его гениальность точно нарвутся на выговор. До каюты Джим добирается, чувствуя себя выжатым изнутри и основательно выполосканным ещё глубже. Пайк вне доступа — не хорошо, но и не плохо, потому что с вдохновенными речами сейчас могло бы и не сложиться. Джим всё ещё не может вспомнить, почему решил не доставать Боунса идеей о новой возможной — невозможной? — влюблённости Спока. Точно так же, как не может понять, почему не приказал Споку явиться в лазарет под чуткое медицинское наблюдение. Хотя Боунс ткнул в тот факт, что приступы после неудачных контактов случаются через более-менее внушительные отрезки времени. Но лично с Джимом, между прочим, Спок обкашлял подушки прямо в процессе. Достаточно, видимо, хреновом, чтобы отреагировать сразу. Дремлет Джим на редкость беспокойно — ворочается, то почти вырубаясь, то вскидываясь. Каждый раз, задрёмывая, он видит Спока, с умным видом изрекающего очередную чудовищную неправильность. О том, что ни в кого не влюблён, или о том, что ему не больно. Ещё мерещится про «эстетически неудовлетворительно» — совсем аут. Всплывая, Джим некоторое время просто валяется и скрипит зубами, пытаясь отдышаться. А потом всё равно отдаёт осточертевшую команду на определение местонахождения чёртова старпома и убеждается, что Спок на месте, у себя в каюте. Спустя ещё некоторое время тормознутая программа-шпион докладывает, что жизненные показатели в норме. Наверное, поэтому, обнаружив Спока совсем не там, где оставлял — не в каюте, а в коридоре, ведущем к одной из смотровых палуб — Джим сначала срывается туда, и только в турболифте, напялив машинально прихваченную футболку, начинает более-менее внятно соображать. Боунса пока тревожить смысла нет, но Джим молодец, что озаботился коммуникатором. Как и одеждой. О, чудо! Свершилось. Он, наконец, капитан даже на автопилоте: подспудно сообразил, что в полуголом виде может вызвать настоящую панику у любого встречного. Спок может быть счастлив — занудные нотации, очевидно, достигли цели. Вот только счастливым Спок не выглядит. Выглядит… как конец света. — Боунс, — вызывает Джим, под гул отъезжающего турбо, не в состоянии отвести взгляд, набрав код ощупью, — Боунс, что с чёртовым браслетом? — идёт, как в сверхтяжёлом скафандре на молекулярных магнитах, подходит ближе и опускается на колени в жёсткую белую массу. Из комма несутся шум и маты. — Отрубил… ся, — хрипло цедит Боунс. — Где, и насколько хреново. Живо! — орёт он, как на одну из своих медсестёр. — Восемнадцатая палуба, — вспоминает Джим, смотрит перед собой: — Цветов не много, горсти примерно три. Может, пять, — Джим кладёт ладонь на шею Споку, — Лежит ничком, кожа тёплая, но я не могу нащупать пульс. Дыхания тоже не улавливаю. — Говори с ним, — приказывает Боунс и отключается, не дав спросить, о чём. О чём говорить со Споком? О том, как безответственно взламывать медицинские браслеты? О том, что если кашляешь цветами, нужно тащиться в медотсек, а не на обзорную палубу? О чём с ним говорить? Что Джим вообще о нём знает? Спок — белое и зелёное со вкусом дождя и металла. Стихи, музыка и танцы по формулам золотого сечения. Идеальная машина для исследований, безжалостного секса, спаррингов, а также наложения взысканий, если потребуется. Плюс корневая система в печени и лепестки-звёзды в лёгких. Для Джима — истошное дискретное желание убрать с глаз долой, чтобы стать, наконец, самим собой, нормальным. И невозможность выпустить из рук. Сделать всё, чтобы Спок просто существовал, хоть где-то. Знать, что с ним всё в порядке, пусть и за миллиард парсеков. А лучше запереть в каюте и приковать наручниками, чтобы уж точно никуда не дёрнулся. Кормить с ладоней, трахать, оставить только себе. Всё то, что совершенно точно не может быть любовью, но именно поэтому она и есть. Ни ярлыка, ни ленточки; накидано, набросано, переплетено и протянуто между. Джим хочет всё увидеть сам. Как Спок на ходу изобретает новый выпад в фехтовании или вальсирует по формуле, как сплетает музыку и слова из ничего в нечто великолепное; как тиранит и пестует своих лаборантов, пока у них из ушей и ноздрей дым не повалит, сам собой складываясь в нужные выводы и готовые данные для диссертаций. — Ты не можешь оставить команду, не имеешь права подвести тех, кому дорог, — уверенно говорит Джим лучшим «капитанским» тоном. На самом деле плевать ему на все нежные чувства в мире — команда переживёт. А вот он… Он даже не знает Спока, успел только понять, что в расчётах тот не ошибается, и трахается, как бог. На миг кажется, что приподнять, тем более перевернуть, не получится; Джим хорошо помнит их первый раз — упёртый, и с мордой в подушку. Но внезапно оказывается, что Спок вполне подъёмный, когда не участвует. И тёплый, даже через одежду тёплый! Интуиция подсказывает, что на спину укладывать нельзя — Спок задохнётся. Здравый смысл твердит, что уже без разницы, поздно; теперь только ждать реанимации и молиться. Джим выбирает третье — прижимает к себе, грудь к груди, нашаривает среди лепестков безвольную ладонь и прикладывает к своей щеке. На самом деле он понятия не имеет, что куда прижимать, чтобы до Спока дошло, что он серьёзно. Вниз Джим смотреть не собирается — сыт по горло рассыпанной по палубе мелкой белёсой пакостью. Поэтому отворачивается и втыкается взглядом в черноту за сверхпрочным стеклом. Господи, Спок. Какой же всё-таки романтик безнадёжный. Влюбился так, что ни себе, ни людям. А на смотровую палубу зачем пошёл? На звёзды полюбоваться? В последний, типа, раз? Опять зло берёт, да такое, что Джим стервенеет и выкладывает, как на духу, хотя, в общем, собирался помягче: — Тебе деваться некуда, ты всё равно меня полюбишь. Слышишь? Просто дай мне немного времени, ты, чёртов непостижимый идеал. Я всё для тебя сделаю. Неважно, кого ты там себе придумал, хоть Пайка, хоть Боунса, да хоть капитана Америку. Никто не сможет любить тебя так, как я. Я тебя даже не понимаю, просто жить без тебя не могу. Имею я право хотя бы узнать? Я хочу знать — почему! Гневный вскрик отдаётся эхом в обоих концах пустого коридора и затихает. Спок не отвечает, зато внезапно делает вдох. Звук жуткий, словно тысяча бабочек одновременно пытаются выбраться на волю из замкнутого пространства. На миг всё тонет в ужасе. Всё. Это всё. Джим нутром, на себе чувствует, как неуничтожимые лепестки разрывают аккуратные пузырьки лёгких. Но — нет, не оно. Спок просто начинает дышать. Спок дышит у него в руках. Вдох-выдох. Ненавязчиво и абсолютно беззвучно. Если бы Джим не вцепился с такой силой, может, и не заметил бы. Он умудряется пропустить момент, когда белизны становится меньше. Кружевное и белое опадает, сдувается, проседает и истончается. Целое мгновение Джим сидит в облаке слабо искрящегося тумана — каждый лепесток, исчезая, стискивается в точку, настолько лёгкую, что искусственная гравитация бессильна удержать их все на палубе; часть всплывает вверх. Из Джима словно выдёргивают каркас. С треском и скрежетом. Или это кровь грохочет в ушах? А, тоже нет — всего лишь носилки дребезжат, и медперсонал топочут по коридору в своих тапочках. Ну пингвины, ни дать, ни взять. — Только не говори, что дёрнул меня, чтобы продемонстрировать, насколько у вас с гоблином всё хорошо! — издали орёт Боунс. — Кто-нибудь, оттащите их друг от друга. Или пусть их, прямо так кладите. Потом в лазарете из шланга разольём. Джим сейчас всех любит, но Боунса немного ненавидит. Чуть-чуть. Хотя ладно, тоже любит, очень сильно. Не так, как Спока, конечно, потому что Спок — это Спок. Как Космос со всеми звёздами. — Слишком, — еле слышно говорит Спок, пытаясь забрать ладонь, которую Джим целует-целует-целует. — Слишком много. Слишком много — чего? Любви много? Счастья? Да, думает Джим, вообще не собираясь отпускать, вжимая в себя, крепче стискивая тонкие пальцы. Да, слишком. Для одного. Для двоих — в самый раз. Fin