Тoo much

Джиму смутно представляется, как Спок берёт его за шею — кажется, так, по некоторым медицинским сведениям, вулканцы представляют телепатический секс. Мысль разочаровывающая и предельно короткая, потому что выпускать Джима из захвата никто не собирается. Примерно краем мозга он помнит, что всё ненастоящее, и нужно хохмить, но всё время давится — стонами, вскриками, когда Спок отстраняет и отводит его руки, не давая коснуться, и вместо этого касается сам. Нет, не касается. То ли гладит, то ли лапает, то ли анатомию и последствия изучает. Джим давно бы ему сказал — если бы мог. Вместо этого почти послушно перемещается на кровать, на серое бордельное покрывало, очень быстро потерявшее гладкость под коленями из-за заляпанности чёрт знает чем, хотя смазку им достать было неоткуда: форменные капитанские штаны остались под стенкой вместе с нижним бельём. Спок, кажется, туда вообще только себя принёс. Плавится всё — кожа, мозг, Спок, растянувшийся перед Джимом. Всё словно в мареве. Наконец-то. Не затылок, не спина, а бездонный вулканский чёрный взгляд, который тоже плавится. Что-то в этом во всём не по плану: не те колени раздвинуты, но это неважно по сравнению с другим — Спок так и не дал ни дотронуться до себя, ни хотя бы посмотреть, с чем предстоит иметь дело. — Смазка, — очень старается выговорить Джим, дёргаясь от очередного несанкционированного, неглубокого, но излишне интимного контакта. Определённо, не по плану, но ладно, тут не до мелочей. — Гх`ртой-ф-вар`л. Вы выпили достаточное количество, — то ли рычит, то ли мурлычет Спок. Джим не знает, что перекатывается там, внутри, в ямке между прямыми зеленоватыми ключицами, но звук скользит сквозь затылок к лопаткам шершавой меховой кистью. Название напитка. Наверное. Плевать. Джим всё равно рассчитывает, что натекло не из него, а из Спока, иначе совсем край. Джим силён для человека, да вообще великолепен, но сейчас у него бёдра ходят ходуном. Это какая-то вулканская хрень или местная, венерианская, потому что он неумолимо съезжает, насаживаясь, не в состоянии удержаться или дать себе время приспособиться или хотя бы прочувствовать. Спок прижимает обе его ладони к собственному горяченному животу — жесткому и неподатливому, как раскалённая на солнце кровля. Джим не удивился бы, зашипи, испаряясь, сорвавшаяся со лба капля пота. Задницу саднит, влага разъедает глаза, Джим дёргает руками, но Спок безжалостен. Спок мягкий и неумолимый, как наручники с меховой оплёткой. Заставляет чувствовать себя чуть ли не изящным — оба запястья легко одной ладонью в захват. Второй ведёт по изгибу поясницы, едва касаясь, лаская, блин. Следующим вдохом Джиму разорвёт грудную клетку, потому что не выдохнуть. Потому что слишком много. — Расслабьтесь, — приказывает Спок. Издевается. Ладонью от талии к ягодицам, поглаживая. Влёгкую так и удерживая другой рукой, не давая нормально взяться хотя бы за себя. Жёстко. — Настойчиво, — эхом недоощущения возражает Спок, заставив стиснуть зубы в попытке не провалиться в глюк, который Джим уже точно ловил. Очень близко. Слишком. Почти дежавю, если бы не жара и не чересчур реальные ощущения, от которых не просто убийственно стоит — от паха до макушки выкручивает, в глазах темнеет. — Ты не заставишь меня просить, — упрямится Джим остатками гордости. — Нет, — подтверждает Спок. Скорее всего, это означает, что просить бесполезно. Догадка смутно оправдана, когда Спок пару раз чересчур уверенно оглаживает член, заставив откровенно поплыть и увидеть звёзды, а затем отпускает и берёт в захват яйца. Джим бессмысленно дёргается, давится очередным вдохом и не может закрыть рот, пока с подбородка не начинает течь и капать прямо на притиснутые к животу руки — запястья Спок так и не выпустил и явно не собирается, хотя у Джима ладони взмокли и скользят. Потом тоже не может; так и бьётся в жёстко фиксированной хватке с качественно подрезанной амплитудой. Спок, ублюдок, держит, на самой грани, не давая сказать, что Джим не способен так кончить — не дано, не умеет. Пока Спок не сдвигает пальцы за мошонку, ритмично надавливая снаружи туда, откуда изнутри безумными волнами уже прёт по всему телу. Доводя до полного бесстыдства, оставляя один вопрос: что круче — вечность на грани оргазма или вечность оргазма. Толком отдышаться и прийти в себя тоже не даёт. Правильно, зачем? Джим уже и так плохо представляет, кто он и где. Зато очень хорошо — с кем. Ведь не успокоится, пока не добьёт до полной отключки: не оргазмами, так ещё чем-нибудь. Смутно помнится, что Спок или вулканцы — нет, всё-таки лично Спок, никогда ничего не делает наполовину. Тёмный, убийственно острый взгляд в подтверждение. Внутренние ощущения туда же. Джим обречённо стонет, чувствуя, как подламываются локти. Либо Спок не кончил, либо Джим здорово просчитался с вулканской анатомией. В любом случае ему даже рухнуть самостоятельно не позволяется — так и не выйдя, зато снова продемонстрировав небо в алмазах, Спок меняет их местами, так что теперь не нужно удерживать себя в вертикальном положении. Заодно руки освобождает, пусть Джим и не особо в состоянии сейчас ими пользоваться. Спок нависает: — Вы хотели мой рот, капитан, — голос настолько низкий, что интонации не улавливаются. Пару вечностей назад — хотел, несомненно. Сейчас… Сейчас Спок перехватывает запястье так, чтобы пальцами Джима пройтись по его же влажному животу. Затем притягивает ко рту, облизывает и всасывает. Ни разу не эрогенная зона. До сих пор — никогда. Джим едва не слепнет, так его кроет. По пальцам, под кожей — к локтю и дальше — прокатывается отголоском запредельно невыносимого, отдаётся в горле и заставляет захлебнуться хрипом. Он только что кончил, в голове и яйцах звенит от пустоты, и он понятия не имеет, что там снова может встать, но по ощущениям, хоть прямо сейчас на второй круг. Ладно. Ладно! Можно признать некоторую справедливость. Уделал — имеет право брать. Хотя Спок и так берёт, не спрашивает. Гладит, как любимое животное, что точно не должно заставлять дрожать от похоти. Снова придерживает запястья, лишая воли к самостоятельности. Джим уже вообще ни черта не понимает. Всё так же, как тогда, на мостике: невозможность двинуться, полная беспомощность, ощущение силы настолько подавляющей, что самые глубинные инстинкты велят сдаваться. И тёмный пылающий взгляд, отбивающий волю к сопротивлению надёжнее, чем обманчиво-мягкая хватка на запястьях. Ну же, хочет сказать Джим. Чего ты ждёшь? Давай, доказывай. Губы у Спока не жёсткие и не злые, поцелуи влажные, жаркие — обнажают, раскрывают, может, чуть шире, чем Джиму привычно — словно убеждают смириться с неизбежным. Спок отстраняется, а Джим невольно тянется следом, ощущая то ли шёпот, то ли чужие мысли. «Жестокий», — тянется в голове тихим низким голосом. — Ласковый, — сам себе противоречит Спок, протолкнув в рот пальцы, гладя изнутри по щеке. Неясно, нежит или пытает, результат всё равно одинаковый. Джима забирает желанием, ему нужно то, что кипит под кожей — сам Спок. И ведь он возьмёт. Споку просто нужно понять, что Джим не из тех, кто готов покорно подыхать от наслаждения. Джим облизывает пальцы, чуть прикусывает напоследок и смотрит сквозь ресницы: — Ну же, Спок, — кое-как выговаривает он: — Это вся твоя настойчивость? А телепатия? Он всегда знал, что когда-нибудь нарвётся. Почему бы не сейчас? Когда Спок резко выдыхает и толкается — в живое и жадное, а Джим даже сдержаться толком не способен, потому что смазки перебор. Нет, он даже отдалённо не понимает, что сделал Спок. Наверное, что-то совсем телепатическое, в чём сам Джим полный ноль. Вообще не представляет, просто чувствует, что сейчас хорошо — снова очень хорошо, почти край. Спок движется, да, но не только в теле, а внутри и глубже. Трахает с оттяжкой. Доливает и добавляет в душу, как в сосуд, и без того доверху наполненный нестерпимо горячим вином. Масло — тоже горячее, не жгучее, скорее плавное и тяжёлое. Карамельный сироп — тёплый и жидкий, вязкий. Колотый лёд, мелкое крошево — обжигающие искры, заставляющие дрожать и вскрикивать. Всё, хватит! Джим переполнен, больше не нужно — чувствуется грань, за которой удовольствие становится невыносимым. Как металлический стержень в члене — Джим знаком с ощущением. До сих пор он считал, что это самое экстремальное, чем можно разнообразить секс. Запредельная интимность вторжения, ментальная пытка, без предупреждения переходящая в сомнительный кайф и обратно. Неуверенное обещание большего, если суметь переступить через болевой порог, и полная невозможность повлиять на происходящее. Оба раза Джим не выдержал. Второй раз вообще едва позволил, почти сразу остановил, и больше не соглашался. В члене нет послушных мышц, которые можно сжать с достаточной силой, если что-то идёт не так. С природными ограничителями против любого рода проникновения ещё хуже. Можно только принимать, ни черта не контролируя. Спок делает то же самое со всем его телом. Только запредельнее, потому что пробуждает ответный голод, глухой и невнятный. Не тактильный; и это не привычный жар с похотью, а что-то более глубокое, болезненно эротичное, настолько желанное, что свои же рефлексы отказывают в запретах. Как восторженно скользить в огненную бездну, не в состоянии управиться ни с собственной массой, ни с гравитацией. — Гаси, Спок, — умоляет Джим, — ты меня сожжёшь. — Нет, — шепчет Спок губами в губы, выцеловывает по щеке к уху. — Здесь даже не половина. Не противься. Впусти. Мышцы, связки — больше не подчиняются. Ненормальная мягкость идёт изнутри, сразу по всему телу, ненавязчиво, неумолимо, интимно и шокирующе. Джим слабеет и подаётся, даже не дрожит, хотя внутри всё ходуном ходит — кровь свободно несётся по венам и мельчайшим капиллярам, ставит дыбом каждый тончайший нервный волосок. Распушённые, как намагниченные, натянутые под самой кожей и намного глубже, все искрят до звона, а Спок скользит и обволакивает. Убеждает. Захватывает. Джим ощущает вибрацию — тягучую и мощную, как от трансформатора под предельно высоким напряжением. Ширящийся ореол, которым неумолимо накрывает, затягивает внутрь. Не просто хорошо, лучше всего. Джим видит чистейшее и полыхающее — то, чему нет названия. Обоняет, может потрогать, попробовать на вкус, даже набрать в лёгкие. В один момент он полон, а в следующий — переполнен настолько, что это полыхающее сначала проступает сквозь поры, затем льётся, а затем свободно хлещет насквозь. Джим уверен, что сквозь него полыхало Споком. Понятно, что идиотизм, но от настолько ненормального кайфа любому бы мозги перекосило. Слегка трясёт, зато внутри ликующе свободно. Словно вечность задыхался в копоти, а затем глотнул чистейшего озона вместе с атомарным кислородом. Или замерз до состояния кубика льда, а теперь попал в тёплую воду. Или втыкал на вечный дождь сквозь заплёванное стекло, а тут преграда исчезла, и до прояснившегося неба снова не дотянуться? Как будто сняли тесную кожу — в той, что по размеру, просторно и прохладно с непривычки. При мысли о том, что Спок всё-таки его растянул, внутри заходится диким ржачем пополам с отдалёнными истеричными хохотками. Пока горячая ладонь не ложится на спину между лопаток. Неожиданно, но не внезапно. Наверное, снова телепатия, ведь отрубиться и уснуть сразу из дрожи невозможно. По крайней мере, раньше Джиму никогда не удавалось. К объявлению итогов соревнования Джим слегка опаздывает — спецом дождался, пока Спок удалится, чтобы без помех перетряхнуть все простыни, покрывала и подушки. До балдахина с пола вообще не дотянуться, но Джим на всякий случай тычет в него одной из самых устрашающих секс-игрушек. Лепестков нет, надёжного повода для радости — тоже. Но всё-таки… всё-таки? К тому же, Боунс так на связь и не вышел. Молчит браслетик? Душ в местном роскошном борделе откровенно убогий, хоть и с лёгким целебным эффектом. Наклониться за форменными штанами капитану удаётся почти без матов. Пробелы в выражениях Джим восполняет, когда садится, чтобы надеть, а после придумывает пару новых, когда понимает, что нужно ещё встать и идти. Для начала — назад в банкетный зал. Под мраморные своды Джим входит в сопровождении трансляции отрывка из чьего-то сольного выступления. Голый секс — крики, стоны и мольбы — без переводчика понятный на любом наречии. Появления капитана «Энтерпрайз», к счастью, никто особо не замечает: все поглощены сопутствующей речью комментатора. Кроме, конечно, Спока, который явно ждал появления «партнёра». Даже место приберёг. Последний раз не от ярости или бешенства Джим краснел… сам не вспомнит, когда. Сейчас тем более не намерен — было бы, с чего. Лавирует между аборигенами, почти не ощущая не-запахов, и аккуратно присаживается рядом со Споком. Мог бы — вальяжно обрушился, но жестковата лавочка. Переводчик настроен более-менее качественно. С приглушёнными бессвязными воплями не справляется, зато ясно, что комментатор ведёт речь о призе зрительских симпатий. А затем Джим слышит э-т-о: «Спо-о-ок», — голос не его, не его интонации, это ни разу вообще не он. — Я сплю, — шепчет Джим и щиплет Спока чуть выше локтя. Ткань незнакомая — точно не капитанская форменка, и боли от щипка не ощущается. — Просто сон, — убеждается он. Спок смотрит, как наяву — словно перед ним досадное недоразумение: — Возможно, вам следовало ущипнуть себя, капитан, — указывает он под аккомпанемент совсем уж нечеловечески хриплых стонов. По банкетному залу пробегает одобрительный гул; Джим падает лицом в сложенные на столе руки: — Спок, у тебя запасного фазера не найдётся? — отчаянно бубнит он, не особо рассчитывая, что его услышат. — На Венере-девятнадцать запрещена высадка с фазерами, — напоминает Спок. — Мне только на один выстрел, пожалуйста! — Лучше попробуйте местные фрукты, — предлагает Спок. — По вкусу напоминает яблоки, которые вы предпочитаете. Джим чуть поворачивается, открывает один глаз и видит перед собой бледно-сизый шарик, больше всего похожий на порядком подгнивший микро-абрикос. Спок держит его за хвостик двумя пальцами. Вообще, выглядит так, словно коммандер всерьёз собрался покормить капитана из рук. — Я не сплю. Я всё ещё под наркотой, — доходит, наконец, до Джима. — Спок, скажи, я же был под наркотой? Спок смотрит почти понимающе: — Вы были подо мной, — негромко, но отчётливо констатирует он. От шока у Джима отвисает челюсть. Спок явно толкует жест по-своему и вкладывает ягоду в приоткрытый рот. — О, яблочки! — радостно восклицает Чехов, возникнув непонятно откуда и тесня Спока с другой стороны. Спок как раз успел взяться за новый черенок, и Чехов, нимало не смущаясь, обхватывает коммандерское запястье и тянет к себе. — Vkusnyatina, — комментирует он с набитым ртом, нагло всосав чёртову абрикосину. — А вы знали, что селекцию изобрёл простой русский дедушка по фамилии Мичурин? — облизывается и явно всем видом намекает, что не против добавки. Спок садится прямее и придвигает Чехову всё блюдо разом. У Джима в глазах темнеет от ярости: — Что, Спок, приманиваешь следующий объект? — шипит он, надеясь, что улыбка выглядит естественной. Для Чехова, разумеется, который наверняка даже отдалённо не представляет, на что способен в постели их старший офицер. Рыцарь, блин, монашеского облика. Глаза бы не смотрели. С противоположной стороны зала к столику подбирается Сулу. Так сосредоточен на неуловимом Чехове, за которым велено приглядывать, что Джима со Споком замечает не сразу. Зато когда замечает, насмешливо качает головой и кривит рожу — мол, фу, капитан, все ноты фальшивые. — Ваше предположение основано на опыте, — так же понижает голос Спок. Неясно, вопрос задаёт или соглашается. – Эмоционально ориентированные расы так поступают. Считается благородным закончить с одной особью, перед тем как перейти к другой. — А. Ну, со мной ты явно закончил, трахнул всеми возможными способами, — отмахивается Джим, сообразив, что раз главный засранец в лице Хикару ни черта не поверил, то остальные точно решат, что лажа. — Нет. — В тоне Спока — отголоски прошлой ночи. У Джима неожиданно перехватывает горло: — Что? — кое-как выкашливает он в стол перед собой. Просто, чтобы что-нибудь сказать. — Не всеми, — безучастно информирует Спок. — Что? — переспрашивает Джим уже совсем осознанно. — Вы бы сказали, даже не начал, — Спок отворачивается к неотвратимо настроенному на общение Чехову. И к подоспевшему с издевательскими поздравлениями Сулу. Косточки в «яблочке» отсутствуют, поэтому Джим не ломает себе зуб и не давится насмерть ни отсутствующей косточкой, ни потенциально отломанным зубом. Вот просто ради интереса. Что ещё можно сделать? Трахнуть в спинной мозг? В головной? Да вперёд, он всё равно давно не работает как положено. Бешеный шквал, живущий внутри, в последнее время слегка поулёгшийся, взрывается чем-то новым, по ощущениям — более опасным.