Тяжёлая кровь

Вокруг всё белое, и не как в больнице. Почему-то Юнхо уже вечность кажется, что это не больница. Глаза слипаются от плёнки и густой слизи, по уголкам глаз застыло что-то красноватое, до чего он не может дотянуться. Он из последних сил щёлкает ресницами, и мир трескается. Белый потолок в мелкую пульсирующую сеточку трещин, как старая эмаль ванны, что стучит в такт с ударами где-то в глубине черепа. Как горизонтальная линия в этом белом безразличии, он до сих пор неудобно лежит, но осознание тому приходит не сразу. Он лежит на чём-то твёрдом, холодном, к чему прилипла спина и дёргается с ритмичным мокрым звуком. Пока сознание плавает в формалине, отчётливо ощущается жжение в левом боку, столь тянущее, липкое, глубокое, будто под рёбрами забыли раскалённый кирпич и теперь он медленно остывает, прожигая всё на своём пути. Он пытается опустить взгляд и видит своё тело. Бледное полотно, разрисованное синими, фиолетовыми, жёлтыми пятнами цвета гниющих фруктов кажется ему совершенно чужим и незнакомым. На груди корка запёкшейся коричневой слизи, тянущаяся откуда-то с живота или даже ниже, там невидно. Он не понимает, кровь ли это или гной. Обе субстанции смешались, превратившись в третью — вязкую и противную. Вымученно моргнув после странного толчка, Юнхо отклоняет податливую голову вбок и замечает чужую руку, упёршуюся в кафель рядом с его головой и дрожащую от усилия. Кисть настолько костлявая, что сухожилия выпирают. И вдруг он понимает, что жжение в боку от движения. Что-то движется внутри, твёрдое и живое входит и выходит с тревожной хлюпающей неторопливостью. Он поднимает глаза выше, едва не закатывая их в мозг, и видит нависшее над ним тело, точнее сказать, смутную тень, поглощающую всю белизну этого безвыходного места. Юнхо не хочет глядеть вниз, откуда происходит движение, и задумчиво скользит взглядом вверх, к груди, к шее, к лицу. Лицо залито потом, отчего отдельные капли стекают по виску, падают вниз, на его грудь, смешиваясь с коркой. Лицо напряжено от концентрации, а из приоткрытого рта вырывается прерывистое дыхание. Тень над ним с широко раскрытыми глазами, которые смотрят сквозь него, в стену, в никуда — в какую-то внутреннюю точку, где нет ни белого кафеля, ни запаха, ни хлюпающего звука. Этот равнодушный взгляд пугает Юнхо больше всего, потому что в нём нет ничего человеческого. Внезапно движение внутри ускоряется, вместе с тем отвратительное хлюпанье совсем близко становится громче, и жжение превращается в острую, рвущую боль. Каждая фрикция теперь как удар тупым ножом, вставленным в уже открытую рану, пытаясь войти поглубже, расширить, присоединиться к органам. Он открывает рот, чтобы закричать, но из горла вырывается лишь сиплый хрип, будто лёгкие набиты мокрой шерстью. Чужое лицо над ним искажается. Концентрация лопается, как мыльный пузырь. Глаза закатываются, показывая белки, прорезанные красными нитями. Тонкие губы растягиваются в оскал, обнажая сцепленные зубы. Этот некто сверху весь напрягается, замирает на миг, впиваясь пальцами в плечи так, что ногти вгрызаются в кожу, оставляя полумесяцы багровых отметин, и потом выдыхает в изнеможении с судорожным толчком. Моментально жжение под рёбрами сменяется отвратительным ощущением, в горящую, порванную плоть вливается липкая жидкость и затекает в щели, в разрывы тканей, смешиваясь с кровью и сукровицей, и создавая внутри него чудовищный бульон. Чужое тело обмякает, тяжело рухнув на него и загнанно дыша на ухо, и как бы Юнхо ни пытался выразить протест хотя бы пальцем, хотя бы стоном, он лежит, не в силах пошевелиться, чувствуя, как тёплое семя медленно вытекает из раны на его боку, стекая по ребрам, смачивая кафель под ним. Незнакомец вынимает окровавленный член из сочащейся дыры и с силой давит на виднеющееся треснувшее ребро, чтобы вызвать невыносимую, внутреннюю боль и хруст, который отзовётся в зубах, наблюдая за трясущимся в агонии телом с любопытством как у ребёнка, раздавившего жука и рассматривающего его внутренности. Изо рта Юнхо выходит розоватая пена, смешанная с кровью от прикушенного языка и слизью, и пузырится на засохших от спермы губах и подбородке с каждым хриплым выдохом. Зажмурившись, он превращает боль в свистящую быструю линия, мгновенно разветвляющуюся по всему телу, обращая конечности в деревянные поленья, которые кто-то бьёт раскалённой кочергой изнутри. — Ты снова здесь, — бьёт по ушам голос. — Я уже закопал тебя три раза в саду своей памяти. Но ты прорастаешь, Юнхо. Юнхо — его имя? Звучит как прозвище для лабораторной крысы. Он пытается ответить, но язык, нет, одеревеневший кусок мяса не слушается и из горла выходит только влажный всхлип, похожий на кипение густой грязи. На губах чувствуется солёный привкус от спешащей куда-то мутной жижи, пахнущей железом и испорченным молоком. Он понимает, что плачет. Слёзы сами текут из глаз, без его воли, по вискам, вливаясь в волосы, смешиваясь со всеми возможными жидкостями, что побывали на его лице. Незнакомец наблюдает за этим и липким от пота и крови пальцем касается мокрой щеки, собирая влагу, после чего подносит к своим губам и облизывает. — Солёные, как всегда. Как море, которое ты так хотел увидеть. Он отстраняется, садясь на кафеле рядом, и смотрит, как тот лежит, обнажённый, изувеченный, с лужей, медленно растекающейся из разворошенной раны, хмыкая: — Ты не помнишь. Опять. Каждый раз одно и то же. Ты открываешь глаза, и в них пустота, и мне приходится начинать сначала. Мужчина театрально цокает со вздохом, что Юнхо аж морщится от столь громкого звука в этой всепроницаемой тишине. Пульс в голове и на кончиках пальцев и то бьётся тише. — Меня зовут Хонджун, — он указывает на себя пальцем, однако для бредящего Юнхо это выглядит как мутное пятно перед глазами. — Запомни, это важно. Хотя бы на сегодня. Ты мой, что тоже важно. И я работаю, ищу. Юнхо пытается заставить сжавшийся в глубинах черепной коробки от насилия мозг работать. Что он ищет? В этой развороченной плоти, в этой смеси крови и спермы, в этих синяках, похожих на могильные цветы? — Что?.. — удаётся выдавить наконец одно разбитое слово. Хонджун наклоняется ближе, и теперь в его глазах виден холодный блеск. — Дверь, Юнхо. Дверь в комнату, где ты прячешь всё, что делает тебя тобой. Там, где не больно, где тихо, где нет этого белого света и этого запаха, — он вдыхает полной грудью и искажается в сладострастной гримасе. — О, запах. Чувствуешь? Это твой страх, Юнхо. Он вытекает из тебя вместе со всем остальным дерьмом. Он проводит языком по губам, словно пробуя вкус воздуха. — Я был внутри. Снова, — и кивает в сторону раны. — Искал, копал. Но там только плоть, только мышцы, рёбра, горячая тьма. Где она, Юнхо? Где твоя душа? В каком кармане этого разодранного мешка ты её спрятал? Юнхо смотрит на него, а в глазах только немой ужас. Он ничего не понимает: ни про какие двери, ни про какие души. С ним говорят на другом языке. — Я… не знаю… — шепчет он. Хонджун смеётся, разводя руками. — Конечно, не знаешь. Ты никогда не знаешь. Но она там, я чувствую. Лампы на потолке кажутся одним слепым белым солнцем в отдельной вселенной, и Хонджун двигается между ними, отбрасывая тени, прилипающие к коже холодными полосками, и Юнхо пытается сжаться, но тело теперь действительно мешок с костями, перевязанный горячими, мокрыми лентами боли. Каждое движение отзывается хрустом, гулом, рычанием в местах, о которых он даже не подозревал. Он не может отползти, не может ничего. Густой цемент, залитый в череп, посылает команды, но ноги не шевелятся, ведь между ними кроваво-красный, пульсирующий туман, из которого периодически выстреливает молния, ударяющая прямо в позвоночник и рассыпающаяся по рёбрам фейерверком из осколков стекла. Хонджун опускается на колени и нажимает на место чуть выше паха, и всё перед глазами Юнхо взрывается чёрно-белыми пятнами. Боль уже снаружи обволакивает его целиком. Он чувствует, как что-то рвётся внутри метафизически — лопается тонкая плёнка, отделяющая его от повторения кошмара, и он проваливается в него глубже. В глотку затекает что-то солёное и металлическое. Он давится, и изо рта выплёскивается новая порция розовой пены, с нитями тёмно-красного. Она падает на его грудь, на ту самую корку, и начинает медленно разъедать её, размягчать, превращая в кашу. — Тише, — Хонджуна едва слышно в этой воображаемой яме. — Не дёргайся. Ты всё портишь. Липкие пальцы опускаются ниже, где царит ощущение постоянного разрыва, рана, которая никогда не затягивается, потому что её снова и снова развёртывают, растягивают, рвут на части, пытая распухшие и воспалённые ткани до состояния сырого фарша. Юнхо не помнит, что там было. Его насиловали много раз, и везде, куда только можно было протиснуться — тело помнит то, что забыл разум. Помнит только бесконечные вторжения. Там теперь постоянно мокро от крови, от слизи, от чего-то прозрачного и едкого, что льётся изнутри, словно сами внутренности пытаются вытечь наружу, чтобы сбежать. Хонджун прикасается к тошнотворно выглядящему и пахнущему входу каким-то холодным, тонким предметом. Возможно, это рукоять того же самого ножа, или же его остриё. Он вводит его, вращает, вкручивает в мясистую рану, будто лампочку в патрон, и боль вспыхивает ослепительно бело-жёлтым светом, который прожигает мозг. Юнхо издаёт звук, похожий на скрип ржавой петли, и выгибается дугой, но Хонджун кладёт ему на живот свободную руку и прижимает его к полу с пренебрежительной силой. — Здесь, — бормочет Хонджун, продолжая своё действо, — здесь должен быть короткий проход в самое нутро. Где ты прячешь тишину, Юнхо? Где она свернулась клубком? Юнхо не понимает этих слов. Они разбиваются о его потрясённое сознание, точно волны о скалу, оставляя только мокрый шум. Обрывки смысла смиренно тонут. Звуки складываются в картины: длинный, тёмный туннель, выстланный скользкой, розовой плотью, и в его конце маленький, твёрдый комок. Это и есть он? Его тишина? Душа? Он хочет, чтобы Хонджун нашёл её и забрал, чтобы всё закончилось, чтобы наконец срастись с бетоном. Металл вновь натыкается на пустоту. Хонджун замирает, делая резкий взмах ножом внутри, что заметно на впалом животе, который грозятся вспороть, и наклоняется ближе, выдыхая на грязное лицо Юнхо. — Пусто, — с досадой объявляет он. — Снова пусто. Как будто кто-то уже выскоблил всё дочиста. Кто, Юнхо? Кто был здесь до меня? Ты сам? Юнхо молчит, а его веки как в приступе дрожат. Трещины на потолке движутся, ползут, как черви, и складываются в острые узоры, в страшные лица, в иероглифы боли. Помимо кромсающего лезвия, он слабо чувствует рвущееся на свободу, тягучее содержимое кишечника, пахнущее гнилью, разложением, смертью, что идёт изнутри его самого, и представляет, как ему завяжут узлом отрезок кишки, выведенный насильно наружу, как бантик на подарке. Хонджун вынимает инструмент вместе с кусочками слизистой, розовыми клочьями, нитями чего-то тёмного, рассматривает их, поднося к глазам, и затем бросает на пол с лёгким шлепком. — Ты испортился, — говорит он без осуждения. — Прогнил. Скоро ты станешь полым. И тогда… тогда я смогу залезть в тебя целиком. Он снова протягивает руку и кладёт ладонь на бледную грудь Юнхо, чуть левее центра, ощущая ландшафт из шрамов и свежих разрывов. Организм тщетно пытался зашить, затянуть, зарубцевать. Но швы, сделанные грубыми нитками или, хуже того, просто сведённые края раны, расходятся. Под пальцами Хонджуна одна из таких ран — длинная, рваная, идущая от ключицы вниз, к рёбрам, начинает сочиться. — А здесь, — говорит Хонджун, — здесь сердце бьётся. Бьётся так быстро. Ты боишься? Или это я заставляю его биться так, а, Юнхо? Юнхо опять забыл своё имя. Короткие ногти входят в края раны, поддевая загрубевшую кожу, и приподнимают её. Юнхо вздрагивает от расступившегося в голове тумана, на секунду возвращаясь к реальности белой комнаты, холодного кафеля, собственного тела, превращённого в кусок мяса на разделочном столе. Он видит лицо Хонджуна вблизи, тёмные круги под глазами, тонкие морщинки у губ, расширенные зрачки, поглотившие радужку. — Когда-нибудь, — мечтает Хонджун вслух, — я разрежу тебя здесь, раздвину рёбра и возьму твоё сердце в ладони. Оно будет тёплым, будет биться. И я спрошу его. Спрошу, где она. Может быть, оно знает. Может быть, оно проглотило её, чтобы спрятать. Пальцы входят глубже. Что-то громко хрустит — может быть, засохшая корочка, а может, что-то под ней. Из раны хлещет более тёмная кровь, как из опрокинутого кувшина, заливая грудь, живот, смешиваясь с другими жидкостями. Юнхо перестаёт дышать, ведь весь воздух застревает в сухом горле, и на долю секунды цепляется за тепло своей жизни, утекающей бесследно. И в этот момент его охватывает странное, извращённое облегчение. Скоро конец, он истечёт, станет холодным, и тогда Хонджун отстанет, перестанет искать то, чего нет. Но Хонджун отрывает пальцы и облизывает кровь с тыльной стороны ладони, кривясь в отвращении. — Горькая, — произносит он. — Твоя кровь стала горькой, Юнхо, от страха и отчаяния. Ты отравляешь сам себя. Юнхо вдруг делает прерывистый вдох и ощущает холод на вскрытой вздымающейся груди. Он лежит и смотрит в потолок. Трещины снова замерли. Боль утихает в фоновый гул, пока внизу напрягающегося живота не начинает нарастать новая, тупая, распирающая боль. Это газы не могут найти выхода и раздувают его изнутри, как воздушный шар. Ещё немного, и он лопнет, и всё, что внутри, вывалится наружу. Он буквально ждёт этого. Хонджун останавливается рядом с его головой и звонко бьёт по лицу. — Ты уходишь, — причитает он, хмурясь. — Туда, куда я не могу дотянуться. Это нечестно, Юнхо. Ты прячешься. Вернись! Однако Юнхо уже слишком далеко. Он там, в глубине себя, в той самой комнате, которую отчаянно ищет Хонджун. В ней нет ничего: ни мебели, ни окон, ни дверей. Только белые стены и тишина. Эта тишина звенит в ушах, как высокочастотный писк, и не затихает ни на минуту. И он понимает, что это и есть он. И Хонджун колотится в стены, пытаясь выломать дверь, которой нет. И от этого понимания на него накатывает волна такого вселенского, леденящего ужаса, что боль отступает. Ужас от самого себя и невыносимой пустоты. Ему хочется закричать, но в рот снова кончили. Юнхо встречается с глазами Хонджуна. В его тёмных глазах он вдруг видит то же самое. Такой же ужас, такую же пустоту. Хонджун не ищет его душу. Он ищет свою. И ему кажется, что она, как заражённый орган, была пересажена в Юнхо, что она живёт где-то внутри этого изуродованного тела. И чтобы вернуть её, нужно разрезать, разорвать, перерыть всё. — Ты… зря стараешься, — хрипит Юнхо. — Ничего нет. На бесстрастном лице Хонджуна мелькает что-то похожее на растерянность. — Нет, — парирует он твёрдо. — Ты лжёшь. Ты прячешь её от меня. Прячешь в самом глубоком месте, куда даже ты сам не доберёшься. А я доберусь. Он отпускает голову Юнхо и идёт к углу комнаты, где стоит какой-то ржавый ящик, принимаясь в нём копошиться. Юнхо лежит и смотрит, как взявшаяся из ниоткуда тряпка на груди и ранее служившая его парадной рубашкой, медленно пропитывается кровью, становясь тяжёлой, тёплой, живой, словно вот-вот отрастит ноги и убежит исполнять его несбывшиеся мечты о счастливом будущем. Жизнь уходит из него по капле. вызывая вместо смерти медленное превращение в неодушевлённый предмет, в кусок мяса, в пол. Он хочет стать полом — холодным, твёрдым, безразличным полом, чтобы по нему ходили, чтобы на него лили, чтобы он больше ничего не чувствовал. Хонджун возвращается с изогнутым, ржавым и шершавым на ощупь стержнем с зазубренным концом, что блестит тускло под ядовитым светом ламп, и садится на корточки у его бёдер, касаясь истерзанного, исполосованного ножом члена Юнхо, будто пытаясь привести его в чувство. Юнхо этого даже не чувствует. Хонджун переворачивает его на живот грубо, одной рукой, с хрустом непослушных суставов. Свежая рана на груди прилипает к кафелю с блевотным чавкающим звуком. Юнхо падает лицом в противную лужу мочи, в которой плавают кусочки его плоти, пахнущую сладковато-медовым от спермы и тухло-металлическим от сепсиса, и одним заплывшим глазом видит в сантиметре от своего лица засохший бурый брызг, похожий на карту неведомого континента. Руки лежат как плети, пальцы слегка подёргиваются, посылая в мозг слабые, искажённые сигналы. Пальцы Хонджуна скользят по позвоночнику Юнхо, ощупывая позвонки один за другим, как клавиши на расстроенном пианино. Он ищет конкретное место и находит участок где-то ниже этой широкой спины, останавливаясь на одном, самом выпуклом позвонке, который уже смещён, подвывихнут от прошлых «сеансов». — Здесь, — гремит он и больно давит. — Центральный узел. Если выбить дверь здесь… может, все замки откроются. Он приставляет зазубренный конец стержня к коже над позвонком, и от этого прикосновения по спине Юнхо пробегает мелкая судорога. Он пытается отодвинуться, но тело не слушается, будучи прикованным к кафелю тяжестью, болью, параличом. Хонджун не спешит. — Тут должна быть дверь. Где ты прячешь то, что делает тебя тобой. Где ключ? Юнхо шевелит губами. Воздух с трудом проходит через гортань, сдавленную страхом. — Ключ… ты его… проглотил. Он у тебя в животе… звенит… когда ты ходишь… Хонджун хмурится и резко наклоняется ближе, замирая в сантиметрах от лица Юнхо. — Что? Что ты сказал? Повтори! Но Юнхо уже не может. Стержень в руке Хонджуна начинает двигаться для морального давления, острым концом упираясь в позвонок. Хонджун переносит на него вес своего тела медленно и неотвратимо. Юнхо задерживает дыхание. Весь мир сужается до одной точки в спине. Металл продавливает кожу, скользит по кости, ищет щель, промежуток между позвонками. — Я… ничего не нашел внутри, — сквозь стиснутые зубы говорит Хонджун, продолжая давить. — Там пусто. Я копал и копал… но там только ты. Только эта плоть. Юнхо не кричит, потому что нет воздуха и лёгкие давно сжались в два комка мокрой ваты. Он только видит тень на стене, и та, копируя своего владельца, замахивается. И он думает о бетоне. О холодной, твёрдой, непробиваемой поверхности. «Стань полом. Стань полом. Стань..!» Следует влажный удар тупого металла, вминающегося в живое мясо, дробящего кость, вбивающего позвонок глубже, туда, где ему не место. Боль не приходит сразу. Сначала приходит шок и выжигает мысли, образы, страх, после чего накатывает цунами. Оно идёт из точки удара, растекаясь по нервным магистралям с такой скоростью, что тело не успевает среагировать. Оно просто вздрагивает всем существом неконтролируемым спазмом. Уничтоженное тело выгибается в неестественной дуге. Голова запрокидывается и так же быстро с силой бьётся лбом о кафель. Из горла вырывается сиплый вой. Кишечник и мочевой пузырь опорожняются мгновенно, и отвратительная вонь заполняет пространство вокруг. Центр катастрофы в позвоночнике — оттуда исходит вибрация, дробящая измученное сознание на осколки. Правая нога Юнхо дёргается, как плавник, обмякает и замирает навсегда, будто её отрезали и выбросили за дверь этой белой комнаты. Та же участь постигает правую руку. Она лежит с растопыренными пальцами без ощущения холодного мокрого кафеля под ладонью. Левая сторона ещё работает и бьётся в конвульсиях, мышцы сводит судорога, но он чувствует её, а ещё мерзость под щекой и как по левой ноге пробегают мурашки дикого страха. Глаза закатываются, открывая поле битвы, по которому бегут световые зайцы, вспышки, искры — олицетворение того, как нервная система проецирует свой агонизирующий крик прямо на сетчатку. Хонджун выдёргивает стержень, на зазубренном конце которого весит крошечный кусочек чего-то розового, желеобразного, напоминающего межпозвонковый диск. Он фыркает и поворачивается к бьющемуся в беззвучной икоте Юнхо. — Где… — хрипит Хонджун и тоже тяжело дышит, отражая отчаяние и ярость заместо триумфа. — Где твоя душа? Отдай мне её! Юнхо пытается ответить, пока изо рта течёт слюна, смешанная с кровью и пеной. Он собирает последние остатки того, что когда-то было разумом, и смотрит на левый карман потрёпанных брюк Хонджуна. Там что-то бугрится. — Она… — каждое слово даётся невероятным усилием, — у тебя… в кармане. С ключами… Ты положил её… месяц назад… и забыл. Хонджун замирает в недоумении, опуская руку с окровавленным стержнем, и с механической скованностью переводит взгляд на правый карман. Выражение его лица теряет всякую осмысленность. Ярость, отчаяние, холодная расчётливость — всё это стекает, оставляя после себя голую, сырую пустоту. Он выглядит потерянным, как ребенок, который только что осознал, что всё это время держал в руке ответ, но был слишком слеп, чтобы это увидеть. Ржавый металл падает на кафель с противным лязгом, отскакивает и успокаивается рядом с розовым желеобразным клочком, вырванным из позвоночника. Хонджун переворачивает Юнхо на спину, и гулкий удар отзывается во всём хрупком каркасе, в раздробленных рёбрах, в смещённом позвоночнике. Он лежит, смотрит в белый плывущий потолок, будто смотрит на него со дна мутного пруда. Ниже пояса мёртвая зона. Он разделён пополам. Верхняя половина всё ещё чувствует боль, страх, холод. Нижняя — просто груда мяса, пришитая к нему. Хонджун стоит над этим, заслоняя свет, и спешно засовывает пальцы в карман. На испачканной въевшейся грязью и свежей кровью Юнхо ладони лежит маленький, согнутый, почти чёрный от времени и ржавчины железный значок в виде гитары. Он смотрит на него и вдруг начинает надтреснуто, истерически смеяться, поднимая глаза на Юнхо. — Это… — он давится смехом. — Это от твоей дурацкой сумки. Помнишь? Ты его оторвал… сказал, что он уродливый. А я… я подобрал, как дурак. Он говорит, но Юнхо не слышит. Слова доносятся обрывками, сквозь гул в ушах и вой собственной крови. Картинки вспыхивают и гаснут в разбитом сознании: мимолётный проблеск жёлтого света, неоновые вывески, смех, который не болит, морозный запах улицы. И этот значок. Он царапал палец. Хонджун тотчас перестаёт смеяться, сжимает кулак так сильно, что острый край впивается ему в ладонь, и с тихим рычанием швыряет его в Юнхо. Значок летит медленно, вращаясь в воздухе, и попадает Юнхо в зияющую рану на груди, застревая там, цепляясь за рваный край плоти. Холодный металл вонзается в открытую, полуживую ткань. Хонджун встаёт и шатается, как пьяный. Его глаза блуждают по белой комнате, по пятнам на стенах, по лужам на полу, по телу Юнхо, которое теперь больше похоже на груду мокрого тряпья и разбитого мяса, чем на человека. Во взгляде нет больше ни ярости, ни любопытства, ни отчаяния. Есть только глубокая усталость, что всё было зря. Он подходит к углу, где стоит ржавое, помятое ведро. Оно тяжёлое. На дне что-то плещется и перекатывается с глухим стуком. Юнхо на мгновение думает, что там его мозг. Юнхо смотрит на потолок, но видит уже не трещины, а абсолютную, чистую, безразличную белизну. Он чувствует холод значка в самой большой разорванной ране, чувствует, как левая нога перестаёт дёргаться, чувствует, как дыхание становится всё реже, всё глубже. Шаги возвращаются, и Хонджун держит ведро в обеих руках, стоя так, что его лицо скрыто в тени. Он смотрит не на Юнхо — куда-то поверх него, в ту точку на стене, где когда-то, может быть, висела картина или зеркало. — Я принёс тебя, — говорит он монотонно. — Что осталось. Перемешал с водой, чтобы не разлетелось. И поднимает ведро. Тяжёлый взгляд впивается в лицо Юнхо в последний миг перед тем, как всё скроет поток, и видит не кровавое месиво, не груду мяса и даже не пустую оболочку. Он видит лицо, которое помнит, то лицо с фотографии. Всё, что сделали с ним за эти бесконечные дни, лишь грязные мазки поверх оригинала. Волосы, когда-то мягкие и тёмные, слиплись в засаленные пряди, прилипшие ко лбу и вискам, пропитанные потом, кровью и гниющим семенем. На коже проступили фиолетовые и жёлтые тени, впали щёки. Губы, потрескавшиеся и опухшие, приоткрыты в вечном крике, из которого уже не выходит звук, только тонкая струйка розовой пены, пульсирующая в такт последним ударам сердца. Но в глазах — в этих остекленевших, затуманенных, уставившихся в белый потолок глазах, Хонджун на долю секунды ловит отражение чего-то, что было раньше, а именно неизбывную, детскую печаль, что была в них в тот вечер на промёрзшей улице, когда Юнхо, смеясь, оторвал дурацкий значок и бросил его в сугроб, а Хонджун позже, когда все разошлись, откопал его и спрятал в карман, как тайну, как обещание, как начало чего-то, что должно было стать больше, чем это. Сейчас это лишь бледная проекция из плоти, изуродованная синяками, ссадинами, запёкшейся кровью у носа и на подбородке. Но этого мига достаточно. Достаточно, чтобы вспомнить морозный воздух, хруст снега под ботинками, жёлтый свет фонаря и смех. То лицо было живым и принадлежало человеку, но никак не этому… объекту на полу. Ведро переворачивается. Сначала Юнхо чувствует землистый, сладковато-гнилостный запах мокрой золы, смешанной с чем-то химическим, что пахнет дешевым мылом и ржавыми трубами. Затем становится тепло. Густая зернистая масса выливается на его лицо, обволакивает, затекает в уши, заглушая последние звуки — собственное хрипение, мерное капанье воды, тяжёлое дыхание Хонджуна. Она набивается в нос, перекрывая воздух, и Юнхо рефлекторно пытается вдохнуть и втягивает в себя кашеобразную жижу. Она застревает давящим комом в горле, трахее, и заливает глаза. Мир мгновенно гаснет серой пеленой. Свет ламп тускнеет, расплывается, растворяется во тьме. Мокрый пепел. Он успел понять. Пепел от чего-то сожжённого. От книг? От одежды? От воспоминаний? От них самих? Юнхо считывает только текстуру из мелких крупинок, смешанных будто с разведёнными клеем. И тяжесть. Она давит на голову, на грудь, на все тело. Кажется, будто на него насыпали целую гору земли, похоронив заживо. Тяжесть пригвождает его к кафелю, вдавливает в него, стирает границу между его телом и холодным полом. Желание исполняется — он действительно становится полом. Хонджун отходит, роняет пустое ведро, и оно с глухим лязгом катится по кафелю. Он стоит, сгорбившись, посреди белой комнаты, и зовёт некого Юнхо.