Net léift, mee éiwegkeet

Дождь хлестал по тонированным стеклам лимузина, превращая ночной Сеул в размытое полотно из бликов и теней. Внутри пахло кожей, дорогим виски и ледяным молчанием. Мин Юнги смотрел в окно, не видя ничего. Его пальцы, длинные и с тонкими, но цепкими суставами, медленно сжимались в кулак на коленях черного смокинга. Каждая мышца в его теле была напряжена до предела, будто готовясь к бою, а не к свадьбе. «Свадьбе». Горькая усмешка исказила его изысканные губы. Какое лицемерное слово для этой сделки. Родители сидели напротив, избегая его взгляда. Отец, обычно непоколебимый патриарх клана Мин, нервно покручивал дорогую сигарету, так и не решившись закурить. Мать, в платье от кутюр, стискивала жемчужное колье, будто четки. Они продали его. Нет, даже не продали – обменяли, как партию акций, на финансовую инъекцию и доступ к сети влияния семьи Чон. И все из-за их слепой, глупой веры в устаревшие анализы, показавшие омегу. Они готовились отдать покорного сына, наследника-омегу, в плодовитый брак властному альфе Чон Чонгуку. А вместо этого привели в дом другого альфу. Открытие было подобно взрыву. Скандал, разбитая посуда, крики. Но контракт уже был подписан. Отступать было позже, чем никогда. Чонгук, к его дьявольскому удивлению и садистскому удовольствию, только рассмеялся, узнав правду. «Еще интереснее», – сказал он тогда, его низкий голос, полный густых, как патока, интонаций, прозвучал как приговор. Два альфы в одном браке. Это была не любовная история, а минное поле. Лимузин остановился перед огромной частной резиденцией Чонов, больше похожей на музей современного искусства – холодные бетонные плоскости, панорамное остекление, резкие линии. Здесь не будет белых голубей и лепестков роз. Здесь будет обмен клятвами, похожими на объявление войны. Церемония была короткой, приватной и до жути бездушной. В просторном зале с видом на город собралось меньше тридцати человек – только ключевые для бизнеса лица. Воздух был густ от запаха денег, лицемерия и легкого, едва уловимого страха. Юнги стоял прямо, его осанка – прямая линия непокорности. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд человека рядом. Чон Чонгук был воплощением дьявольской притягательности. Высокий, с плечами, которые казались еще шире в идеально сидящем смокинге. Его темные волосы были небрежно откинуты со лба, открывая острые скулы и густые брови. Но главное – это глаза. Темные, почти черные, они излучали хищную, абсолютную уверенность. Он улыбался, но это не достигало глаз. Это был оскал волка, который уже загнал добычу в угол. Он произносил слова клятвы, глядя не на священника, а на Юнги. Каждая фраза звучала как скрытая угроза: «…обещаю хранить тебя в богатстве и в бедности…» – его взгляд скользнул по безупречному крою смокинга Юнги, «…в болезни и в здравии…» – в глазах мелькнула насмешка, будто он знал, что Юнги никогда не позволит себе показать слабость. Юнги отвечал тем же ледяным, монотонным голосом, впиваясь взглядом в точку над правым плечом Чонгука. Его обещания звучали как зачитывание пунктов контракта о поглощении. Когда пришло время поцелуя, в зале повисла напряженная тишина. Чонгук наклонился, его рука грубо обхватила затылок Юнги, не оставляя шанса отстраниться. Это не был поцелуй. Это была демонстрация владения. Губы Чонгука были жесткими, требовательными, в них не было ни капли нежности, только холодный огонь обладания. Юнги не ответил, но и не отпрянул. Он позволил этому случиться, его собственные губы оставались сомкнутыми и безжизненными, его серебристо-стальные глаза были широко открыты и смотрели прямо в темные глаза мужа, излучая такую ненависть, что, казалось, воздух между ними трещал от статики. Прием проходил в соседнем зале. Шампанское лилось рекой, но новоиспеченные супруги не участвовали в лицемерных тостах. Чонгук, расстегнув несколько пуговиц на рубашке и наливая себе второй бокал виски за вечер, стоял у окна, окруженный стайкой подхалимов. Он громко смеялся, его жесты были размашисты и уверенны. Время от времени он бросал взгляд через комнату на Юнги, будто проверял, на месте ли его новая собственность. Юнги нашел временное убежище на террасе для курящих. Дождь уже прекратился, оставив после себя холодную, промозглую сырость. Он прислонился к перилам, достал из внутреннего кармана смокинга тонкую серебряную сигаретную пачку и зажигалку. Его движения были точными, почти механическими. Он прикурил, сделав первую глубокую затяжку, позволив едкому дыму заполнить легкие. Никотин, острый и знакомый, притупил острейшие грани ярости, загнав ее глубже, внутрь, где она медленно кипела, как магма. — Нашел свой способ праздновать, дорогой супруг? Голос за спиной заставил его вздрогнуть,но он не обернулся. Чонгук вышел на террасу, захлопнув за собой тяжелую стеклянную дверь, заглушив звуки музыки и смеха. Он подошел вплотную, нарушая личное пространство. От него пахло дорогим виски, дорогим парфюмом и чистой, неразбавленной властью. — Я праздную тем, что держусь подальше от тебя, – холодно бросил Юнги, выпуская струйку дыма в ночной воздух. Чонгук усмехнулся, забрав у него из пальцев сигарету и затянувшись сам. Его губы коснулись того места, где только что были губы Юнги. – Неласково. Мы же мужья. Должны познакомиться поближе. — Контракт не обязывает к фамильярностям, – Юнги повернулся к нему, и в свете, падающем из зала, его лицо казалось высеченным из мрамора. — Ты получил свою сделку. Имя, связи, видимость. Я получил отсрочку для семьи. На этом можно закончить наши контакты на сегодня. — О, нет, – Чонгук швырнул недокуренную сигарету в мокрую темноту и наступил еще ближе, загораживая ему путь к отступлению. Его рука с бокалом опустилась, и он свободной ладонью грубо схватил Юнги за подбородок, заставив того смотреть на себя. — Контракт обязывает ко всему, что я захочу. Ты думал, я просто повешу на стенку красивую картинку с другим альфой? Ты – вызов. А я обожаю вызовы ломать. Его пальцы впивались в кожу. Боль была острой, унизительной. Юнги не дрогнул. Он поднял руку и с такой силой сбил руку Чонгука, что бокал вылетел из его пальцев и разбился о каменный пол террасы с громким, пронзительным звоном. — Не трогай меня. В глазах Чонгука вспыхнул настоящий, дикий огонь. Не гнев, а что-то более темное, более пьянящее – азарт. Он засмеялся, низко и тихо. — Хорошо. Очень хорошо. Стальные нервы, как и обещали. Он оглядел Юнги с ног до головы, будто оценивая бойцовского пса. — Знаешь, что будет дальше? — Я предполагаю, что что-то примитивно-животное, чтобы доказать свое доминирование, – язвительно ответил Юнги, хотя его сердце бешено колотилось в груди. Он ненавидел эту физиологическую реакцию, этот предательский выброс адреналина. — Умно. Но скучно, – Чонгук покачал головой. — Нет, мой холодный, упрямый муж. Сегодня мы просто пойдем в нашу общую спальню. А там посмотрим, как долго продержится тщательно выстроенная стена отстраненности. Он повернулся и ушел, оставив Юнги одного в холодной ночи с гулким звоном разбитого стекла в ушах и леденящим предчувствием в груди. Их апартаменты занимали целое крыло на верхнем этаже. Это был не дом, а выставка современного искусства, где все было белым, черным, стальным и невыносимо пустым. В спальне стояла одна гигантская кровать, похожая на жертвенный алтарь. Чонгук вошел первым, сбросил смокинг на пол, затем рубашку. Его тело было воплощением грубой силы – рельефные мышцы, шрамы, о которых Юнги предпочитал не думать. Он подошел к мини-бару, налил два бокала виски и протянул один Юнги. — Выпьешь? Чтобы было проще. Юнги принял бокал, но не сделал ни глотка. Он поставил его на тумбу. — Я не нуждаюсь в опьянении, чтобы вынести это. — «Это», – передразнил его Чонгук, осушив свой бокал залпом. — Ты говоришь о брачной ночи, как о казни. — Для меня так оно и есть. Чонгук подошел к нему, медленно, как хищник. Он выхватил бокал из рук Юнги и отшвырнул его в сторону. Потом обхватил его за талию, притянув к себе так резко, что у Юнги перехватило дыхание. Их тела столкнулись – горячее, твердое, агрессивное против напряженного, готового к сопротивлению. — Тогда постарайся получить от этого удовольствие, – прошептал Чонгук ему в губы, и в его словах не было ни нежности, ни просьбы. Это был приказ. То, что последовало, нельзя было назвать любовью. Это была битва, перенесенная в постель. Борьба за контроль, за каждый вздох, за каждый сантиметр пространства. Чонгук был жестоким завоевателем, а Юнги – непокоренной крепостью, которая отказывалась пасть, даже когда стены уже были разрушены. Боль перемешивалась с невыносимым, запретным физиологическим откликом, гнев – с ошеломляющей интенсивностью ощущений. Юнги молчал, кусая губу до крови, его пальцы впивались в спину Чонгука, оставляя на кровавой черте царапины, не в объятиях, а в попытке оттолкнуть. Чонгук же, наоборот, был голосен – он шептал на ухо колкости, похвалы, требовал подчинения, смеялся над его молчаливым сопротивлением, которое с каждым моментом становилось все более хрупким. Когда все закончилось, в комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием. Чонгук поднялся с кровати, как будто только что закончил интенсивную тренировку, и направился в душ без единого слова. Юнги лежал на спине, глядя в потолок. Его тело ныло, ум был опустошен, а душа разорвана в клочья. Он чувствовал запах их смешавшегося пота, крови, дорогого постельного белья и чего-то нового, тревожного – запах Чонгука, который теперь, казалось, пропитал его насквозь. Ненависть пылала в нем чистым, ясным пламенем. Но в самом ее центре, в самом глубоком и темном ядре, тлела искра чего-то иного. Что-то опасное, живое и горячее, что он отказывался признавать. Звук льющейся воды из душа был похож на отдаленный водопад. Юнги медленно поднялся. Его взгляд упал на смятую простыню, на пятно крови – его крови. Он подошел к панорамному окну, обхватив себя голыми руками. Город внизу сиял, холодный и безразличный. Он проиграл этот раунд. Но война только началась. Чон Чонгук хотел сломать его? Что ж, он скоро узнает, что Мин Юнги сделан не из хрупкого стекла, а из закаленной стали. И сталь может быть холодной, острой и смертельно опасной. А где-то в подсознании, в том месте, куда он боялся заглядывать, шевельнулась мысль: огонь, который плавит сталь, – он ведь тоже бывает разным. Иногда разрушающим. А иногда – тем, что придает форму. Но это было уже завтра. А сегодня оставались только боль, гнев и отголоски чужого, властного дыхания на своей коже. И странное, непереносимое понимание, что ничего уже не будет прежним. Никогда.