Net léift, mee éiwegkeet

Рассвет застал Юнги стоящим у того же панорамного окна. Он не сомкнул глаз ни на минуту. Тело ломило, каждый мускул кричал о вчерашнем насилии, а в душе бушевал ураган из ярости, унижения и чего-то невыразимо постыдного — физиологической памяти, от которой его тошнило. Он принял ледяной душ на рассвете, скреб кожу до красноты, пытаясь смыть запах Чонгука, его прикосновения, само его существование. Но некоторые вещи впитываются глубже эпидермиса. Дверь из гардеробной открылась, и в комнату вошел Чонгук. Безупречно одетый в темно-серый костюм, пахнущий древесным одеколоном и свежей бритвой. Он выглядел отдохнувшим, довольным, будто провел ночь в спа-отеле, а не в жестокой схватке за доминирование. Его взгляд скользнул по фигуре Юнги, закутанной в просторный черный халат, и остановился на синяке у запястья — отпечатке его пальцев. — Не выспался? – его голос был спокоен, почти ласков, что прозвучало опаснее любого крика. Он подошел к мини-бару, налил эспрессо из машины, не предлагая Юнги. — Прекрасно выспался, – солгал Юнги, голос его был хриплым от бессонницы и сдерживаемых эмоций. Он повернулся, встречая взгляд мужа. — Благодаря твоему молчаливому уходу в душ. Очень внимательно с твоей стороны. Чонгук улыбнулся, сделав глоток кофе. — Не за что. Я ценю чистоту. И тишину. Надеюсь, ты усвоил правила игры. — Твои правила меня не интересуют. — Ошибаешься. Они теперь – твой новый закон. Как и я, – он поставил чашку. — Завтрак внизу через двадцать минут. Не опаздывай. Отец любит пунктуальность. Он вышел, оставив за собой шлейф аромата власти и полного самообладания. Юнги сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала думать. Помогала планировать. Кухня была просторной и ледяной, как склеп. Длинный черный мраморный стол, стулья из холодной стали. За ним сидел отец Чонгука, Чон Мёнхун, читая финансовые отчеты на планшете. Мать, элегантная и безжизненная, как фарфоровая кукла, помешивала ложкой в чашке с чаем. Чонгук уже сидел, развернув газету. Юнги вошел ровно через двадцать минут. Он был одет в простые, но безупречно сидящие черные брюки и белую рубашку с высоким воротником, скрывающим следы на шее. Его волосы были убраны назад, лицо – непроницаемой маской. Он кивнул в сторону «родителей» и сел напротив Чонгука. — Доброе утро, – сказал он, и его голос прозвучал четко, холодно, без тени подобострастия. Мёнхун оторвался от планшета, оценивающе взглянув на него. — Присаживайся. Надеюсь, ты привыкаешь к нашему дому. — Привыкаю к обстоятельствам, – поправил его Юнги, принимая из рук слуги чашку черного кофе. В воздухе повисло напряжение. Чонгук за газетой усмехнулся. Завтрак проходил в гробовом молчании, прерываемом лишь звоном приборов. Юнги почти ничего не ел. Он наблюдал. Изучал. Слуга, подававший тосты, слегка дрожал, когда Чонгук протягивал руку за бокалом сока. Мать не поднимала глаз со своей тарелки. Отец излучал холодную, отстраненную власть. Это была не семья. Это был совет директоров тюремного блока. — Чонгук, сегодня совещание по слиянию с «Ханёль Групп» в одиннадцать, – сказал Мёнхун, не глядя на сына. — Ты возглавишь. Возьми его с собой. – Он кивнул в сторону Юнги. — Пусть посмотрит, как работает реальный бизнес, а не те детские проекты, которые курировал твой отец. Оскорбление было намеренным и точным. Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодок ярости, но его лицо не дрогнуло. — Я знаком с файлами по слиянию, – сказал он спокойно. — У меня есть несколько замечаний по Due Diligence. Кажется, вы упустили некоторые долговые обязательства «Ханёль» через их дочерние компании на Кайманах. Наступила тишина. Мёнхун медленно поднял на него глаза. Чонгук опустил газету. — И откуда тебе это знать? – мягко спросил Чонгук. Слишком мягко. — Потому что я не провожу ночи, ломая людей, а утра – читая газеты, – ответил Юнги, делая глоток кофе. Его взгляд был стальным. — Я изучаю. Всегда. Это то, что спасло моего отца от полного банкротства. И то, что сделало меня ценным активом в этой сделке. Помнишь? Чонгук откинулся на спинку стула, и в его глазах вспыхнул тот же азарт, что и вчера на террасе. Он засмеялся, коротко и резко. — Ценный актив. Мне нравится. Хорошо. Поедешь с нами. И покажешь нам эти замечания.

***

Совещание проходило в небоскребе в центре Сеула. Атмосфера в лифте на верхний этаж была такой же ледяной, как и за завтраком. Чонгук стоял, засунув руки в карманы, глядя на меняющиеся цифры этажей. Он не смотрел на Юнги, но все его внимание было приковано к нему, как радар. — Если ты хоть на слово, на одно слово, выбьешься из строя и поставишь под угрозу эту сделку, – тихо, чтобы не слышал водитель, произнес Чонгук. — Я не просто сломаю тебя ночью. Я уничтожу остатки того, что ты называешь своей семьей. Твой отец будет мыть сортиры в порту Инчхона. Понятно? Юнги посмотрел на свое отражение в полированных дверях лифта. — Угрозы – оружие слабых, которые боятся, что их план может быть раскрыт, – сказал он так же тихо. — Молчи и наблюдай. Он вышел из лифта первым. В переговорной комнате, залитой светом и видом на город, за столом уже сидели представители «Ханёль». Юнги занял место чуть позади и сбоку от Чонгука, как и положено «молодому супругу» без официальной должности. Он молчал почти час, слушая, как Чонгук, харизматичный и безжалостный, ведет переговоры, срезая условия, давя на слабые места. Он был великолепен в своем роде. И абсолютно беспощаден. И тогда, когда речь зашла о гарантиях по долгам, Юнги мягко кашлянул. Все взгляды обратились к нему. — Прошу прощения, – сказал он, его голос был тихим, но четким. — Я лишь хотел уточнить пункт 4.3 приложения о взаимных обязательствах. Там, кажется, не указаны обязательства дочерней компании «Ханёль Кайман Инвестментс». Или я что-то упустил? Лицо главы делегации «Ханёль» побелело. В комнате стало тихо. Чонгук медленно повернул голову к Юнги, его взгляд был непроницаем. Затем он снова посмотрел на оппонента и улыбнулся – широко, дружелюбно и смертельно опасно. — Да, мой муж обладает удивительной внимательностью к деталям. Видимо, нам нужно пересмотреть этот пункт. И, пожалуй, общий размер компенсации. Раз уж некоторые обязательства были забыты. Два часа спустя они вышли из здания с условиями, на 15% выгоднее первоначальных. В лимузине по дороге домой царила тишина. Чонгук налил виски, предложил бокал Юнги. Тот на этот раз принял его. Пальцы их соприкоснулись на секунду – сухие, холодные. — Зачем? – спросил Чонгук, глядя в бокал. — Зачем ты это сделал? Ты мог унизить меня, позволив им провести нас. — Я не работаю на поражение, – отрезал Юнги, сделав глоток. Алкоголь жёг горло, согревая изнутри. — Даже на твоё. Сегодня твоя победа – это моя победа. Наш контракт, помнишь? Мы – единый фронт для внешнего мира. А внутри… – он повернулся к Чонгуку, и в его серебристых глазах впервые вспыхнул открытый, неметаллический огонь вызова, — Внутри я буду использовать каждую твою слабость, каждую твою ошибку, чтобы однажды перестать быть активом. И стать твоим паритетным партнером. Или твоим крахом. Чонгук замер, затем медленно, очень медленно улыбнулся. Это была не улыбка победителя. Это была улыбка человека, который наконец-то увидел не бездушную куклу и не сломленную жертву, а настоящего противника. Достойного. — О, дорогой муж, – прошептал он, и в его голосе прозвучала почти искренняя теплота, от которой стало еще страшнее. — Ты только что сделал эту игру в тысячу раз интереснее. Добро пожаловать в ад. Надеюсь, тебе понравится жар. Они допили виски в молчании, каждый погруженный в свои мысли. Вражда никуда не делась. Она стала глубже, тоньше, опаснее. В ней появился новый элемент – неуважительное, ядовитое признание силы друг в друге. И где-то в самой глубине, под толщей льда и ненависти, начало пульсировать нечто новое. Темное, магнитное, невероятно опасное. Притяжение, которое сильнее отвращения. Начало пути, где граница между враждой и страстью была тоньше лезвия бритвы, а падение в любовь могло оказаться страшнее любого ненавистного союза по расчету. А за окном снова пошел дождь, смывая дневную грязь города, но не в силах смыть грязь их союза. Только отполировать ее до зловещего блеска.

***

Прошла неделя. Семь дней ледяных завтраков, молчаливых ужинов и ночей, которые для Юнги превратились в изощренную пытку. Чонгук не просто требовал своего супружеского «права» — он превращал это в ритуал унижения. Каждый вечер он приходил в их общую спальню с видом хозяина, инспектирующего собственность. Он не торопился, растягивая момент, наблюдая, как напрягаются мышцы на спине Юнги, стоящего у того же проклятого окна. — Не надевай халат сегодня, — приказывал он, наливая виски. — Он скрывает слишком многое. Юнги игнорировал его. Игнорировал до тех пор, пока Чонгук не подходил сзади и не срывал ткань грубым рывком. Борьба была молчаливой, жестокой и абсолютно предсказуемой в своем исходе. Чонгук был сильнее, напористее, и он получал садистское удовольствие, преодолевая сопротивление, которое с каждым днем становилось все более отчаянным, но не менее яростным. Но Юнги учился. Он понял, что прямая конфронтация ночью только разжигает Чонгука. Нужно было бить в другом месте. Днем. Он погрузился в работу. Не ту показную, для галочки, а в реальную аналитику по слияниям и поглощениям семьи Чон. Он находил слабые места, ошибки менеджеров, упущенные возможности. И не просто находил. Он оформлял их в лаконичные отчеты и отправлял напрямую Чон Мёнхуну, в обход Чонгука. Первый такой отчет пришел через три дня после совещания с «Ханёль». Ответа не последовало. Но на следующем ужине Мёнхун, не поднимая глаз от супа, бросил: — Чонгук, кажется, твои люди упустили налоговые риски по немецкому активу. Исправь. Чонгук медленно перевел взгляд на Юнги, сидевшего с невозмутимым видом. В его глазах вспыхнуло холодное пламя. Он кивнул отцу. — Конечно. Это была первая микроскопическая трещина в его абсолютном контроле. И Юнги решил расширить ее. Он потребовал собственный кабинет. Не угол в библиотеке, а отдельное помещение с компьютером и доступом к внутренней сети. Чонгук отказал, естественно. Тогда Юнги просто перестал появляться в общих зонах днем. Его нашли в пустующей комнате для гостей на дальнем конце крыла, сидящим на полу с ноутбуком, подключенным к Wi-Fi через собственный модем. Он работал над чем-то своим, не связанным с делами Чонов. Это был молчаливый бунт. Вызов. Чонгук ворвался туда вечером, после того как отец вскользь поинтересовался, «чем занимается твой муж, что его никогда не видно». — Ты думаешь, детские саботики что-то изменят? — спросил Чонгук, хлопнув дверью. Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны, в глазах — опасный блеск. — Это не саботаж, — спокойно ответил Юнги, не отрываясь от экрана. — Это установление границ. Ты владеешь моим телом по контракту. Но не моим умом. И не моим временем. Чонгук засмеялся, но смех был беззвучным, лишь плечи вздрогнули. — Милый, я владею всем, что находится в этих стенах. Включая воздух, которым ты дышишь. — Тогда задуши меня, — резко поднял глаза Юнги. Взгляд его был острым, как скальпель. — Или заставь силой таскать за собой по всем комнатам. Но каждый раз, когда ты это делаешь, ты признаешь, что не можешь контролировать меня иначе. Это делает тебя слабее в моих глазах. И, думаю, в глазах твоего отца. Он произнес это тихо, но каждое слово било точно в цель. Чонгук замер. Ярость, чистая и первобытная, исказила его черты. Он сделал шаг вперед, и Юнги инстинктивно отпрянул к стене. Но удара не последовало. Вместо этого Чонгук резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки слетела хрустальная безделушка и разбилась вдребезги. На следующую ночь Чонгук пришел поздно, от него пахло виски и дорогими сигарами. Он был в ярости, но ярости холодной, расчетливой. Он не стал бороться. Он просто приказал. — Ложись. Юнги стоял, сжимая в руке тяжелую стеклянную пепельницу, как дубинку. — Нет. Чонгук медленно расстегнул ремень. — Я не буду спрашивать дважды. И тогда Юнги сделал то, чего не делал никогда. Он заговорил, и голос его дрогнул — не от страха, а от предельного, запредельного отвращения. — Каждый раз, когда ты это делаешь, я вижу не сильного альфу. Я вижу испуганного мальчика, который пытается доказать что-то миру, ломая того, кто слабее физически. Ты хочешь сломать меня? Уже сломал. Поздравляю. Теперь у тебя есть сломанная игрушка, которая ненавидит тешь до каждой клетки. Наслаждайся. Он бросил пепельницу на ковер — не в него, а просто бросил. И повернулся к окну, демонстративно отвернувшись. Его сердце колотилось как бешеное, а в горле стоял ком. Это был рискованный шаг. Оскорбление альфы в самой его сути. Тишина за спиной была оглушительной. Потом он услышал, как Чонгук медленно застегнул ремень. Шаги. И хлопок двери. Больше он той ночью не приходил. На следующее утро Юнги, с тёмными кругами под глазами, но с прямым взглядом, объявил за завтраком: — Я переезжаю в восточное крыло. В комнату с синим кабинетом. Чон Мёнхун поднял бровь. Чонгук, режущий стейк, даже не дрогнул. — И с какой стати? — спросила мать, впервые за неделю проявив интерес. — Потому что наш союз должен быть деловым, а не фарсом брачной ночи, повторяющейся каждый день, — холодно сказал Юнги. — Это повысит мою продуктивность. И, думаю, снизит общую... напряженность. Он смотрел на Чонгука. Тот медленно пережевывал стейк, положил нож и вилку, вытер губы салфеткой. — Деловые партнеры не сбегают в другие комнаты, — мягко произнес он. — Они решают вопросы лицом к лицу. — Я не сбегаю. Я перемещаю ресурс в более подходящее место, — парировал Юнги, используя деловой жаргон, который так любил Мёнхун. — Если ты уверен в своей правоте, то мое местоположение для сна не должно иметь значения. Или имеет? Вызов висел в воздухе. Мёнхун смотрел на сына с любопытством. Чонгук улыбнулся. Это была худшая из его улыбок. — Конечно. Переезжай. Надеюсь, тебе понравится одиночество. И он разрешил это. Не потому, что сдался. А потому, что понял: ломать упрямство Юнги грубой силой — тупик. Нужна другая тактика. И Чонгук всегда был стратегом. Восточное крыло было холодным и пыльным. Комната с синим кабинетом оказалась просторной, но заброшенной. Юнги приказал принести свою одежду, компьютер, книги. Он сам вытер пыль, застелил кровать. Это было его маленькое завоевание. Пирамида из стекла и стали, в которой он запирался каждую ночь. Первую ночь в одиночестве он проспал как убитый, несмотря на звенящую тишину. А через несколько дней была та самая встреча. Благотворительный гала-ужин в отеле. Показательное выступление для высшего света. «Молодые, прекрасные и успешные» Чон Чонгук и Мин Юнги. Юнги ненавидел каждую секунду. Он стоял рядом с Чонгуком в идеально подогнанном смокинге, с стеклянной улыбкой на лице, в то время как тот непринужденно общался, смеялся, раздавал обещания о пожертвованиях. Он был в своей стихии: центр внимания, магнит, к которому липли взгляды. И к которому липли люди. Одна из них — наследница крупной сети отелей, сочная, самоуверенная омега, чей запах сладкого миндаля и дерзости разливался вокруг нее волнами. Она подошла к Чонгуку под предлогом обсуждения совместного проекта. Но её взгляд, томный и оценивающий, её рука, легонько касавшаяся его предплечья, говорили о другом. — Господин Чонгук, мы так давно не виделись, — томно произнесла она, игнорируя Юнги, будто его не существовало. — Вы как всегда неподражаемы. Ваша последняя сделка... это было гениально. Мой отец до сих пор под впечатлением. — Твой отец всегда ценил решительность, — улыбнулся Чонгук, его взгляд скользнул по её лицу, потом, на мгновение, встретился с взглядом Юнги. В нём читалось наслаждение ситуацией. — Решительность — да. Но и... страсть, — она наклонилась чуть ближе, понизив голос. Юнги, стоявший в полушаге, слышал каждое слово. — Говорят, вы получаете именно то, что хотите. Не важно, что или кто на вашем пути. Чонгук засмеялся, не отрицая. Он позволил ей говорить, позволял касаться себя. Это был тест. Явный и отвратительный. Он смотрел на Юнги, ожидая реакции — ревности, гнева, вызова. Юнги почувствовал, как что-то холодное и тяжелое сжалось у него в груди. Это не была ревность. Это было что-то более острое и горькое — презрение. К ней. К нему. К этому фарсу. К самому себе, потому что внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он видел, как пальцы женщины скользнули по лацкану пиджака Чонгука. Слышал её смущенный смешок. Видел, как Чонгук наклонил голову, чтобы лучше расслышать её шепот, и его взгляд при этом был прикован к Юнги, полный ожидания и... торжества. И тогда Юнги просто... развернулся и ушел. Без слова, без взгляда, без каких-либо объяснений. Он прошел через зал, мимо удивленных лиц, вышел в холодный ночной воздух веранды, где курили одинокие гости. Его руки дрожали. Он судорожно достал сигарету, пытаясь зажечь её, но зажигалка выскальзывала из пальцев. Зачем? Почему ты ушел? Ты же хотел показать ему свое равнодушие! Ты должен был остаться и смотреть с ледяным презрением! А ты сбежал, как обиженный ребенок! Мысли бились в его голове, как пойманные птицы. Он закурил, глубоко затянувшись. Горький дым смешался с холодным воздухом. Он не ревновал. Нет. Это было что-то иное. Это было чувство глубокого осквернения. Внезапное, ясное понимание, что даже будучи врагами, даже ненавидя друг друга, они были связаны чем-то грязным, интимным и чудовищно личным. И вид того, как кто-то другой так легко пытается вторгнуться в это поле брани, вызывал не ревность, а яростное, животное желание защитить свою территорию. Даже если эта территория — ад, в котором он томился. Он не услышал шагов, но почувствовал знакомое присутствие. Чонгук вышел на веранду, один. Его лицо было не читаемо. — Глубокомысленный побег, — произнес он. Юнги не обернулся. — Мне стало скучно. И противно. — От её запаха? Или от моего поведения? — От осознания, что ты настолько жаден до внимания, что позволяешь себя трогать первой попавшейся ищечке, лишь чтобы спровоцировать меня. Чонгук подошел вплотную. От него пахло виски и тем же сладким миндалем, что и от неё. Юнги почувствовал тошноту. — Сработало? — тихо спросил Чонгук. Юнги наконец повернулся к нему. Глаза его горели в темноте. — Сработало то, что я еще раз убедился: ты — порча. И я не хочу быть рядом, когда ты разлагаешь всё, к чему прикасаешься. В том числе и себя. Он бросил сигарету и пошел обратно в зал, оставив Чонгука одного. Но в ту ночь, вернувшись в свою комнату в восточном крыле и заперев дверь на ключ (новый, который он выпросил у управляющего), Юнги долго стоял под ледяным душем. Он скреб кожу, пытаясь стереть не только запах чужих духов, но и тот странный, режущий след, который оставило в нем это событие. Он оттолкнул Чонгука. Добился отдельной комнаты. Выиграл битву. Но почему же тогда эта победа отдавала такой горечью? И почему образ той женщины, касающейся его мужа, вызывал не просто отвращение, а слепую, бессмысленную ярость, от которой хотелось бить кулаками в стены? Внизу, в главной спальне, Чонгук стоял у бара, разминая в руках хрустальный стакан. На его лице не было торжества. Была холодная, сосредоточенная задумчивость. Он видел, как дрогнули ресницы Юнги, прежде чем тот развернулся. Видел тень боли, промелькнувшую в стальных глазах. Это не было равнодушием. Это была рана. И он, Чон Чонгук, который всегда брал то, что хотел силой, вдруг понял, что следующую победу придется одерживать иначе. Потому что сломать дух — одно. А заставить этот дух, эту сталь, обратиться к тебе, даже в ненависти, но страстно и безраздельно — совсем другое. Игра только начиналась. И ставки внезапно выросли.